Home О проекте Кабинет Главная страница сайта
 

Тойнби Арнольд Джозеф. Статьи из книги 'Цивилизация перед судом истории'

МОЙ ВЗГЛЯД НА ИСТОРИЮ

Мой взгляд на историю является сам по себе крошечным отрезком истории; при этом в основном истории других людей, а не моей собственной, ибо жизненный труд ученого состоит в том, чтобы добавить свой кувшин воды в великую и все расширяющуюся реку познания, которую питает вода из бесчисленного множества подобных кувшинов. Для того чтобы мое индивидуальное видение истории было в какой-либо степени поучительным и действительно просвещало, оно должно быть представлено в полном объеме, включая самые его истоки, развитие, влияние социальной среды и личного окружения.

Существует множество углов зрения, под которыми человеческий разум вглядывается во Вселенную. Почему я именно историк, а не философ или физик? По той же самой причине, благодаря которой я пью чай или кофе без сахара. Привычки эти сформировались в раннем возрасте под влиянием моей матери. Я историк, ибо моя мать была историком; в то же время я сознаю, что моя школа отличается от ее школы. Почему же я не воспринял взгляды моей матери буквально?

Во-первых, потому, что я принадлежал к другому поколению и мои взгляды и убеждения еще не установились твердо к тому времени, когда история взяла за горло мое поколение в 1914 году; во-вторых, потому, что мое образование оказалось более консервативным, нежели у моей матери. Моя мать принадлежала к первому в Англии поколению женщин, получивших университетское образование, и именно поэтому им преподнесли самые передовые по тому времени знания по западной истории, в которой национальная история Англии занимала главенствующее место. Ее сын еще мальчиком был отдан н старомодную английскую частную школу и воспитывался как там, так и позднее, в Оксфорде, исключительно на греческой и латинской классике.

Для любого будущего историка, в особенности рожденного в наше время, классическое образование – это, по моему глубокому убеждению, неоценимое благо. В качестве фундамента история греко-римского мира имеет весьма заметные преимущества. Прежде всего, мы видим греко-римскую историю в перспективе и, таким образом, можем охватить се целиком, ибо она является законченным отрезком истории в отличие от истории нашего собственного Западного мира – еще нс доигранной пьесы, окончания которой мы не знаем и которую не можем охватить в целом: мы лишь актеры на эпизодических ролях на этой переполненной и возбужденной сценической площадке,

Кроме того, область греко-римской истории не загромождена и не замутнена избытком информации, позволяя нам видеть за деревьями лес – благо деревья довольно решительно прорежены в переходный период между распадом греко-римского общества и возникновением нынешнего. Более того, вполне приемлемая для исследования масса сохранившихся исторических свидетельств не перегружена официальными документами местных приходов и властей, как те, что в наше время в Западном мире накапливались тонна за тонной последний десяток столетий доатомной

эпохи. Сохранившиеся материалы, по которым можно исследовать греко-римскую историю, не только удобны для обработки и изысканны по качеству, но и вполне сбалансированы по характеру материала. Скульптуры, поэмы, философские труды могут сказать нам значительно больше, нежели тексты законов и договоров; и это рождает в душе историка, воспитанного па греко-римской истории, чувство пропорции: ибо, подобно тому как пан легче разглядеть нечто, отстоящее от нас во времени, по сравнению с тем, что окружает нас непосредственно в жизни собственного поколения, так и труды художников и писателей значительно долговечней деяний воинов и государственных мужей. Поэты и философы превосходят в этом историков, а уж пророки и святые оставляют позади всех остальных вместе взятых. Призраки Агамемнона и Перикла являются сегодняшнему миру благодаря волшебным текстам Гомера и Фукидида; а когда Гомера и Фукидида уже не будут читать, можно смело предсказать, что и Христос, и Будда, и Сократ будут все так же свежи в памяти поколений, почти непостижимо далеких от нас.

Третьим, и. пожалуй, самым значительным, достоинством греко-римской истории является то, что ее мировоззрение скорее вселенское, нежели локальное. Афины могли затмить Спарту, как и Рим – Самний, однако же, Афины в начале своей истории послужили воспитанию всей Эллады, в то время как Рим на закате своей истории объединил весь греко-римский мир в единое государство. Если проследить историю гроко-римского мира, то доминантой в ней будет звучать единство, и, однажды услышав эту великую симфонию, я уже не боюсь быть загипнотизированным одинокой и странной мелодией локальной истории моей соб – " ствснной страны, мелодией, которая в свое время завораживала меня, когда мать пересказывала ее сюжет за сюжетом мне на ночь, укладывая меня спать. Исторические пастыри и учители, воспитатели поколения моей матери, не только в Англии, но и в других западных странах, ревностно побуждали своих учеников изучать национальную историю, ведомые ошибочной уверенностью в том, что, имея непосредственное отношение к жизни их соотечественников, она более доступна для понимания, нежели история далеких стран и народов (хотя совершенно очевидно, что история Палестины времен Иисуса, как и история платоновской Греции, оказала значительно более мощное влияние на жизнь англичан викторианской эпохи, чем история Англии времен Елизаветы или Англии времен Альфреда)2.

И тем не менее, несмотря на ошибочную и столь не соответствующую духу отца английской истории Беды Достопочтенного3 канонизацию истории одной страны, той, в которой случилось родиться, подсознательное восприяч ие англичанином викторианской эпохи истории как таковой можно описать как существование вне всякой истории вообще. Он принимал как данность – без всяких доказательств то, что лично он стоит на 1сггд Липа, вне опасности быть поглощенным тем безостановочным потоком, куда Время унесло всех его менее удачливых собратьев. Из своего привилегированного состояния освобождения, как он думал, от истории англичанин викторианской эпохи снисходительно, хотя и с любопытством и оттенком жалости, но без всякого опасения или дурного предчувствия взирал на жизненный спектакль менее счастливых обитателей других мест и времен, боровшихся и погибавших в половодье истории, – почти так же, как па каком-либо средневековом итальянском полотне спасенные ду-щи самодовольно глядят с высоты Райских кущ на мучения обреченных, попавших в Ад. Карл Великий – такова судьба – остался в истории, а сэр

Роберт Уолпол4 хотя и под угрозой поражения, но умудрился выкарабкаться из бушующей пены прибоя, в то время как мы, все остальные, уютно устроились выше линии прилива в выигрышной позиции, где ничто не могло потревожить нас. Возможно, кое-кто из наших более отсталых современников и брел по пояс в потоке отступающего прилива, но что нам до них?

Я вспоминаю, как в начале университетского семестра во время Боснийского кризиса 1908-1909 годов5 профессор Л.Б. Нэмир6, тогда еще студент колледжа Бейллиол7, вернувшись с каникул из родительского дома, расположенного буквально рядом с галицийской границей Австрии8, рассказывал нам, остальным студентам Бейллиола, с экзальтированным (как нам казалось) видом: "Ну что ж, австрийская армия стоит наготове во владениях моего отца, а российская армия буквально в получасе ходу, прямо с другой стороны границы". Для нас это звучало как сценка из "Шоколадного солдатика"9, но отсутствие взаимопонимания было всеобщим, ибо среднеевропейский наблюдатель международных событий с трудом моу представить себе, что эти английские студенты совершенно не осознают, что буквально в двух шагах, в Галиции, творится их собственная история.

Тремя годами позже, совершая пеший поход по Греции, по следам Эпа-минонда10 и Филопемена1 *, и слушая разговоры в деревенских харчевнях, я впервые узнал, что существует нечто, называемое международной политикой сэра Эдварда Грэя12. Однако и тогда еще я не осознал, что все мы, в конце концов, находимся в процессе истории. Я помню охватившее меня чувство ностальгии по историческому Средиземноморью. Чувство это посетило меня, когда я гулял как-то в Суффолке по берегу серого, унылого Северного моря. Мировая война 1914 года застала меня в период, когда в Бейллиолском колледже я разъяснял студентам-гуманитариям труды Фу-кидида13. И внезапно на меня нашло озарение. Тот опыт, те переживания, которые мы испытываем в наше время и в нашем мире, уже были пережиты Фукидидом в свое время. Я перечитывал его теперь с новым ощущением – переосмысливая значения его слов и чувства, скрывавшиеся за теми фразами, которые совершенно не трогали меня до той поры, пока я сам не столкнулся с тем же историческим кризисом, какой вдохновил его на эти труды. Фукидид, как я теперь понял, уже прошел по этому пути прежде нас. Он сам и его поколение по историческому опыту стояли на более высокой ступени, нежели я и мое поколение относительно своего времени:

собственно, его настоящее соответствовало моему будущему. Но это превращало в нонсенс ту общепринятую формулу, что обозначала мой мир как "современный", а мир Фукидида как "древний". Что бы там ни говорила хронология, мой мир и мир Фукидида оказались в философском аспекте современниками. И если это положение истинно для соотношения греко-римской и Западной цивилизаций, не может ли случиться так. что то же самое можно сказать и обо всех других цивилизациях, известных нам?

Такое видение – для меня новое – философской одновременности всех цивилизаций подкреплялось рядом открытий современной нам западной физической науки. На таблице времен, развернутой перед нами современной геологией и космогонией, пять или шесть тысячелетий, прошедших со времени первых проявлений тех разновидностей человеческого общества, которые мы обозначаем как "цивилизации", оказались бесконечно малой величиной по сравнению с возрастом человеческого рода вообще или жизнью на планете, возрастом самой планеты, нашей Солнечной системы, той галактики, в которой эта система не более чем пылинка, или

возрастом неизмеримо более широкого и более древнего общего звездного пространства. В сравнении с этими порядками величин пространства и времени цивилизации, возникавшие во втором тысячелетии до н.э.14, как греко-римская, иди в первом тысячелетии христианской эры, как наша собственная, являются поистине современницами.

Таким образом, история в смысле развития человеческих обществ, называемых цивилизациями, проявляется как пучок параллельных, современных друг другу и сравнительно недавних свершений и опытов в некоем новом предприятии, а именно во множестве попыток, предпринимаемых до самого последнего времени, преодолеть примитивный образ существования, в котором человечество с момента своего возникновения в оцепенелом состоянии провело несколько сот тысячелетий, а частично находится в том же состоянии и сегодня в маргинальных областях вроде Новой Гвинеи, Огненной Земли иди северо-восточной оконечности Сибири15, там, где такие примитивные сообщества еще не уничтожены и не ассимилированы в результате агрессивных налетов первопроходцев других сообществ, в отличие от этих ленивцев уже пришедших в движение, хоть и совсем недавно. На поразительное сегодняшнее различие в культурном уровне между отдельными существующими социумами я обратил внимание, знакомясь с трудами проф. Теггарта16 из Калифорнийского университета, Столь далеко зашедшая дифференциация совершилась за период каких-то пяти-шести тысячелетий. И это представляет многообещающее поле для исследования, яиЬ вресюя 1етропа17, тайны Вселенной.

Что же это было, сумевшее после столь долгой паузы вновь привести в мощное движение к новым и неизвестным еще общественным и духовным далям те немногие общества, которым уже удавалось подняться на корабль, называемый цивилизацией? Что пробудило их от спячки, от оцепенения, которое большинство из человеческих сообществ так никогда и не смогло стряхнуть с себя? Этот вопрос все время будоражил мой мозг, и вот в 1920 году проф. Нэмир – который к тому времени уже открыл для меня Восточную Европу – дал мне в руки труд Освальда Шпенглера "Закат Европы" ("ипЬегдапд йез АЬепсПапаез")10 По мере чтения этих страниц, наполненных проблесками исторического прозрения, я подумывал о том, уж не предвосхитил ли Шпенглер все мое исследование, прежде чем даже сами вопросы, не говоря уж об ответах на них, успели четко сформироваться у меня в голове. Одним из кардинальных положений моей теории была мысль о том, что наименьшей ячейкой умопостигаемого поля исторического исследования19 должно служить целое общество, а не случайные изолированные фрагменты его, вроде национальных государств современного Запада или городов-государств греко-римского периода. Другой отправной точкой для меня было то, что истории развития всех обществ, подходящих под определение цивилизации, были в определенном смысле параллельны и современны друг другу; и вот эти-то главные мысли были также краеугольным камнем системы Шпенглера. Однако, когда я стад искать в книге Шпенглера ответ на вопрос о генезисе цивилизаций, я увидел, что мне осталось еще над чем поработать, ибо как раз в этом вопросе Шпенглер оказался, по моему мнению, поразительным догматиком и детерминистом. Согласно его теории, цивилизации возникали, развивались, приходили в упадок в точном соответствии с определенным устойчивым графиком, однако никакого объяснения этому не было. Просто это был закон природы, открытый Шпенглером, и нам следовало принять его на веру со слов Учителя: 1р5С а1х11 (сам сказал)20. Это произвольное указание ка

залось на редкость недостойным блистательного гения Шпенглера; именно тогда я начал понимать различие между национальными традициями. Если юрманский априорный метод потерпел неудачу, стоит попробовать, чего можно добиться при помощи английского эмпиризма. Попытаемся проверить возможные альтернативные объяснения в свете известных факгов и поглядим, выдержат ли они это трудное испытание.

Так называемые западные историки XIX века предлагали два основных, конкурировавших между собой ключа к решению проблемы культурного неравенства различных существующих человеческих обществ, и ни один из ключей, как выяснилось на поверку, не отпирал плотно запертую дверь. Возьмем для начала расовую теорию: что может свиде1 ельствовать в пользу того, что физические расовые различия между членами депепз Ьото (рода человеческого)21 имеют взаимосвязь с различиями в духовном уровне, который и является полем исторического исследования?

А если и принять существование такой взаимосвязи, как аргумент для дискуссии, то как объяснить, что среди отцов-основателей ни одной цивилизации мы не находим представителей почти всех известных рас? Лишь черная раса не внесла пока, на данный момент, существенного вклада в развитие; однако, принимая во внимание краткость периода, в течение которого осуществлялся эксперимент с цивилизациями, это нельзя рассмат ривать как неоспоримое свидетельство ее несостоятельности; это может говорить лишь об отсутствии подходящих условий или нужного стимула. Что же касается окружающей среды, то неоспоримо явное сходство фи зичсских условий в долине нижнего течения Нила и нижнего течения Тиг ра и Евфрата, ставших колыбелью, соответственно, египетской и шумерской цивилизаций; но если эти физические условия действительно явились первопричиной возникновения данных цивилизаций, отчего же тогда параллельно не возникли цивилизации в физически сходных условиях долин Иордана и Рио-Гранде?22 И почему цивилизация, возникшая на высокогорном экваториальном плато в Андах, не имеет своего африканского двойника в высокогорье Кении?23 Анализ этих якобы беспристрастных научных объяснений заставил меня обратиться к мифологии. При этом я чувствовал себя несколько неловко и испытывал замешательство, как будто совершил дерзкий шаг назад. Возможно, я был бы не столь неуверен в себе, знай я о том, что к тому времени – в период войны 1914-1918 годов – произошел резкий поворот в психологии. Если бы в то время я был знаком с работами К.Г. Юнга24, они дали бы мне нужный ключ. На деле же я обнаружил ею в "Фаусте" Гете, которого я, к своему счастью, вызубрил в школе так тщательно, как и "Агамемнона" Эсхила.

Гстевский "Пролог в небесах" открывается гимном архангелов, воспева Ю1цих совершенство творений Господа. Но именно в силу того, что Его творения совершенны, Творец не оставил для Себя пространства для новых проявлений Своих творческих возможностей: и не было бы выхода из этого тупика, не появись перед Престолом Мефистофель – созданный специально для такой цели, бросив вызов Богу, требуя дагь ему свободу испортить, если сможет, одно из самых совершенных созданий Творца. Бог принимает вызов и таким образом открывает для себя новую возможность совершенствовать свой созидательный труд. Столкновение двух личностей в виде Вы-зова-и-Ответа: не видим ли мы здесь те самые огниво и кремень, которые высекают при взаимном соприкосновении творческую искру?

В гетевской экспозиции сюжета "Божественной комедии"25 Мефистофель сотдан для того, чтобы быть обманутым, о чем это чудовище – к

своему негодованию – догадывается слишком поздно. И тем нс менее если в ответ на вызов Дьявола Бог искренне рискует Своим творением, а мы должны допустить, что Он именно так и делает, чтобы получить возможность сотворить нечто новое, то мы вынуждены признать и то, что Дьявол, видимо, не всегда остается в проигрыше. И таким образом, если действие Выэова-и-Ответа26 объясняет необъяснимые другим способом и непредсказуемые генезис и развитие цивилизаций, то оно также объясняет их надлом и распад. Большинство из множества известных нам цивилизаций уже распалось, и большая часть этого большинства прошла до конца той пологой тропы, что ведет к полному исчезновению.

Наше посмертное изучение погибших цивилизаций не позволяет нам составит!, гороскоп нашей собственной или какой-либо другой живой цивилизации. Согласно Шпенглеру, нет причин, почему бы ряд стимулирующих Вызовов не сопровождался последовательным рядом победных Ответов аа шПпКит (до бесконечности). С другой стороны, если мы проведем эмпирический сравнительный анализ путей, которыми погибшие цивилизации проходили от стадии надлома до стадии распада27, мы действительно найдем определенную степень единообразия, прямо-таки по Шпенглеру. И это, в конце концов, не столь уж удивительно, поскольку надлом предполагает утрату контроля. Это в свою очередь означает превращение свободы в авантюризм, и если свободные акты бесконечно разнообразны и абсолютно непредсказуемы, то автоматические процессы имеют тенденцию к единообразию и повторяемости.

Короче говоря, нормальная модель социальной дезинтеграции представляет собой раскол разрушающегося общества на непокорный бунтарский субстрат и все менее и менее влиятельное правящее меньшинство. Процесс разрушения не проходит ровно: он движется прыжками от мятежа к объединению и снова к мятежу. В период предпоследнего объединения правящему меньшинству удается приостановить на аремя фатальное само – , разрушение общества при помощи создания универсального государства. В ранках универсального государства под властью правящего меньшинства пролетариат создает вселенскую Церковь. И после очередного, и послед-пего, мятежа, во время которого дезинтеграция окончательно завершается, эта Церковь способна сохраниться и стать той куколкой, из которой спу – | стя время возникнет новая цивилизация. Современным западным студентам-историкам эти явления хорошо знакомы по примерам из греко-римской истории, таким, как Рах Котапа (Римский мир)28 и христианская Церковь. Установление Августом Рах Котапа вернуло, как казалось в то время, греко-римский мир на прочную основу, после того как он был истрепан несколькими столетиями нескончаемых войн, безвластия и революции. Но объединение, достигнутое Августом, оказалось не более чем передышкой. После двухсот пятидесяти лет относительного спокойствия Им – ' перия в Ш веке христианской эры потерпела такой крах. от которого она так никогда и не смогла полностью оправиться, а при следующем кризисе – в V и VI веках – разрушилась до основания29. Истинный выигрыш от. этого временного Римского мира получила лишь христианская Церковь, Церковь воспользовалась возможностью укорениться и распространиться; ' вначале стимулом для ее укрепления послужило преследование со стороны Империи, пока наконец, поняв, что ей' не удалось сокрушить Церковь, Империя не решила сделать ее своим партнером. А когда даже такая поддержка нс смогла спасти Империю от крушения, Церковь прибрала к рукам все наследие. Подобные же отношения между увядающей цивилиза

цией и поднимающейся религией можно наблюдать в десятках других случаев. Например, на Дальнем Востоке империя Цинь и Хань30 играла роль Римской империи, а в роли христианской Церкви выступала буддийская школа махаяна31.

Если гибель одной цивилизации вызывает таким образом рождение другой, не получается ли так, что волнующий и на первый взгляд обнадеживающий поиск главной цели человеческих усилий сводится в конечном счете к унылому круговороту бесплодных повторений неоязычества? Такой циклический взгляд на процесс истории был воспринят как нечто само собой разумеющееся даже лучшими умами Греции и Индии – такими, скажем, как Аристотель и Будда32, – и им даже не пришло в голову подумать о необходимости доказательств. С другой стороны, капитан Марриет, приписывая подобную точку зрения корабельному плотнику судна Его Королевского Величества "Гремучая змея"33, столь же безапелляционно считает эту циклическую теорию фантастической, поэтому представляет любезного истолкователя этой теории в комическом свете. Для нашего западного мышления циклическая теория, если принять ее всерьез, сведет историю к бессмысленной сказке, рассказанной идиотом. Однако простое неприятие само по себе не ведет к пассивному неверию. Традиционные христианские верования в геенну огненную и Судный день были столь же алогичными, и, однако, в них верили поколениями. Своей западной невосприимчивостью – и это во благо – к греческим и индийским учениям о цикличности мы обязаны иудейскому и зороастрийскому влиянию34 на наше миросозерцание.

На взгляд Пророков Израиля, Иудеи и Ирана, история – отнюдь не циклический или механический процесс. Это живое и мастерское исполнение на тесной сцене земного мира божественного плана, который нам открывается лишь мимолетными фрагментами и который, однако, во всех отношениях превосходит наши человеческие возможности восприятия и понимания. Более того, Пророки собственным жизненным опытом предвосхитили открытие Эсхила35, утверждавшего, что учение, познание приходит через страдание – открытие, которое мы в свое время и при других обстоятельствах делаем для себя.

Итак, должны ли мы сделать выбор в пользу иудейско-зороастрийского взгляда на историю против греко-индийского? Возможно, нам не придется делать столь радикальный выбор, ибо вполне вероятно, что эти две точки зрения в основе своей не являются непримиримыми. В конце концов, если транспортному средству предстоит двигаться в направлении, избранном его водителем, движение в определенной степени зависит и от колес, вращающихся равномерно и монотонно, оборот за оборотом. Поскольку цивилизации переживают расцвет и упадок, давая жизнь новым, в чем-то находящимся на более высоком уровне цивилизациям, то, возможно, разворачивается некий целенаправленный процесс, божественный план, по которому знание, полученное через страдание, вызванное крушениями цивилизаций, в результате становится высшим средством прогресса. Авраам эмигрировал из цивилизации накануне краха ее (ш ех1гепе1в)36; Пророки были сынами другой цивилизации, находящейся в состоянии распада37; христианство родилось на обломках распадающегося греко-римского мира. Озарит лг. подобное духовное прозрение тех "перемещенных лиц"38, которых в наше время можно уподобить еврейским изгнанникам, столь много познавшим в своей печальной ссылке у рек вавилонских?39 Ответ на этот вопрос, каков бы он ни был, имеет большее значение, нежели неведомая нам судьба нашей универсализировавшейся Западной цивилизации.

СОВРЕМЕННЫЙ МОМЕНТ ИСТОРИИ

В каком же состоянии находится человечество в 1947 году христианской эры? Этот вопрос относится, без сомнения, ко всему поколению, живущему на Земле; однако, если бы мы провели всемирный опрос по системе Гэллапа, в ответах не было бы единодушия. На эту тему, как ни на какую другую (аио1 попипев, гоз1 веп1епиае1 – сколько людей, столько и мнений); поэтому мы должны прежде всего спросить самих себя: кому именно мы адресуем этот вопрос? Например, автор данного очерка – англичанин пятидесяти восьми лет, представитель среднего класса. Очевидно, что его национальность2, социальная среда, возраст – все вместе существенно повлияет на то, с какой точки зрения он рассматривает панораму мира. Собственно, как все и каждый из нас, он в большей или меньшей степени является невольником исторического релятивизма. Единственное его личное преимущество состоит в том, что он к тому же еще и историк и оттого, по крайней мере, сознает, что сам он лишь живой обломок кораблекрушения в бурном потоке времени, отдавая себе отчет в том, что его неустойчивое и фрагментарное видение происходящих событий не более чем карикатура на историко-топографическую карту. Лишь Бог знает истинную картину. Наши индивидуальные человеческие суждения – это стрельба наугад.

Мысли автора возвращаются на 50 лет назад, к одному из дней 1897 года в Лондоне. Он сидит со своим отцом у окна на Флит-стрит, наблюдая, как мимо проходят канадские и австралийские кавалерийские полки, прибывшие на празднество по случаю шестидесятилетия царствования королевы Виктории. Память до сих пор хранит то волнение, интерес к незнакомым колоритным мундирам великолепных "колониальных", как их тогда называли в Англии, войск: фетровые шляпы с мягкими полями вместо касок и шлемов, серые мундиры вместо красных. Для английского ребенка это зрелище приоткрыло картину какой-то иной жизни; философу, вероятно, пришла бы в голову мысль, что там, где рост, там следует ждать и увядания. Поэт, наблюдая ту же картину, действительно ухватил и сумел выразить нечто подобное. Однако же, мало кто из толпы англичан, глазевших на парад заморских войск в Лондоне 1897 года, разделял настроение кип-линговской "Кесезвюпа!"3. Люди считали, что над ними солнце в зените, и полагали, что так будет всегда, без всякой с их стороны необходимости хотя бы произнести магическое слово повеления, как это сделал Иисус Навин в известном случае.

Автор десятой главы книги Иисуса Навина понимал, по крайней мере, что остановившееся Время есть нечто необычное. "И не было такого дня ни прежде, ни после того, в который Господь ТАК слышал бы глас человеческий..."4 И тем не менее представители английского среднего класса 1897 года. считавшие себя просвещенными рационалистами, жившими в век науки, принимали это воображаемое чудо как данность. С их точки зрения, история для них завершилась. Она закончилась на международной арене в 1815 году битвой при Ватерлоо, во внутрещтох делах – Биллем о реформе 1832 года, а в отношении империи ? – с подавлением Индий-28

ского мятежа в 1859 году5. И они с полным правом могли радоваться тому перманентному чувству блаженстве и благосостояния? что даровало им окончание истории. "Судьба прочертила мне удачные линии, поистине, я обладаю прекрасным наследием"6.

С позиции исторической перспективы 1947 года эта иллюзия английского среднего класса конца прошлого века кажется нам чистым помешательством, однако же, ее разделяли и современники в других западных странах. В частности, в Соединенных Штатах, на Севере, история для среднего класса подошла к концу с завоеванием Запала и победой федералистов в Гражданской войне; а в Германии или, по крайней мере, в Пруссии такое чувство завершенности истории охватило тот же средний класс после победы над Францией и установлением Второго рейха в 18 7 1 году7. Для этих трех групп западных представителей среднего класса Господь завершил Свою созидательную работу пятьдесят лет назад, "и увидел Бог, что это хорошо"8. Правда, несмотря на то что в 1897 году английский, американский и германский средние классы были фактически политическими и экономическими хозяевами мира, в количественном отношении они составляли лишь малую толику общего населения Земли, и было достаточно людей в других странах, имевших иную точку зрения, хотя, может быть, и неспособных внятно ее выразить или бессильных что-либо изменить.

На Юге США, например, да и во Франции в 1897 году многие были согласны, что история действительно подошла к концу: Конфедерация уже никогда не восстанет из мертвых, Эльзас и Лотарингию вернуть невозможно. Но это ощущение законченности, которое грело сердце победителя, никак не могло утешить сердце побежденного народа. Для него все происходившее было настоящим кошмаром. Австрийцы, еще не оправившиеся от своего поражения в 1866 году, могли бы чувствовать то же самое, не возникни к тому времени внутри империи, оставленной Бисмарком целой и невредимой, в гуще подчиненных народов, новое волнение, которое заставило австрийцев осознать, что история вновь пришла в движение и может преподнести им сюрпризы почище К?нигграца9 В это время английские либералы рассуждали откровенно и с одобрением о возможности освобождения зависимых народов в Австро-Венгрии и на Балканах10. Но, несмотря на призрак Гомруля и надвигающиеся "индийские беспорядки"11, им не пришло в голову, что, рассуждая о Юго-Восточной Европе, они приветствуют первые симптомы того процесса политической ликвидации, который еще при их жизни распространится и на Индию, и на Ирландию и в своем необоримом движении по всему миру разрушит нс одну только габсбургскую империю,

Собственно, по всему миру, хотя тогда еще подспудно, среди различных народов и классов существовала такая же, как у французов и конфедератов, неудовлетворенность тем, как легли карты истории, и в то же время нарастало нежелание признать, что игра проиграна. Подумать только, сколько миллионов людей насчитывали все эти порабощенные народы, угнетенные классы! Все огромное население Российской империи того времени, от Варшавы до Владивостока: поляки и финны, полные решимости отстоять свою национальную независимость; русские крестьяне, стремившиеся овладеть той землей, от которой им достались лишь крошечные клочки после реформы 60-х годов; российские интеллектуалы и деловые люди, мечтавшие в один прекрасный день управлять своей страной через парламентские институты, уже давно доступные людям их уровня в Сое

диисниых Штатах, Великобритании и во Франции, и молодой, еще немногочисленный российский пролетариат, революционное сознание которого подогревалось достаточно мрачными условиями жизни, хотя, возможно, и пе столь мрачными, как в Манчестере в начале XIX века. Конечно, индустриальный рабочий класс в Англии с начала века значительно улучшил свое положение благодаря фабричному законодательству, деятельности тред-юнионов и возможности голосовать (право голоса было предоставлено рабочим в 1867 году актом Диэраэли)12. Однако ив 1897 году рабочие не воспринимали, да и не могли воспринимать, Закон о бедных 1834 года13, подобно тому как средний класс воспринял Билль о реформе 1832 года, узрев в нем благодеяние и последнее слово исторической мудрости. Рабочий класс не был революционно настроен, однако он был полон решимости заставить колесо истории двигаться дальше по конституционной колес. Что же касается пролетариата па Европейском континенте, то он был готов идти гораздо дальше, что и показала Парижская коммуна в своей зловещей вспышке.

В общем-то, пе вызывает удивления это глубокое стремление к переменам и решимость добиться их тем или иным способом, возникающие в ряде угнетенных классов и побежденных или порабощенных народов. Однако довольно странно, что заварили кашу, а случилось это в 1914 году, прусские милитаристы – которым на самом-то деле было от этого куда меньше проку, чем утрат, как, впрочем, и германскому, английскому или американскому среднему классу, – именно правящие круги Пруссии намеренным рывком сорвали слишком неплотно прикрытый клапан с котла истории,

Подспудные движения, которые социальный сейсмолог мог уловить еще и 1897 году, если потрудился бы "приложить ухо к земле", вполне объясняют те сдвиги и выбросы энергии, которые сигнализировали о том, что колесница истории снова сдвинулась с места в последние полвека. Сегодня, в 1947 году, средний класс Запада, который пятьдесят лет назад беззаботно восседал на самом кратере вулкана, несет то же бремя переживаний, что выпало на долю английского индустриального рабочего класса лет полтораста назад, когда по нему проехалось колесо-истории. Таково сегодня положение среднего класса не только в Германии, во Фракции, в Нидерландах, Скандинавии или Великобритании, по и, до некоторой степени, в Швейцарии и Швеции и даже в Соединенных Штатах и Канаде. Будущее сродного класса – это насущный вопрос для всех стран Запада, одпяко его решение заденет не только ту небольшую часть человечества, к которой оно непосредственно относится, ибо именно средний класс Запада – это незначительное меньшинство – является тем самым ферментом, закнаской, которая взрыхлила массу и, таким образом, создала сегодняшний мир. Может ли создание пережить своего создателя? Если средний класс Запада потерпит крушение, не потянет ли он за собой в своем падении все здание человечества? Каким бы ни был ответ на этот судьбоносный вопрос, несомненно одно: кризис определяющего меньшинства неизбежно станет кризисом всего остального мира. Тщетная борьба с чем-либо всегда испытание характера, но это испытание становится особенно тяжелым, когда превратности судьбы настигают внезапно, как гром среди ясного неба в безмятежный день, день, который, казалось, обелцал длиться вечно. 3 таких обстоятельствах борца с судьбой Одолевает искушение найти козлов отпущения, на которых можно свалить груз собственной несостоятельности. Однако же, "свалить груз" перед лицом надвигающейся на

пасти еще опаснее, чем убеждать себя в том, что процветание вечно. В расколотом мире 1947 года и коммунизм и капитализм не скупятся ив взаимные коварные обвинения, выступая друг против друга. Как только что-либо идет вкривь и вкось при не поддающихся контролю обстоятельствах, мы тут же обвиняем противника в том, что это именно он засорил плевелами наше поле, и этим автоматически оправдываем свои ошибки и неумение вести собственное хозяйство. Конечно, это старая история. Столетия назад, когда о коммунизме еще никто и не слыхивал, наши предки находили козла отпущения в исламе. В XVI веке ислам вызывал в сердцах западноевропейцев такую же истерию, какую коммунизм вызывает в XX веке, и в основном по тем же причинам. Как и коммунизм, ислам – движение антизападное, хотя в то же время это как бы еретическая версия западной веры; так же как и – коммунизм, он оттачивал клинок Духа, против которого бессильно материальное оружие.

Сегодняшний страх Запада перед коммунизмом – это отнюдь не боязнь военной агрессии, как это было перед лицом нацистской Германии или милитаристской Японии. Во всяком случае, Соединенные Штаты, с их абсолютным превосходством промышленного потенциала и монополией в области "ноу-хау" по производству атомной бомбы, в настоящее время неуязвимы для военного нападения со стороны Советского Союза14. Для Москвы это было бы чистым самоубийством, и пока что нет никаких свидетельств того, что Кремль намерен совершить подобную безрассудную акцию. Оружие коммунизма, которое так нервирует Америку (и, как ни странно, она реагирует на эту угрозу более темпераментно, нежели менее защищенные страны Западной Европы), – это духовное орудие пропагандистской машины. Коммунистическая пропаганда обладает собственным "ноу-хау" в отношении разоблачения темных сторон Западной цивилизации, показывая ее изнанку под увеличительным стеклом, с тем чтобы коммунистический образ жизни предстал желанной альтернативой для неудовлетворенной части населения Запада. Коммунизм также ведет конкурентную борьбу за влияние на то подавляющее большинство человечества, которое не является ни коммунистическим, ни капиталистическим, ни русским или западным, но живет сейчас в тревожном мире, па ничейной земле, между двумя враждующими твердынями противоположных, соперничающих идеологий. И эти люди, и люди Запада подвержены опасности обратиться в коммунистов в .такой же степени, как четыреста лет назад могли обратиться в турков; и, хотя коммунисты тоже подвергаются этой опасности со стороны капитализма – как уже продемонстрировали некоторые сенсационные примеры, – тот факт, что один из знахарей-соперников боится собственного лекарства так же, как другой – своего, нисколько не способствует смягчению напряжения.

Однако то обстоятельство, что противник угрожает нам скорее тем, что обнажает наши недостатки," нежели тем, что силой подавляет наши достоинства, доказывает, что Вызов, который он нам бросает, исходит не столько от пего, сколько от нас самих, Это, собственно, происходит благодаря недавнему колоссальному подъему Запада в области технологии – фантастическому прогрессу в области "ноу-хау", – а это именно то, что давало нашим отцам обманчивую возможность убедить себя в том, что для них история вполне благополучно завершилась. Этими, казалось бы, легкими победами западный средний класс вызвал три совершенно непредвиденных – и беспрецедентных в истории последствия, кумулятивный эффект которых вновь сдвинул с места колесницу истории, и она покатилась

с большей скоростью, чем раньше. Наше западное "ноу-хау" объединило весь мир в прямом смысле этого слова, то есть снабдило надежной связью всю обитаемую и проходимую поверхность земного шара; и оно же превратило институты Войны и Классовой принадлежности – две врожденные болезни цивилизации – в неизлечимый недуг. Это трио непреднамеренных достижений ставит нас перед поистине грозным Вызовом.

Война и Классы сопровождают нас с тех времен, когда первые цивилизации поднялись над уровнем примитивного человеческого бытия, а было это около пяти-шести тысяч лет назад15, и с тех пор эти две категории всегда представляли собой серьезную проблему. Из примерно двадцати цивилизаций16, известных современным западным историкам, все, кроме нашей нынешней, уже мертвы или отживают свой век, и. когда мы ставим диагноз любой из них, в конце ли ее существования, или посмертно, мы неизменно находим, что причиной гибели явилась или война, или классовая борьба, или комбинация обеих причин. До нынешнего времени эти две язвы были достаточно смертоносны, чтобы погубить девятнадцать из двадцати представителей этой не столь древней разновидности человеческого общества; но до сих пор неумолимость этих бедствий все же имела некий спасительный предел: если эти две напасти и могли уничтожать отдельные экземпляры вида, то истребить всю породу им все же не удалось. Цивилизации приходили и уходили, но Цивилизация с большой буквы каждый раз возрождалась в новых, свежих формах, ибо как ни велико было разрушительное действие Войны и Классовой борьбы, но оно еще не стало вссохватным. И если удавалось разбить верхний слой общества, то поме-шагь низшим слоям общества выжить почти нетронутыми и сохранить способность радоваться жизни оказалось невозможно. И когда какое-либо общество терпело крах в одной части мира, оно нс обязательно тащило за собой в тартарары остальные человеческие сообщества. Когда ранняя цивилизация в Китае надломилась в VII веке до н.э., это не помешало современной с*й греческой цивилизации на другом конце Старого Света продолжать свой путь к высшей точке своего расцвета. А когда греко-римская цивилизация в конце концов пала от тех же двух недугов. Войны и Классовой борьбы, в период V, VI и VII веков христианской эры, это отнюдь не помешало рождению новой цивилизации на Дальнем Востоке, которая формировалась именно в эти же самые три столетия17.

Почему же цивилизация не может и дальше тащиться неровным шагом, от одного провала к другому, на ощупь следовать этим мучительным, унизительным, по не до конца самоубийственным путем, которым она шла первые несколько тысячелетий своего существования? Ответ заключается в нсланних технических достижениях современного западного среднего класса. Устройства, созданные для обуздания физических сил неживой природы, не изменили человеческую натуру. Институты Войны и Класса в тон виде общества, который мы называем цивилизацией, являются социальным огражением темной стороны человеческой природы – того, что теолщи называют первородным грехом. Этих социальных последствий индивидуальной человеческой греховности ничуть не отменяет недавний необычайней прогресс нашего технологического развития, но одновременно он и нс осгавляет эти последствия без всякого влияния со своей стороны. Не отмененные, а, напротив, крайне возбужденные, как и вся остальная м^изнь человечества, своим физическим мо1-ущеггвом, Классы способны теперь полностью разложить общество, а Война уничтожить человеческий род целиком. Пороки, до сих пор бывшие просто постыдными и му

читальными, превратились теперь в нестерпимые и смертельные, и, таким образом, наше поколение в этом вестернизированном мире оказалось перед выбором таких альтернатив, которые в прошлом правящие элементы других обществ всегда имели возможность обойти, хотя и с жестокими последствиями для себя, однако без крайнего риска окончательно оборвать историю человечества на этой планете. Итак, мы смотрим в лицо Вызову, с которым никогда не приходилось сталкиваться нашим предшественникам. Мы должны искоренить Войну и Классы как таковые – и искоренить их немедленно – под страхом того, что, если мы дрогнем или потерпим неудачу, они сами одержат победу над человеком, которая на этот раз окажется окончательной и бесповоротной.

Этот новый аспект Войны уже знаком западным умам. Мы осозна?м, что атомная бомба и множество других наших смертоносных вооружений способны при следующей войне стереть с лица Земли нс только воюющие стороны, но и весь человеческий род. Однако отчего же обострилась классовая борьба с технологическим прогрессом? Разве не повысился значительно минимальный жизненный уровень именно за счет технологии, во всяком случае в тех странах, которые либо особенно преуспели в этом, либо обладают большими природными богатствами, либо счастливо избежали разрушительного действия войны? Нельзя ли предположить, что этот быстро растущий жизненный уровень поднимется до такой высоты и ох-вагит столь большой процент населения, что и более обширные богатства привилегированного меньшинства перестанут вызывать зависть и ревность? Ошибка в этом рассуждении состоит в том, что оно не принимает в расчет ту важнейшую истину, что не хлебом единым жив человек. Каким бы высоким ни был уровень материальной жизни, это не освободит душу человека от требования социальной справедливости; а неравное распределение товаров и средств в этом мире между привилегированным меньшинством и неимущим большинством превратилось из неизбежного зла в невыносимую несправедливость именно в результате последних технических достижений Запада"

Когда мы восхищаемся эстетическими достоинствами архитектуры и искусством каменных дел мастеров, воздвигших Великую пирамиду, или изысканными драгоценностями гробницы Тутанхамона, в наших сердцах рождаются противоречивые чувства гордости и радости за великолепные творения человека и одновременно морального осуждения той высокой цены, которую человечество заплатило за эти творения: тяжелейший труд, несправедливо навязанный большинству для создания утонченных плодов цивилизации исключительно для удовлетворения меньшинства, которое жнет нс сея. В течение этих пяти-шести тысячелетий хозяева цивилизаций отнимали у своих рабов их долю плодов всеобщего труда так же безжалостно, как мы отнимаем мед у пчел. Моральное уродство этого акта обезображивает эстетическую красоту художественного творчества: и все же к настоящему времени те немногие, кто был баловнем цивилизации, всегда могли выдвинуть одно разумное возражение в свою защиту.

Они могли возразить, что это был выбор между тем, чтобы иметь плоды цивилизации для немногих и – не иметь их вовсе. Наши технические возможности управлять природой строго ограниченны. В нашем распоряжении нет ни достаточной мускульной силы, ни достаточного количества рабочих рук, чтобы произвести блага в более чем минимальном количестве. Если я должен отказаться от них из-за того, что вам они недоступны, то нам придется закрыть магазины и оставить лучшие произведения человсческого таланта пылиться и ржаветь где-то " закутке; и поскольку это явно нс в моих интересах, то – по зрелом размышлении – и не в ваших. Ибо я пользуюсь своей монополией на блага отнюдь нс только ради собственной пользы. Мое наслаждение по крайней мере частично действует на благо других – Достаяляя себе удовольствие за ваш счет, я в какой-то мере служу неким доверенным лицом всех будущих поколений человеческого рода в целом. Такое рассуждение выглядело благовидным даже в нашем технически продвинутом Западном мире вплоть до XVIII века включительно, но беспрецедентный технический прогресс последних полутора столетий сегодня перечеркнул его. В обществе, которое открыло "ноу-хау" изготовления рога изобилия, несправедливость в распределении земных благ, перестав быть практической необходимостью, превратилась в чудовищное моральное преступление.

Так проблемы, всегда ухудшавшие жизнь и досаждавшие и прежним цивилизациям, вышли в сегодняшнем мире на первый план. Мы изобрели атомное оружие в мире, расколотом и разделенном между двумя супер-державами: и Соединенные Штаты, и Советский Союз придерживаются столь полярно противоположных идеологий, что они кажутся абсолютно непримиримыми* К кому же нам обратиться за спасением в этом опаснейшем положении, когда в наших руках не только собственные жизнь и смерть, но и участь всей человеческой расы? Спасение, вероятно, лежит – как это чаще всего м бывает – в поисках среднего пути. В политике эта золотая середина ле будет означать ни неограниченного суверенитета отдельных государств, ни полнейшего деспотизма центрального мирового правительства; в экономике это также будет нечто, отличное от неконтролируемой частной инициативы или, напротив, явного социализма. На взгляд одного западноевропейского наблюдателя, человека среднего класса и среднего возраста. Спасение да приидет ни с Востока, ни с Запада.

В 3 4 7 году христианской эры Соединенные Штаты и Советский Союз представляют собой альтернативное воплощение огромной материальной силы сонрсмрнного человечества; "граница между ними прошла через всю Землю, и голос их достиг края света", но среди этих громких голосов не услышать голоса, пока еще тихого. Ключ к пониманию нам может быть передан через христианское послание или через послание других высших религий, а спасительные слова и дела могут прийти с неожиданной стороны.

ПОВТОРЯЕТСЯ ЛИ ИСТОРИЯ?

Повторяется ли история? В XVIII и XIX веках этот вопрос у нас на Западе обычно дебатировался в качестве академического упражнения. Зачарованные и ослепленные процветанием, которым наша цивилизация наслаждалась в то время, наши деды составили о себе странное фарисейское представление, что они "не таковы, как иные люди"1; они решили, что западное общество застраховано от повторения тех ошибок и неудач, которые приводили к гибели другие цивилизации, чья история от начала и до конца представляется нам открытой книгой. Для нашего же поколения старый вопрос приобрел неожиданно новое и весьма практическое звучание. У нас открылись глаза на истину (подумать только,, как это мы вообще были слепы в этом вопросе!), что человек Запада и все его труды ничуть не менее уязвимы, нежели в угасших цивилизациях ацтеков или инков, шумеров или хеттов. Так что сегодня мы с некоторым беспокойством вглядываемся в анналы прошлого, пытаясь понять, не содержат ли они какого-либо указания, урока, который нам стоило бы расшифровать. Может ли история дать нам какую-нибудь информацию относительно наших собственных перспектив? А если может, то каков груз этих перспектив? Предписан ли и нам неумолимый роковой конец, которого нам остается лишь ждать сложа руки, подчинись безропотно судьбе, которую мы собственными усилиями не можем ни отвратить, ни хотя бы изменил"? А может бычь, о1та сообщает нам не о конкретностной предопределенности^ " лишь о возможностях, о вероятностных направлениях нашего будущего? Практическая разница при этом огромна, ибо при этой альтернативе нам следует не застыть в пассивном оцепенении, а, напротив, взяться за дело. При эгой альтернативе урок истории больше похож не на гороскоп астролога, а па навшационнуто карту, которая дает мореходу, умеющему ею пользоваться, больше возможности избежать кораблекрушения, чем если бы он плыл вслепую, ибо дает ему средство, употребив свое умение в мужество, проложить курс между указанными на карте скалами и рифами.

Мы увидим, что наш вопрос требует уточнения, прежде чем бросимся искать ответ на него. Когда мы спрашиваем себя: "Повторяется ли история?" действительно ли мы не имеем в виду ничего, кроме того, что "история в отдельных случаях в прошлом повторялась"? Иди нас интересует, управляется ли история непреложными законами, которые не только дсйсгвовали в каждой из подобных ситуаций, но и приложимы к тем си-чуацням, что могут возникнуть в будущем? При такой интерпретации слово "может" означает фактически "должно"; при другой трактовке это означало бы "может быть". В этом случае автор данной статьи может с таким же успехом сразу раскрыть свои карты. Он отнюдь не является детерминистом при разгадке тайны человеческой жизни. Он считает, что, пока есть жизнь, есть надежда и что с Божьей помощью человек – хозяин своей судьбы, хотя бы отчасти, хотя бы в чем-то.

Но как только мы останавливаемся на позиции выбора между свободой и необходимостью, который предлагается в варианте с нечетким словом "возможность", мы оказываемся перед необходимостью определить, чтб

подразумевается под термином "история". Если мы ограничим поле истории лишь рамками событий, полностью контролируемых человеческой волей, тогда, разумеется, для недетерминиста не возникает никаких проблем. Но существуют ли вообще такие события в реальной жизни? Вспомним собственный личный опыт: когда мы принимаем решение, разве мы не оказываемся всегда лишь частично свободными, а частью связанными прошлыми и нынешними событиями, фактами личной жизни, социального и природного окружения? Не является ли история сама по себе, в нашем последнем рассуждении, картиной всего универсума в движении и в рамках четырехмерного пространства-времени? А в этой всеобъемлющей панораме разве не найдется множества таких событий, которые – как неизбежно должны будут признать и самый стойкий сторонник идеи свободной воли, и заядлый детерминист – неумолимо повторяются и абсолютно предсказуемы?

Некоторые из событий этого порядка – несомненно, повторяющихся и предсказуемых – внешне не имеют прямого влияния на дела человеческие. как, например, повторения истории в туманностях за пределами Млечного Пути. С другой стороны, существуют совершенно очевидные циклические процессы в физической природе, которые впрямую и близко затрагивают жизнь человека, как, например, повторяющиеся и предсказуемые смены дня и ночи, времен года. Цикл день-ночь управляет всей человеческой деятельностью, он диктует расписание движения транспортных систем в городах, определяет время часа пик, давит на психику тех пассажиров, которых перебрасывают туда-обратно дважды в сутки между "спальным" районом и "рабочим местом". А цикл времен года управляет самой жизнью человека, ибо от него зависит снабжение продуктами питания.

Правда, человек способен, постаравшись, добиться определенной степени свободы от этих природных циклов, свободы, которая недоступна животным или птицам. Хотя отдельному индивиду не дано сбросить тиранию суточного цикла, сколько бы он ни пытался вести бессонный образ жизни подобно легендарному египетскому фараону Микерипу2, общество в целом может повторить мифический подвиг Микерина коллективно, прибегнув к планированию, кооперации и разделению труда. Промышленные предприятия могут работать круглые сутки в несколько смен, где труд рабочих одной смены продолжат рабочие другой, отдыхая днем и работая ночью. Опять же, тирания времен года подорвана западным обществом, распространившимся от северного умеренного пояса черед тропики до южного умеренного пояса и выработавшим технику замораживания продуктов. И все же эти победы человеческого разума и воли над тиранией двух природных циклов – дня и года – сравнительно невелики, хотя и замечательны. В целом эти повторяемые и предсказуемые природные события все-таки остаются хозяевами жизни человечества – даже па современном западном уровне технического прогресса, – и они демонстрируют свое владычество, подстраивая человеческую деятельность под свою модель.

Но, возможно, существуют и иные виды человеческой деятельности – в другой области, неподвластной (или, по крайней мере, не полностью подвластной) контролю физической природы? Попробуем рассмотреть этот вопрос на знакомом конкретном примере. В последние дни апреля 1865 года коней, еще в начале месяца служивших кавалерийским и артиллерийским войскам Северной Вирджинии, впрягли в плуги люди, тоже

только что вышедшие из армии генерала Ли3. Эти люди и эти кони оставили поле брани, чтобы на поле, ждущем плуга, совершать ежегодную сельскохозяйственную операцию, которую из года в год совершали и они сами, и их предшественники из Старого Света, возделывавшие ниву задолго до открытия Нового Света, и многие, многие поколения людей еще до рождения нашего западного общества, выполнявшие каждую весну эту же самую работу. И так было последние пять или шесть тысяч лет. Плуг и пахота – современники тех типов общества, которые мы называем цивилизациями: но допахотные методы земледелия точно так же связанные с годовым циклом – были в ходу, вероятно, и на заре неолита, эпохи, предвосхитившей рождение цивилизации4. Земледелие в бывших конфедеративных Штатах Северной Америки очень строго подчинялось сезонным циклам. Задержка на несколько недель – и время упущено с катастрофическими последствиями для всего сообщества, ибо возможность произвести продукты питания утрачена на целый год.

Итак, в последние дни апреля 1865 года кони и люди бывшей армии Северной Вирджинии совершали исторический акт – весеннюю пахоту, акт, неизбежно повторявшийся по меньшей мере пять или шесть тысяч раз и продолжавший повторяться ив 1947 году (в этот год автор статьи наблюдал весеннюю пахоту в штате Кентукки и заметил беспокойство фермеров, когда в середине апреля их работу прервали сильные дожди).

А как же насчет истории, которую творили люди и кони генерала Ли не в конце, а в начале того апреля? Можно ли считать, что история, представленная последним актом Гражданской войны, имеет такой же повторяющийся характер, как, скажем, пахота или ежедневные поездки, связанные с повторяющимися и предсказуемыми циклами природного свойства? Не встречаемся ли мы здесь с таким типом человеческих действий, которые более или менее независимы от природных циклов и даже способны не принимать их во внимание? Представим, что генерал Ли не был вынужден капитулировать до июня 1865 года. Или, допустим, генерал капитулировал в известное время, но генерал Грант5 не сделал своей знаменитой уступки, разрешив конфедератам, только что сложившим оружие, забрать своих лошадей к себе на фермы вопреки конкретному пункту только что согласованного договора об условиях капитуляции, предусматривавшему противоположяое. Разве не мог каждый из этих гипотетических рукотворных вариантов реального курса исторических событий помешать истории повториться в Южных штатах во время весенней пахоты 1865 года?

Область истории, которую мы сейчас рассматриваем, в свое время считалась общим и единственным полем исторического исследования, по это было до того, как открылась изучению область экономической и общественной истории. В той старомодной области битв и политических интриг, полководцев и королей повторялась ли и там история так же, как она повторяется в области человеческой активности, явным образом управляемой движением природных циклов? Была ли, например, Гражданская война Севера и Юга явлением уникальным или же мы можем отыскать другие исторические события, отражающие достаточное сходство и родство с этим явлением, чтобы мы имели право рассматривать их как ряд явлений одного класса событий, в которых история повторяется хотя бы до некоторой степени? Автор склоняется именно к этой точке зрения.

Кризис, отраженный в американской истории Гражданской войной, был, разумеется, сходным по своей сущности с одновременным кризисом

в германской истории, нашедшим свое отражение в Бисмарковых войнах 1864-1971 годов6. В обоих случаях выбор между развалом союза и его эффективным управлением был совершен при помощи войны. В обоих случаях сторонники крепкого союза одержали победу, и оба раза одной из причин их победы явилось техническое и индустриальное превосходство над оппонентами. Наконец, в обоих случаях за победой союза последовала великая промышленная экспансия, превратившая и послевоенные Соединенные Штаты и Второй германский рейх в грозных индустриальных соперников Великобритании. И тут мы наткнулись на еще одно повторяемое свойство истории: примерно целое столетие, вплоть до 1870 года, промышленная революция в Великобритании7 могла восприниматься как уникальное историческое явление, однако начиная с 1870 года она стала выглядеть а истинном ее свете, просто как наиболее раннее проявление экономической трансформации, охватившей со временем и целый ряд других западных стран, и некоторые страны незападного мира. Более того, если мы перенесем свое внимание с общего экономического свойства индустриализации на общую политическую характеристику федерального союза, мы увидим, что история Соединенных Штатов и Германии в этот период повторяется в истории третьей страны, на этот раз не Великобритании, а Канады, где провинции, ее составляющие, объединились в федерацию в се нынешнем виде; это произошло в 1867 году, два года спустя после восстановления де-факто единства Соединенных Штатов в 1865 году и за четыре года до объединения Германии во Второй рейх в 1871 году.

В формировании ряда федеральных союзов в современном Западном мире и в индустриализации этих и других стран история повторяет себя в том смысле, что дает нам ряд более или менее совпадающих по времени примеров сходного общественного развития. Правда, одновременность этих явлений не более чем приблизительна. Промышленная революция в Британии разворачивалась как уникальное явление по меньшей мере за два поколения до ее начала в Америке, а зарождение того же процесса в Германии доказало ее повторяющийся характер. Ненадежно объединенные до Гражданской войны Соединенные Штаты просуществовали "восемьдесят и семь лет"8, в неустойчивая постнаполеоновская Германская конфедерация – примерно полвека9 до того, как критические события 60-х годов прошлого века доказали, что федеральный союз – это явление повторяющееся, возникшее впоследствии не только в Канаде, но и в Австралии, Южной Африке и Бразилии10. Одновременность не является существенным фактором при повторении истории в политической и культурной сферах человеческой деятельности. Сходные исторические события могут происходить строго параллельно, могут лишь частично совпадать по времени или совершенно не быть современными относительно друг друга.

Такая же картина открывается, если мы перейдем к рассмотрению величайших общественных институтов и человеческого опыта, известного нам: цивилизаций, их рождения и развития, их надломов, упадка и распада; высших религий в их формировании и эволюции. Если мерить время при помощи субъективной мерной линейки – среднего объема памяти отдельного индивида, доживающего до нормальной старости, – то временной интервал, отделяющий наше нынешнее поколение от эпохи зарождения шумерской цивилизации в четвертом тысячелетии до н.э. или от начала христианской эры, будет, без сомнения, очень велик. И тем не менее он бесконечно мал, если судить по объективной временной шкале, не так давно ставшей доступной нам благодаря открытиям геологов и астрономов.

Современная западная естественная наука утверждает, что человеческий род существует на этой планете по меньшей мере 600 тысяч лет, а возможно, и миллион лет, жизнь вообще – не менее 500 миллионов, а может быть, и 800 миллионов лет, сама же планета существует, вероятно, два миллиарда лет11. На этой временной шкале последние пять-шесть тысяч лет, увидевших рождение цивилизаций, и три-четыре тысячи лет с зарождения высших религий – периоды настолько краткие, что их практически невозможно отложить на графике общей истории планеты до нынешнего момента ни в каком масштабе. На этой истинной шкале времени все события "древней истории" – фактические современники нашего общества, сколь бы далекими они ни казались сквозь линзу микроскопического индивидуального, субъективного человеческого мысленного взора.

Думается, напрашивается вывод, что история человечества действительно временами повторялась, в значительной мере даже в тех сферах чело* веческой деятельности, где желание и воля человека были ближе всего к овладению ситуацией и менее всего зависели от влияния природных циклов. Должны ли мы теперь заключить, что детерминисты & конце концов правы и то, что выглядит как свобода воли, есть лишь иллюзия? По мнению автора статьи, правильный вывод как раз противоположен этому. С его точки зрения, эта тенденция к повторению, утвердительно проявляющаяся в деятельности человека, есть выражение хорошо известного механизма творческой способности. Результаты процесса творения имеют тенденцию появляться группами; группа представителей данного вида, группа видов данного рода. И смысл таких повторений в конечном итоге не так трудно распознать. Этот процесс творения вряд ли мог бы далеко зайти, если бы каждый новый вид созданий не был представлен множеством яиц, раскиданных по множеству корзинок. Ну как по-иному мог бы создатель, земной ли, божественный ли, обеспечить себя достаточным количеством строительного материала для смелых и плодотворных экспериментов и эффективными средствами для исправления неизбежных ошибок и неудач? Если история человечества повторяется, то лишь в соответствии с общим ритмом Вселенной; но значение этой модели повторений заключается в том, какой масштаб она определяет для движения вперед процесса творения. В этом свете повторяющийся элемент в истории проявляется как инструмент творческой свободы и не означает, что Бог или человек является рабом судьбы.

Какое же отношение имеют эти выводы и заключения об истории в целом к конкретному вопросу о перспективах нашей Западной цивилизации? Как мы отметили в начале статьи, Западный мир внезапно стал очень обеспокоен собственным будущим, и наше беспокойство есть естественная реакция на угрожающую ситуацию, в которой мы оказались. А ситуация действительно угрожающая. Обзор исторического пейзажа в свете известных нам данных показывает, что к настоящему моменту история повторилась около двадцати раз, воспроизводя общества такого вида, к которому принадлежит наш Западный мир, и что, за вероятным исключением нашего собственного общества, все представители этого вида обществ, называемых цивилизациями, уже мертвы или находятся в стадии умирания. Более того, когда мы детально рассматриваем эти мертвые или умирающие цивилизации, сравнивая их между собой, мы находим указания на повторяющуюся схему процесса их надлома, упадка и распада. Естественно, мы задаем себе вопрос, не должна ли именно эта глава истории неизбежно повториться и в нашем случае. Предстоит ли и нам процесс упадка и распада

как некий неизбежный рок, от которого ни одной цивилизации не уйти? По мнению автора, ответом на этот вопрос должно быть категорическое "нет". Попытка или новое проявление жизни, будь это новый вид человеческого общества, весьма редко – а скорее никогда – не удается с первого раза. В конце концов, процесс творения не такое уж легкое предприятие. Наивысший успех достигается методом проб и ошибок; и следовательно, неудача первых экспериментов не только не обрекает последующие опыты на очередной неизбежный провал, но фактически дает возможность добиться успеха за счет мудрости, обретенной через страдание. Разумеется, серия предыдущих неудач не гарантирует успеха новичку, но и не обрекает его не неудачу в свою очередь. Ничто не может помешать пашей Западной цивилизации последовать при желании историческому прецеденту, совершив социальное самоубийство. Но мы отнюдь не обречены на то, чтобы заставить историю повторить себя; перед нами открыт путь – при помощи собственных усилий – придать истории новый, не имеющий прецедента поворот. Мы, люди, наделены свободой выбора, и мы нс можем сбросить груз ответственности на плечи Господа или природы. Мы должны взять это на себя. Это нам решать.

Что делать, чтобы спастись? В политике – установить конституционную кооперативную систему мирового правительства. В области экономики – найти работающие компромиссы (которые могут варьироваться в зависимости от условий и требований места и времени) между свободным предпринимательством и социализмом, В области духовной – вернуть светские суперструктуры на религиозное основание. Сегодня у нас, в Западном мире, предпринимаются усилия, чтобы найти пути к достижению всех трех целей. Если удастся решить все три задачи, то мы будем иметь основания считать, что выиграли нынешнюю битву за выживание нашей цивилизации. Но все это вместе – весьма амбициозные предприятия, которые потребуют тяжелейшего труда и огромного мужества, прежде чем нам удастся заметить хоть какое-то продвижение к цели.

Из трех упомянутых задач религиозный вопрос, конечно, является самым существенным, но два других абсолютно неотложны, ибо, если в ближайшее нремя потерпим неудачу в этих двух, мы можем навсегда утратить возможность духовного возрождения, которого нельзя добиться с налету, когда захотелось; оно придет только неспешным шагом (если придет), характерным для глубочайших течений духовного созидания.

Из всех трех задач самой неотложной является политическая. Ближайшая проблема здесь имеет отрицательный знак. Поскольку перед нами открывается перспектива, что при нашей нынешней независимости и современных вооружениях, учитывая, что мир стоит на пороге политического объединения тем или иным способом, мы обязаны предотвратить разрушительные последствия в случае, если объединение произойдет при помощи военной силы; знакомый метод насильственного установления Рах Котапа может, вероятно, быть избран как линия наименьшего сопротивления при решении кризисных политических проблем, в тисках которых находится наш сегодняшний мир. Могут ли Соединенные Штаты и другие страны Запада наладить сотрудничество с Советским Союзом при посредстве Организации Объединенных Наций? Если ООН смогла бы стать эффективной системой мирового правительства, это было бы наилучшим разрешением нашего главного политического противостояния. Но мы должны считаться и с возможностью неудачи в этом предприятии и быть готовыми, в случае провала, к альтернативному решению. Не может ли случиться так, что

ООН расколется де-факто на две группы без нарушения мира и порядка? И если предположить, что вся планета была бы мирным путем разделена на американскую и советскую сферы, смогли бы два мира на одной планете жить плечом к плечу на основе "ненасильственного несотрудничества" достаточно долго, чтобы дать шанс постепенному ослаблению и смягчению нынешних разногласий в общественной и идеологической областях? Ответ на этот вопрос будет зависеть от того, сможем ли мы на этих условиях выдержать достаточно долго, чтобы решить стоящую перед нами экономическую задачу – найти средний путь между свободным предпринимательством и социализмом.

Хотя эти загадки иногда трудно разгадать, они на самом деле просто и открыто говорят о том, чтб нам следовало знать прежде всего. Они говорят, что наше будущее зависит от нас самих. Мы не просто заложники неотвратимой судьбы.


Следующая часть
Скачать произведение можно по этой ссылке - бесплатно и без рекламы.