Home О проекте Кабинет Главная страница сайта
 

ДОРОГИЕ ДРУЗЬЯ!

Вы, наверное, читали книги Льва Успенского – “Слово о словах”, “Ты и твое имя”, “Почему не иначе?”. Они рассказывают о языке, о его жизни, о его тайнах и секретах, о приключениях слов и имен, ведь имена – тоже слова.

В той книжке, которую вы держите в руках, речь опять идет об именах – только не людей, а мест.

Каждый из вас понимает, что слово “Ленинград” означает “город Ленина”; хорошо известно, почему и когда великий город на Неве был назван этим гордым именем. Но стоит задуматься над названиями Вологда, Рим, Париж, Москва, и вы почувствуете: не так-то это просто. В самом деле – откуда взялось слово “Вологда”, что оно значит? Поди докопайся.

Докапывается до этого увлекательная наука топонимика, содружество трех наук: языкознания, истории, географии. Книга Льва Успенского “Имя дома твоего” написана для того, чтобы ввести вас в преддверие этой прекрасной науки, дать вам понять, чем она привлекает и что надо делать, чтобы там, в будущем, если вас к этому потянет, стать знатоком учения о географических именах.

Хотите услышать про две скалы в Крыму? Одну зовут “Ай-ай, мама!”, другую: “Не бойся, детка!”. Вы прочтете о них в этой книге.

Хотите установить, сколько Новгородов на земном шаре, узнать, что имя “Охотское море” происходит вовсе не от слова “охота”, а от совершенно другого слова, да к тому же еще не русского? Хотите выяснить, почему...

Впрочем, нет смысла предупреждать вас. Открывайте любую страницу, читайте, и вы, несомненно, вернетесь к началу книги и дойдете не отрываясь до конца. Мало есть в мире более интересных вопросов, чем вопросы, связанные с языком, словами, именами. Желаем вам интересного чтения. {4}

ПРИСКАЗКА НЕОБХОДИМА


О чем речь?

Сейчас пойдет разговор о топонимике. А что это такое? Топонимика, говорят лингвисты, – составная часть языкознания. Точнее – часть его части, учения об именах собственных, ономатологии.

Слова бывают разные. Есть среди них имена нарицательные – “ребенок” или “гора”. Есть имена собственные – Петенька или Казбек. Это известно всем. Но кто точно знает, какая между ними разница?

“Разниц”, то есть различий, много, но вот что особенно бросается в глаза. Если я сказал “ребенок” – всем понятно, про что я говорю. Это слово можно без труда перевести на другие языки: по-французски – “анфáн”, по-немецки – “Кинд”, по-турецки – “чоджýк”, по-японски – “код»мо”... Попробуйте перевести на какой-нибудь язык слово “Ниночка”. Ничего не получится: Ниночка останется Ниночкой даже у папуасов. Перевести имя собственное нельзя.

Слово “гора” легко объяснить другими русскими словами: “огромный холм”, “очень большая возвышенность”, мало ли как? А вот имя любой горы – Килиманджаро или Эльбрус – вы так объяснить не сумеете. Эльбрус – это Эльбрус; слово ничего другого не значит. Это просто название единственной в мире горы. Вот этой. В чем тут дело?

Связывая с вещью какое-нибудь слово, люди относят его обычно не к одной такой вещи, а ко всем таким, как она. Они стараются передать в слове все, что у этих вещей одинаковое, общее. Птица – это {5} каждое пернатое и в то же время не рыба, не зверь, не насекомое. Птицы все чем-то похожи друг на друга; это-то их сходство и воплощено в имени нарицательном: “птица”.

Но иногда бывает нужно из длинного ряда похожих предметов выделить единственный один, отметить не общее с другими, а как раз, что он все-таки сам по себе, особый. Тут мы оставляем слово (имя нарицательное) в стороне и пускаем в ход имя собственное. Все горы – горы, а Попокатепетль – особая гора, вот эта. Все мальчишки – мальчишки, а наш Васенька – особый, отдельный, единственный.

Заметьте: множественное число “мальчишки” – естественное выражение, “Все мальчишки – сорванцы!” А сказать: “Вовки – умные мальчики” – нелепо. Нет такого разряда ребят – Вовки. Каждый Вовка – сам по себе.

В классе любой парень – ученик. Крикните: “Эй, ученики, ко мне!” – с места сорвутся сразу двадцать человек, кроме разве девочек. А скажите: “Ну-ка, Клюев, подойди сюда!” – и из-за парты с недовольным видом поднимается одно-единственное существо. Разве только у вас учатся два брата или два однофамильца...

В первом случае вы произнесли имя нарицательное, во втором – собственное. Первое значит: “каждый, кто учится”, второе только: “этот вот мальчик”.

Это – слово-указка, слово без вещественного значения  [2]1. Клюеву, и Вадику Клюеву, и даже Вадиму Клю – {6}еву может быть и пять и тридцать лет. Он может быть дошколенком и космонавтом. Может быть отличным парнем и – так, дрянцом. По имени собственному вы о нем ровно ничего не узнаете.

Это не единственное, но очень важное для нас отличие.


Только люди?

Нет, не только люди обладают собственными именами: я уже говорил и о горах. А вот вам прелюбопытный случай из истории собственных имен.

Морские ураганы всегда привлекали внимание людей. Они называли их – каждый на своем языке – разными нарицательными именами. Слово “ураган”, например, относилось к каждому страшному шторму тропической Атлантики. Слово “тайфун” означало точно такую же чудовищную бурю, но на Тихом океане. Этого было достаточно: человек не умел еще ни бороться с такими бурями, ни предугадывать их появление... Один тайфун, два; три, пять ураганов... Все они одинаковы...

Но человечество стало другим. Тайфун только зарождается возле Филиппин, а радио уже предупреждает Японию и Курилы:

“Этот тайфун дойдет до вас утром 17-го числа! Берегитесь! А тот? А тот пройдет мимо...”

Люди познакомились с бурями, так сказать, в лицо, научились их различать и используют эти различия в своих интересах. У тайфунов и ураганов обнаружились личные, собственные особенности. Понадобилось создать для них и собственные, личные имена.

Ученые далеко не сухари. Они забавники! Не знаю, почему пришло это им в голову, но они стали давать страшным разрушителям, могучим титанам-ветрам нежные девичьи английские имена. Вы можете теперь то и дело прочесть в газетах: “Нэнси” погубила сто человек возле Киото в Японии”. Или: {7}

“БЕТСИ” СВИРЕПСТВУЕТ

Радиостанции США информируют о продвижении урагана “Бетси”. Вчера он обрушился с необычайной силой на побережье Флориды. Согласно данным бюро прогнозов сила ветра достигает 150 миль в час...

Это напечатано в газете “Известия” 9 сентября 1965 года.

Странно, конечно; на мой взгляд, таким ураганам больше бы подошли имена пиратов и страшных разбойников: “Боб-Киллер” опустошил Гаити... “Джек Скоундрелл” движется к Марианским островам; готовьтесь!”  [3]1

Но факт остается фактом: ураганы носят имена девушек. Мне же важно, что “Тайфун” – это тихоокеанская буря. “Борá” – черноморская. А “Энн” или “Джейн” – ничего не определяют: они могут свирепствовать и там, и здесь, всюду.

Таким образом, имена собственные могут принадлежать и людям и вещам, предметам и явлениям природы. “Моська” и “Жучка”, а рядом “Кракотоа” и “Судома”... “Ваня” и “Маша”, а тут же “Сириус” или “Вега” – яркие звезды нашего неба. Конечно, ономатология должна изучать все виды таких имен. Но, пожалуй, разумнее поручить исследование каждого их раздела особым специалистам. Есть “антропонимы”  [4]2 – имена людей и “топонимы”  [5]3 – названия рек, озер, городов, сел, улиц, горных хребтов, вулканов. Те живут своей жизнью, управляются своими законами, эти – своими. Так пусть же первыми ведает ономастика вообще, а вторыми – топонимика, учение об именах географических. Ей-то и посвящена моя книга, которую вы сейчас раскрыли на первых ее страницах.


Книга книге – рознь

У топонимики много преданных друзей, и книг о ней написано невесть сколько. Но ведь книга книге – рознь. Не за всякую следует с размаху браться.

Есть в составе топонимической библиотеки толстые ученые труды, из которых можно узнать о ней многое, почти всё. Беда одна: их чтение требует основательной {8} подготовки. Надо отлично знать языкознание, быть хорошим историком, сведущим географом, чтобы разбираться в них.

Топонимика – наука сложная, а в то же время – сравнительно молодая; даже самые лучшие ее знатоки спорят еще между собой по многим вопросам, судят и рядят каждый по-своему и в пылу споров совсем не заботятся о том, чтобы быть понятными для всех. Понимали бы специалисты, вот что им нужно. А ведь мы с вами пока что далеко не специалисты. Мы только хотели бы хоть что-нибудь обо всем этом узнать...

Есть превосходные топонимические словари, причем разные. В одних содержатся просто списки всех географических названий какой-нибудь страны или области... Одни названия, больше ничего. Топонимисты с восторгом роются в них, но сомневаюсь, чтобы такое чтение показалось увлекательным и вам: “Луга, Мойка, Нева, Оредеж, Оять, Тосна...” А дальше – что?

Другие словари много интереснее: в них даны не только имена рек или городов, но и объяснение: откуда взялось такое имя, какой народ его придумал, осталось ли оно в первоначальном виде или изменилось за долгие века и что теперь значит.

Выясняются прелюбопытные вещи: вероятно, имя Невы придумано не русскими, а финнами и значило на их языке “болотная река”. Разве не интересно?

Но несчастье в том, что и тут между учеными возникают распри. Одни теперь утверждают, что это именно так, а другие раньше считали: имя “Нева” изобретено шведами и первоначально означало не “болотная”, а “новая река”...

Мы же с вами, слыша эти споры, не можем даже примерно судить, кто прав, кто ошибается:  [6]4 нам неизвестно, {9} как именно и та и другая сторона могли прийти к своим точкам зрения, как решаются топонимические задачи. Значит, не со словарей надо начинать.



В специальных журналах – языковедческих, исторических, географических – постоянно появляются отличные статьи по топонимике. Они касаются не всех сразу, а чаще всего отдельных названий. Вот венгерский профессор предлагает свое объяснение русскому имени “Урал”. Вот другой языковед из ГДР сообщает, что в Германии, в тех местах, где когда-то жили западные славяне, он в старых бумагах нашел деревню с именем “Москва”  [7]1, это меняет многое в рассуждениях о названии нашей столицы: если так – оно дано реке и городу не финнами, как думали раньше, а русскими, во всяком случае – славянами.

Очень увлекательны предположения и споры, содержащиеся в этих статьях. Но ведь и они доступны только тем, кто уже знаком с азами нашей науки, кто имеет хотя бы самое общее представление о том – как именно, какими способами и приемами люди ищут и находят истину в топонимических вопросах. Да и о том, для чего ее нужно искать.

И впрямь, люди представления не имели, что может значить имя Нева, а теперь докопались до его смысла. Но что это изменило на свете? Кому важно – значит ли оно “новая” или “болотная” река: ведь мы все равно зовем и будем звать ее просто Невой, как звали наши деды и прадеды. Так стоит ли ломать над такими вопросами головы? Может быть, топонимика и вообще не серьезная наука, а просто забава для бездельников, вроде карточных пасьянсов или игры в бирюльки?

Понимая, что от таких вопросов не отмахнешься, я и решил написать мою книгу, тысячную или десятитысячную книгу об именах географических.

Про эту книгу

Когда я приступил к работе – и в ее разгаре, и при самом окончании, – у меня не было в мыслях написать ученый труд, прочтя который от доски до доски, каждый мог бы стать топонимистом. Не задумывал я даже самого простенького начального учебничка топонимики: чтобы {10} пользоваться и таким учебником, читатель должен стать прежде неплохим языковедом, осведомленным историком, знающим археологом и этнографом – должен разбираться в целой грозди наук. А я прекрасно понимал, что у моего читателя – вот у вас! – таких разносторонних знаний нет и быть еще не может. Поэтому я мечтал о другом.

Знаете, как бывает? Нет у вас никакого особенного тяготения к астрономии: ну да, звезды; но что в них интересного? И вдруг на какой-нибудь прогулке, в туристском походе, теплой темной ночью оказывается рядом с ними не астроном, а просто влюбленный в эту науку. И под синим небом, кишащим звездами, как муравейник муравьями, у ночного милого костра, лежа на спине и глядя ввысь, он начнет рассказывать вам то, что сам знает о бесконечно огромном мире небесных тел, о том, как человек за тысячелетия сумел проникнуть в его бездну... О том, как Галилей впервые увидал у планеты Сатурн что-то вроде рожков на кардинальской шапке, а потом и его знаменитые кольца. О том, как Леверье, не выходя из кабинета, пером на бумаге открыл новую планету Нептун и как астрономы у своих телескопов нашли ее точно на том месте, которое для нее вычислил математик... О том, как раздвоилась и рассыпалась комета Биелы, как таинственной чечевицей сияет в тропиках над Землей зодиальный свет... И вы слушаете, удивляясь новому, и, вернувшись домой, уже не можете найти себе места, пока не возьмете в библиотеке книгу по астрономии – и вас не захватит все сильней и сильней эта прекрасная наука...

Проходят годы, и из вас вырастает астроном. А спросте у вас, почему вы стали им, кто заронил в вашу душу первое зерно интереса к науке о небе, вы, возможно, даже и не вспомните ни о той теплой ночи, ни о том костре на берегу тихой реки, ни о том рассказчике...

Так вот, мне завидна роль такого первого рассказчика, на немудрящую повесть которого любознательные ребята клюют, как рыбы на насадку. Мне хотелось бы оказаться им. Потому что в таких случаях основное не уйма познаний, которые можно вложить в книгу, не сухая точность фактов и строгость их {11} объяснения, а искренняя любовь к тому, о чем ты задумал рассказать.

Конечно, имена мест – не звезды небесные. Но бросьте взгляд на карту любой страны, даже любой области каждой страны – они кишат именами географическими так же, как ночное небо бесчисленными звездами. И нет ни одного из этих имен, за которыми не стояла бы известная (а еще чаще – неведомая до поры, до времени), простая, а сплошь и рядом сложная и загадочная, его история. История его возникновения, его долгой жизни среди других имен, его изменений, его рождения и гибели.



Изучение звезд дает нам возможность познать жизнь Вселенной; изучение географических имен позволяет глубоко проникнуть в жизнь и прошлое человечества. За ними следят топонимисты. Но, как и у всех ученых, у них не всегда “доходят руки” просто, самыми доступными словами рассказать незнающим о их собственной науке. Так почему бы мне, не топонимисту по профессии, а писателю, чуть ли не с детских лет завороженному тайнами географических имен, не попытаться сделать это за ученых?

Попытаюсь. А вы – уговор дороже денег! – приступая к чтению этой книги, твердо имейте в виду одно: она не научит вас топонимике, не сделает настоящим умелым исследователем имен мест. Но, я надеюсь, она заставит вас по-новому прислушиваться и приглядываться к ним.

Вы увидите на Петроградской стороне Ленинграда надпись: “Бармалéева улица”, и вам непременно захочется дознаться: как же так?

Корней Иванович Чуковский сочинил своего “Бармалея” совсем недавно, можно сказать, в наши дни. Корней Иванович и родился-то в 1882 году! А Бармалеева улица существовала уже по крайней мере за полвека до его рождения. Кто же и за что же ее так назвал?

Или поедете вы на электричке из Ленинграда в Пушкин, и попадете на платформу “Шушáры” и вдруг вспомните крысу Шушáру из “Золотого ключика” Л. Н. Толстого  [8]*, ту самую Шушару, с которой сражался смелый Буратино. И опять то же самое: Толстой придумал имя мерзкой крысе недавно, а место под Ленин – {12}градом называлось этим именем сотни лет назад. В чем дело, и как такое могло получиться? Топонимика, помоги нам!  [9]1

Если такие мысли и желание узнать – как, возникнут у вас, я, в сторонке, буду с удовольствием потирать руки. Потому что такое стремление выяснить, “откуда оно”, – уже без пяти минут топонимика. Оно не позволит вам ограничиться моей небольшой книжкой. Оно поведет вас к высокомудрым статьям и к пухлым словарям географических названий. И – коготок увяз, {13} всей птичке пропасть! – научит вас, при их содействии, многому, очень многому. А может быть, оно приведет вас, в конце концов, то ли на филологический, то ли на исторический или географический факультет университета, сделает археологом, географом или историком... Как семь городов Греции спорили некогда за честь числиться родиной великого Гомера, так целый ряд наук претендует на право считать топонимику своим отделом, своей частью... На самом же деле, чтобы двигать ее вперед, надо пользоваться данными всех этих наук.

А может произойти и другое. Если вас заинтересует наука об именах мест, вполне возможно, что, еще будучи школьником или только поступив в ВУЗ, вам удастся принять прямое участие в практической работе топонимистов... Вы займетесь собиранием географических названий ваших родных мест – вашего сельсовета, если вы живете в деревне, вашего района или квартала, если вы родились горожанином. А возможно, это даст вам занятие летом, в той области, куда вы ездите на каникулы...

Если это произойдет благодаря моей книге (или если даже этого не произойдет, но просто горизонт ваш расширится, и вы узнаете, какая интересная, какая увлекательная, какая необыкновенно щедрая наука языкознание), с меня и этого будет довольно. Тогда – счастливого плавания и неоглядных просторов! Мое дело было отшвартовать вас от берега, дальше вас поведут более опытные лоцманá...

Впрочем, это ведь все только присказка, необходимая, но присказка.

Сказка начнется только со следующих страниц. {14}

ИТАК – ТОПОНИМИКА

“ – Я охочусь чаще всего в лесу Шантп, – проговорил господин де Камбремер.

– Он оправдывает свое название? – спросил его Бришо.

– Я не улавливаю смысла вашего вопроса...

– Я хочу сказать: много ли там поет сорок?

– Вот видите, – сказал господин де Камбремер, – что значит поговорить с ученым! Я уже пятнадцать лет охочусь в лесу Шантп, и никогда не задумывался, что значит его имя...”  [10]1



М. Пруст. “В поисках утраченного времени”

“ – Что ж, пора в обратный путь! – воскликнул Пенкрофф.

– Одну минуту, друзья, – остановил всех инженер Смит. – Мне думается, что надо окрестить и весь остров и все мысы, отмели и речки, которые мы видим...”

Вы помните, откуда это? Конечно, из “Таинственного острова” Жюля Верна. Пятерых смельчаков пригнало ветром на воздушном шаре из Америки на бедный клочок земли, затерянный в Тихом океане. Рискуя жизнью, они пробились сквозь ярость прибоя и собрались все на {15} твердой земле. Еще неизвестно, остров под их ногами или материк...

На шестой день после высадки, чуть отдышавшись, они карабкаются по обрывам самой высокой в тех местах горы... Да, они на острове! Они обречены на долгое, может быть, вечное, заключение на нем. Впервые они видят его сверху. И вот старший и мудрейший из них, всезнайка Сайрес Смит, вносит такое странное, несвоевременное предложение: заняться “крестинами” острова и его частей... “Разве у нас нет более важных дел?” – наверное, послышался шум возражений?..

Ничуть не бывало.

“ – Отлично, – сказал Гедеон Спилетт. – В будущем это сильно упростит нам дело, когда придется говорить о каком-нибудь месте на нашем острове.

– Правильно! – согласился простак Пенкрофф, – удобно, когда можешь указать, куда и откуда идешь. А названия – это проще простого: возьмем их из “Робинзона”, которого мне читал Герберт. “Бухта Провидения”, “Коса Кашалотов”...

– Нет, – перебил его Герберт. – Лучше назовем заливы и мысы нашими именами. Именем мистера Смита, мистера Спилетта, именем Наба...

– Моим именем? – сверкнув белозубой улыбкой, вскричал негр Наб.

– А по-моему, правильнее будет придумать названия, которые все время напоминали бы нам родину, – возразил Гедеон Спилетт.

– Согласен, – проговорил Смит. – С главными частями острова так и надо поступить; это будет вполне уместно. Большую бухту мы можем назвать “Бухтой Соединения”. Ту, широкую, – бухтой Вашингтона. Гора, где мы находимся, пусть будет горою Франклина, а озеро перед нашими глазами – озером генерала Гранта  [11]1. Пусть эти имена напоминают нам родину и тех, кто ее прославил. Что же до ручейков, малых мысов и затонов, то я предлагаю выбрать для них имена, кото – {16}рые говорили бы о их очертаниях, о каких-либо особенностях... Речки же, заводи и затончики, которые отсюда не видны, но на которые мы, конечно, наткнемся, как только начнем исследовать лесистые пространства, будут получать названия по мере того, как мы станем их обнаруживать...”

Предложения были приняты единогласно.

Да и как было их не принять? Великий французский фантаст мог выдумывать удивительные вещи, но за всяким его вымыслом всегда стояло отличное знание всего действительно происходящего в мире. Так и тут: развернув перед читателем несколько способов называть географические пункты, “местá”, он на деле перечислил как раз те из них, какие человечество чаще всего применяло и применяет вот уже бесчисленное множество лет.

Человек склонен всему, что он ни увидит, обязательно дать название. Да без этого ему было бы очень трудно разобраться в хаосе окружающих его предметов и явлений. Поселите себя мысленно в городе, где ни одна улица никак не называется: как вы объяснили бы соседу, где вчера вам удалось купить футбольную камеру и куда ему надо за ней пойти? Легко ли было бы послать вашу сестричку за грибами, если бы рощи, перелески, речки и озера вокруг вашего колхоза внезапно “онемели”, утратили свои имена?

Стоит нам столкнуться с новой вещью, мы немедленно называем ее. Люди с наслаждением дают имена чему и кому угодно – травам и деревьям, зверям и зверюшкам. Они всегда привязывают к ним имена нарицательные, слова. Они с особой радостью прикрепляют к ним и имена собственные, как только животное, птица или рыба чем-нибудь выделились из ряда себе подобных, ухитрились “завязать с человеком личную связь”.

На плоту “Кон-Тики”, в щели бальзовых бревен, наполненной соленой водой, поселился крошечный краб. Едва выяснилось, что он плывет вместе с людьми, они немедленно “окрестили” его ханнесом, то есть “Ванюшей”.

Французская подводная экспедиция у Лунных островов близ Мадагаскара обнаружила под килем корабля приставшую к нему рыбу-прилипалу. Рыба привязалась к морякам, стала ручной. И тотчас же она сделалась для них “Катериной”. {17}

“...Катерина была крупной рыбой, длиной чуть поменьше метра, с белыми полосками по бокам... Катерина, как всегда, получила свою порцию объедков...”  [12]2

Все рыбы остались “рыбами просто”, “рыбами вообще”, а эта стала Катериной: в глазах людей она приобрела особое значение, оказалась им для чего-то нужной...

Удивительно ли, что у людей испокон веков появилась склонность называть особым собственным именем и каждое примечательное для них место, которое они обнаруживали возле себя, – любую излучину реки, расселину горы, каждый уступ холма, поляну в лесу, источник среди пустыни... Сегодня это просто поляны и родники, но ведь завтра они могут понадобиться...



Не диво поэтому, что и жители “Таинственного острова” так единодушно одобрили предложение Сайреса Смита: оно удовлетворило их естественному “стремлению называть”.

Жюль Верн заставил их поразмыслить над тем – а как же, какими именами следует при этом пользоваться? Они перебрали несколько различных способов.

Пенкрофф предложил поступить просто: взять книжку и перенести оттуда на место уже кем-то придуманные имена. Это неинтересный способ, но, надо сказать, и он, к сожалению, применяется. На Украине, например, была до революции деревня, которая звалась Мыс Доброй Надежды: помещик, владелец этой деревни, явно взял для нее имя “из книжки”; так Пенкрофф предлагал один из мысов своего острова назвать мысом Кашалотов, хотя кашалотами там и не пахло. {18}



Герберт – ученый мальчик – выдвинул другое предложение: называть все именами тех людей, которые это “все” первыми увидят. Так тоже очень часто поступали и поступают путешественники и исследователи. Баффинова Земля на севере Америки названа в честь китобоя Баффина, открывшего ее. Остров Гранта в Тихом океане окрещен по имени капитана Гранта, его открывателя (это не жюльверновский, а другой, исторический, Грант). Штат Пенсильвания в Соединенных Штатах носит имя своего первого владельца, некоего Вильяма Пенна, английского колониста. Жюль Верн знал о таком обычае.

Еще иначе посоветовал поступать Гедеон Спилетт. Ему казалось уместным придавать географическим пунктам названия, которые напоминали бы переселенцам Родину. Сайрес Смит одобрил и уточнил эту мысль и сразу же приступил к делу. По его мнению, родину лучше всего напоминают имена ее великих людей. Он немедленно начал крестить мысы и заливы фамилиями тех американцев, которых уважали и почитали его товарищи и друзья – “северяне”.

Он в этом случае поступил так, как в XIX веке постоянно поступали все белые люди, европейцы и американцы, проникая в новые страны. Посмотрите на карту мира: всюду на ней вы увидите имена и фамилии великих, знатных, чем-нибудь прославленных, а иногда и просто высокопоставленных людей из разных (но всегда – европейских или американских) стран. Вот шумит и плещет водопад в тропической Африке. Около него написано: “Водопад Виктории”, а Викторией звали ничем особо не примечательную, кроме очень долгой жизни, английскую королеву. Водопад назвали, конечно, англичане.

Вот возле самой Антарктики виден крошечный пустынный островок: его имя – “остров императора Петра I” – показывает, что открыт и назван он был русской экспедицией. Целая огромная страна на юге Африки еще недавно звалась Родезией. Господин Сессиль Родс, ее “крестный отец”, был просто очень богатым негодяем, завоевавшим эту несчастную страну и наложившим на нее ярмо страшного угнетения. Родс был англичанином, и имя этой стране дали, конечно, его соотечественники. Сайрес Смит и его доблестные сотоварищи были амери – {20}канцами; вот почему и на островке, лежащем за тысячи миль от Америки, появились и “бухта Вашингтона”, и “гора Франклина”, и “озеро Гранта” – американцев.

Человек опытный и многознающий, инженер Смит предвидел и другое. Он сразу же сказал, что такие пышные имена следует давать только самым заметным, самым значительным подробностям их маленькой страны: горам, озеру, бухтам, самому острову в целом (они назвали его, как вы помните, “островом Линкольна”  [13]1). Всякую мелочь – ручейки, лужайки, пригорки, торчащие там и здесь утесы – тоже надо называть, но как? Их имена должны соответствовать их внешнему виду – иногда и форме, порою – цвету, может быть, каким-нибудь особым приметам, даже случаям и происшествиям, разыгравшимся около них.

И тут ни Смит, ни Жюль Верн не придумали ничего нового. Так бывало до них, так бывает сейчас, так будет наверняка и впредь.

Стоит выехать из города куда-нибудь в дачную местность или, тем более, в настоящую деревню, и мы наталкиваемся повсюду на имена этого рода. Я пишу сейчас эти строки в Комарове, под Ленинградом. Оно названо в честь знаменитого ботаника В. Комарова. В двух километрах от меня лежит озеро Щучье, названное так, конечно, потому, что в нем рыболовы, к своему удовольствию, ловят немало щук. Неподалеку от Щучьего есть озера Красавица и Долгое. Ну, имя первого – дело вкуса; но, конечно, тот, кто его давал, был, по-видимому, восхищен живописностью берегов. Что до Долгого озера, то оно и верно напоминает скорее извивающуюся в сосновых лесах реку; его длина – с десяток километров, ширина нигде не достигает и полукилометра; именно – долгое  [14]1. {21}

Наверное, каждый ленинградец был хоть раз на Черной речке – их у нас множество. Воды этих речек обычно окрашены в темно-красноватый цвет торфом болот, из которых они вытекают. На берегу одной из них, к великому нашему горю, состоялась в 1837 году роковая дуэль Пушкина с Дантесом. Речка стала “Черной” еще в одном смысле, потому что 27 января 1837 года – черный день в истории нашей страны. Но о ее воде можно сказать все, что я сказал только что: она вытекает из торфяников и кажется почти черной там, где глубина достаточна.

Ну что же, точно так все происходит и в “Таинственном острове”. Имя “Утиное болото” ничем не отличается от названия “Щучье озеро”; имя “Красный ручей” от “Черной речки”. Тот лес, в котором от новых робинзонов удрала красивая птица жакамар, они окрестили “лесом Жакамара”, а проток, образовавшийся там, где инженер Смит взорвал скалистый перешеек между озером Гранта и морем при помощи заряда нитроглицерина, получил имя “Глицеринового ручья”.

“Ах, вот оно что! Это и есть топонимика? – можете спросить вы. – Тогда где же здесь тайны, где секреты? Все ясно, как кристалл! Куда проще понять, почему речку с быстро текущей водой назвали Быстрицей, чем почему маленький худосочный человечек носит имя Лев, или почему дали инженеру из жюльверновского романа фамилию Смит (по-английски – кузнец, коваль), если он был не кузнецом, а инженером?”

В той главе “Таинственного острова”, из которой я выписал столько цитат, действительно говорится о топонимике, но только об одной ее части. Об одной, так сказать, стороне. Сообразите сами, где занимались называнием мест наши герои? На необитаемом острове. Они были первыми поселенцами на нем. До них никто никогда не видел ни его рек, ни его лесов, холмов и долин. Никто и никак не мог их до того назвать. Вот почему положение Смита и его друзей было очень простым. Перед ними была как бы пустая классная доска и им сказали: “Напишите на ней, что хотите”. Нетрудно написать. {22}

А представьте себе, что вы вошли в класс, где до вас протекло уже пять или шесть уроков. Черная доска вся исписана и переписана множество раз. Что-то стерто начисто, что-то проступает сквозь писанные наверху строки, что-то видно ярко и четко. И вам говорят: “Нет, писать не надо! Вы прочтите, что тут было сегодня написано с утра и до большой переменки...”

Тут, пожалуй, вы зачешете у себя в затылке. А задача топонимиста куда чаще похожа на такое задание. Ему реже приходится ломать голову, как назвать что-нибудь, доныне не названное. Ему постоянно, ежедневно и ежечасно приходится разгадывать – почему когда-то и кем-то было дано такое-то имя? Кто его дал? Что он хотел этим сказать? Кем он был, крестный отец этой горы или того городишки, и что значит слово, которое он для их названий употребил?

Подумайте, и поймете: это несравненно сложнее.

В самом деле, где в мире в XX веке остались места, на которые “не ступала еще нога человека”? На Земле, – пожалуй, только в Антарктике, да, может быть, на отдельных клочках Крайнего Севера да еще в бассейне Амазонки...

Ну что ж, проникая на огромный, люто холодный, ледяно-мертвый континент, лежащий вокруг Южного полюса, современные люди имеют все основания называть там все, как им заблагорассудится: они там – первые называтели.

Антарктику открыли русские. Действуя точно бы по совету Сайреса Смита, они принесли туда имена своих, русских именитых людей и героев. Отсюда на старых картах мы видим имена царя Петра I, полководца Суворова, мореплавателя Беллинсгаузена (он-то и открыл новый материк). За русскими туда прибыли вездесущие англичане и как бы повесили повсюду свои, английские вывески: “Земля Королевы Мери”, “Земля Виктории” и много других. Американские экспедиции завезли за Южный полярный круг фамилию своего летчика и исследователя адмирала Бёрда (слово “bird по-русски значит “птица”). Как герои Жюля Верна, они назвали один из тамошних островков в честь Вениамина Франклина.

Прибыли норвежцы, и появились их названия: “море Амундсена”, “Земля Королевы Мод”... Некоторые {23} посетители новых мест повели себя совсем как Герберт из “Таинственного острова”, если бы за ним не приглядывали Смит и Спилетт: они начали называть разные пункты на берегах суровой Антарктиды именами вовсе безвестных людей – своих спутников, друзей, даже каких-то милых им женщин и девушек. Вот, например, земля Эдит Рони, а кто была эта Эдит, поди дознайся. Вот гора Марии-Луизы Улмер, и убейте меня, если я могу без сложных справок сказать, чем прославилась эта дама. Словом, помните, как там: “Моим именем?” – вскричал негр Наб, сверкнув белозубой улыбкой...

Есть тут и другие, уже знакомого нам типа, имена. “Остров Уайт” (то есть “белый”) во всем подобен любой “Черной” речке или “Черной” горе. “Бухта Тюленья” ничем не удивительней “Щучьего озера” или “Утиного болота”. Построены эти имена точно по смитовскому правилу: “Они должны говорить об очертаниях места, о каких-либо его особенностях” .1 Все тут в порядке, и особенных загадок (если не вспомнить Эдит Рони и Марию Улмер) нет.

Еще вольготнее чувствуют себя люди, вырываясь за пределы Земли, в космос. Вот, например, Луна. Довольно занятно, как люди вели себя, давая издали названия всему тому, что видно в телескопы на поверхности нашего спутника.

Прежде всего надо заметить, что до самых последних лет, до 7 октября 1957 года, они могли распоряжаться только на “лицевой”, обращенной к Земле, стороне лунного шара: вторая, тыльная, была надежно спрятана от нас.

Во-вторых, – вот уж, казалось бы, где можно порезвиться! – обитателей на Луне мы встречаем только в фантастических романах, оспаривать наши названия некому. Называй – не хочу!

Особенно резвиться никто, однако, не стал. Прежде всего люди нарисовали себе лунную поверхность по образу и подобию земной. Темные пятна они сочли морями, и зовут их упорно морями доныне, хотя уже отлично известно, что никакой воды там нет, что это равнины, пустыни, что угодно, только не моря. Странные кольцеобразные возвышения были приняты за кратеры вулканов, хотя и сегодня сомнительно, кратеры ли это. А может быть, выбоины, образовавшиеся при ударах о лун – {24}ную поверхность огромных метеоритов. А имена всего этого? Они мало чем отличаются от жюльверновских. На Луну, за 300 000 километров, люди перебросили все свое, привычное, земное.

Как Гедеон Спилетт, они переселили туда “Аравию с Синайским полуостровом, остров Сицилию (и вулкан Этну в его центре), Альпы, Апеннины, Карпаты, Средиземное море, Мраморное, Черное и Каспийское моря...” (Так посмеивается над лунными “наименователями” тот же Жюль Верн в другом своем романе “Вокруг Луны”.)

Правда, на свободе они наградили нашу спутницу также множеством вычурных, претенциозных имен: повстречайся мы с такими на Земле, мы бы невольно поморщились... Жюль Верн острит, будто астрономы разделили весь лунный диск на грубую мужскую и деликатную дамскую половины. На одной бушуют страсти и ужасы: “Океан Бурь”, “Море Ливней”, “Залив Зноя”. На другой – тишина и благорастворение воздухов: “Море Ясности”, “Море Вздохов”, “Озеро Снов”, “Море Спокойствия”...

Это – шутки романиста. Лунную поверхность окрещивали люди ученые, астрономы (мы-то ведь видим на ней только смутные пятна: кто – человека, несущего что-то на закорках, кто – рыбака, закинувшего удочку, кто еще что-нибудь невнятное). Поэтому основная часть лунных имен (опять-таки по правилу Сайреса Смита) дана ими в честь и память великих людей прошлых веков, прежде всего физиков, математиков, астрономов, затем философов и представителей литературы и искусства. Вот почему мы находим там имена Тихо де Браге, Коперника и Кеплера, Архимеда и Птолемея, а рядом с ними географа Меркатора или древнегреческого поэта Гесиода.

Есть на Луне такое место, где близко друг от друга поднялись в вековечном молчании могучие лунные “цирки” – чудовищно холодные ночью, жарко раскаленные лунным, бесконечно долгим днем. Их имена: Архимед, Автолик, Аристилл...

Кто такой Архимед, объяснять нечего, это знает каждый. Автолик – греческий астроном и математик, жил в IV веке до нашей эры. Ученый Аристилл родился на острове Самос, может быть, еще при жизни Автолика. {25} Теперь названные в их честь гигантские цирки стоят над лунными равнинами треугольником и всматриваются с недоумением в одну точку между ними. В ту, о которую ударилась несколько лет назад советская ракета, прославленный “лунник” и где лежит теперь вымпел, доставленный ею на Луну.

Неслыханные события развернулись в последнее время и для Луны, и для Земли. 7 октября 1957 года другая ракета, поднявшаяся с космодромов СССР, обогнула наш спутник, как когда-то в воображении романиста это сделали в пушечном ядре колумбиады Барбикен, Николь и Мишель Ардан – два американца и француз. Но даже фантазии Жюля Верна не хватило, чтобы описать, что видно на той стороне Луны: он уклонился от этого под разными предлогами.

Советский телеглаз всмотрелся в “лунный затылок” и передал изображение на Землю.

Выяснилось, что “та сторона” во всем подобна “этой”: такие же колоссальные равнины – “моря”, такие же циркообразные круглые образования – горы. С того дня прошло 10 лет, но никто, кроме нас не увидел еще этих морей и этих гор. И ученые Союза были вполне вправе наречь им такие имена, какие были признаны нами достойными.

На той стороне Луны появилось “Море Москвы” с “Заливом Астронавтов”, чтобы вечно напоминать о нашей стране, ее столице, ее героях. Там есть теперь цирк “Циолковский” (вряд ли существует имя, более достойное увековечения в космосе, чем это) и цирк “Ломоносов” – название, звучащее на равных правах с такими именами, как “Тихо Браге” или “Кеплер”, видимой стороны ночного светила. Есть неподалеку от них еще один цирк. Русские назвали его {26} именем француза-физика Жолио-Кюри. Вот вам существенное отличие от того,

что происходило некогда на “острове Линкольна”: там названия устанавливали очень хорошие люди, но американцы прежде всего; они думали об Америке, только об Америке и о ее героях. Мы – интернационалисты, и великий французский ученый, бывший великим гражданином своей страны, смелым борцом за всечеловеческий мир, умным и благородным сторонником коммунизма, для нас такой же “свой”, как и лучшие сыны нашей Родины  [15]1.

Но, если прислушаться к этим “новым” именам, они мало чем отличаются по своему характеру от тех, которые признали удобными и достойными для себя Смит, Спилетт, Герберт, простодушный Пенкрофф и немногословный Наб на вымышленном острове Линкольна столетие тому назад.

Все это просто и понятно. Вот только в современном мире на Земле осталось очень мало таких мест, где человек может поступать, как в Антарктике или на чуждых планетах. {28}

Континенты старой Земли, ее острова заселены людьми уже много тысячелетий. По крайней мере пять-шесть тысяч лет назад культура человека возросла настолько, что он уже научился “называть” каждый клочок окружающего его мира, каждый холм, каждую реку, каждый свой поселок тем или другим собственным именем. Я преуменьшаю сроки: случилось это, конечно, гораздо раньше; просто наше знание прошлых времен уже ничего не способно различить за пределами этих ближних тысячелетий.

А потом вся история человечества заполнилась неустанным передвижением племен и народов по лицу Земли. Почти нет на Земле таких мест, где мы можем поручиться, что народ, сегодня живущий там, жил там всегда и вечно; что, поселившись здесь века и века назад на пустом, необитаемом до того месте, он ни разу не уступал своей территории никаким пришельцам; что никогда в прошлом раз присвоенные им названия урочищ и поселений его страны не были заменены другими, что они остаются одними и теми же “ныне, и присно, и во веки веков”...

Вот я думаю сейчас: где такое было возможным? Даже в древнейшей стране мира – Китае – отдельные части его территории подвергались длительным нашествиям и передвижениям племен: маньчжуры и монголы повелевали китайцами и, конечно, приносили с собой на их земли свои совсем не китайских корней – названия. В свою очередь китайцы завоевывали земли соседей и меняли их топонимику. Причем меняли, как это всегда бывало в древности, не “организованно”, не по какому-нибудь твердому правилу, а как придется, кое-что сохраняя из старых имен, кое-что заменяя новыми, кое-что только приспосабливая к своему произношению, к своему языку... Думается, даже в Китае можно найти в его топонимике заметные следы этих передвижений и перемещений.

Что же говорить о тех странах, на пространстве которых две, три, четыре тысячи лет все как в котле кипело, где творилась мировая история, – о странах Европы, Северной Африки, Передней Азии, Ближнего Востока?

Там, где сейчас живут французы, была некогда страна, населенная кельтским племенем галлов. Каждый {29} ручей, любой суходол и любой перекресток дорог носил галльское, кельтское имя.

Римляне Юлия Цезаря завоевали эту страну. Вместе со своими дорогами, со своими законами, со своими нравами они принесли туда и свои имена. Заливы и бухты, портовые города, источники минеральных вод, мосты и броды – все стало называться по-римски; но между этими новыми римскими названиями во множестве сохранились – переделанные или нетронутые – и старые галльские. Римлян, говоривших по латыни, на языке романского корня, сменили франки – германцы по языку и племени. И теперь можно найти во Франции такие районы, где река носит древнее гальское имя, старый брод на ней хранит в своем названии воспоминание о римских временах, а руины замка, возвышающиеся над ним, называются именем франкским, понять значение которого может только человек, знающий древнегерманские языки.

А к этому надо добавить, что на юго-западе Франции, у Пиренеев, рядом с галлами и среди галлов жили баски, народ еще не выясненного до конца происхождения и языка, жили иберы, по имени которых римляне звали Иберией Испанию. Тут, в Гаскони, по берегу Бискайского залива многие пункты носят имена догалльского происхождения. А Бретань, на западе страны, дольше других ее частей сохранила старый кельтский язык, общий с бриттами соседнего большого острова Британии (сравните эти имена: Британия и Бретань). А рядом лежащий небольшой полуостров Котантэн был много позднее захвачен северными германцами, скандинавами или норманнами (эта область и сегодня носит имя Нормандия); суровые викинги Норвегии и Швеции, огнем и мечом покоряя страну, насадили на ее землях свой, северогерманский язык и свои, северогерманские топонимы...  [16]1 {30}

Эти народы, живя рядом, сопротивляясь и подчиняясь один другому, смешивались. Влияли и сливались друг с другом их языки. Менялись, приспосабливаясь, и названия мест: одни заменялись новыми, другие, скрещиваясь, образовали странные помеси, двуязычные гибриды; третьи получали новое звучание, сохраняя старый смысл; четвертые упрямо существовали в своем древнем виде, не подчиняясь никаким новым веяниям, и дожили, как окаменелости глухой и глубокой древности, до сих пор.

Вы представляете себе, какую пеструю смесь все это образовало за века и тысячелетия? Вам понятно теперь, что второй частью науки топонимики в каждой стране и является наука об изучении этих давно уже существующих на земле, проживших длинную и сложную историю географических имен. Их разгадывание. Их приурочение к тому или другому языку, к тому или иному народу.

“Понятно, – говорите вы, – какое это нелегкое дело”. Я думаю, понятно, но не до конца. И, чтобы помочь вам в этом понимании, я начну сейчас с маленького рассказа о испытанном недавно мною самим затруднении.

Что значит – Артек?

Артек – всем известный, прославленный на весь мир пионерский лагерь. Он расположен в Крыму, возле курортного городка Гурзуф. Там встречаются каждый год ребята многих стран мира. Девочка из Перми или из Подмосковья может подружиться со своей смуглолицей ровесницей из кубинской Гаваны или из Гвинеи, лежащей на Атлантическом побережье Африки. Мальчуган-ленинградец – стать неразлучным со своим вьетнамским или чешским ровесником...

Значит, вы знаете, что такое Артек? Да, но вам неизвестно все же, что означает его имя. Артек? Как вам кажется, каково его значение? {31}

Года два назад я получил из журнала “Вокруг Света” очень вежливое письмо. Меня просили объяснить самим артековцам, откуда взялось, кем дано и что может означать название их любимого лагеря. Они пробовали выяснить это сами, не удалось. Запрашивали разные ученые учреждения, ответа не получили. Не могу ли я помочь им в этом?

Приятное и даже лестное поручение. Но известно: легче задать сто вопросов, чем правильно ответить на один.

Прежде чем рассуждать о значении любого имени, следует установить, какому языку оно принадлежит. По-русски “ма” значит “яма”, углубление в почве, а по-японски “ма” – “гора”. Если какое-нибудь место на Курильских островах или на Южном Сахалине называется “яма”, трудно строить какие-нибудь умозаключения, пока не выяснено, кто его так назвал – мы или японцы? Значит, кто же мог быть автором имени “Артек”?

В Крыму, на протяжении его долгой истории, жил не один какой-нибудь народ. В самой глубокой древности его населяли дикие и свирепые тавры. Именно благодаря им и по милости хорошо знавших их греков мы до сих пор называем Крым Тавридой.

Прекрасны вы, брега Тавриды,

Когда вас видишь с корабля...

Это – Пушкин.

Кто знает, сколько крымских старинных имен могут оказаться так или иначе связанными с таврами, может быть, принадлежащими их языку?

С таврами в Крыму столкнулись древние греки. Они были отважными моряками и опытными колонизаторами. По словам {32} одного древнего ученого, они повсюду обосновы –

вались по берегам морей, как лягушки по краям луж. На крымском побережье немало мест, сохранивших до нашего времени названия, данные им греками. Имя Ялта происходит от греческого “Ялитпа” и означало некогда, по-видимому, “приморская”, “прибрежная”. Название Симеиз значит “знак”; вероятно, греческие моряки считали путеводным знаком что-то на берегу этой бухты, – может быть, знаменитые колоссальные скалы “Диву” и “Монах”, достоявшие тут до нашего времени  [17]1. Не существующий сейчас город к востоку от Севастополя назывался Херсонес: слово это по-гречески значит “полуостров”. У Керченского пролива процветало в древности множество греческих городов-колоний: Пантикапея, Порфмий, Мирмекий. Все это греческие слова: Мирмекий, например, означало по-гречески “Муравейник”, “Муравьеград”... Может быть, и Артек такое же ископаемое греческое слово?..

В те самые времена, когда блистали и шумели на берегу греческие колонии, во внутренней части Крыма жили варвары – скифы. Скифы населяли тогда весь юг нынешней Украины, кочевали в бескрайных ее степях. Мы знаем, что многие великие реки южной Европы – Дон, Днепр, Днестр, Донец, Дунай – названы скифскими словами. В родственном скифскому осетинском языке слово “дон” и сейчас означает река: Ардон – она же Арредон – “бешеная река”. То же самое слово, значащее “река”, “вода”, скрывается и в приведенных только что названиях наших больших рек. А если так, почему не допустить, что и некоторые из имен нашего Крыма – в том числе и Артек – могут быть скифского происхождения?

Утверждать этого нельзя, но и отрицать решительно – трудно.

В той же глубокой древности побывали в Крыму или приближались к его пределам многие другие народы; кроме звучных и непонятных имен – киммерийцы, савроматы (по-гречески – “ящероглазые”) – от них ничего не сохранилось. Но ведь наверняка и они называли {34} как-то по-своему тамошние реки, долы, горы, поселения... Все, на что падал взор их “ящеричных” глаз.

Позднее в Крым прорвалось германское племя готов, точнее – остготов, готов восточных, потому что далеко отсюда, на Пиренейском полуострове, существовали другие, западные готы – вестготы.

Остготы основали даже в Крыму свое готское царство: автор “Слова о полку Игореве” с горечью повествует, как “готские красные девы, сидя на брезе синего моря” весело пели песни, бренча трофейным русским золотом, добытым от победивших Игоря-князя половцев...

Вслед за ними на побережьях крымского полуострова кое-где укрепились итальянцы – генуэзские купцы, свирепые колонизаторы. Мрачные башни их крепостей и в наши дни еще можно видеть в Балаклаве, в Судаке (тогда он носил имя Судгея), в том самом Гурзуфе, рядом с которым расположен Артек. Может быть, это от них пошло милое пионерским сердцам имя?

Лет за пятьсот до наших дней Крымом надолго овладели тюрки – крымские татары, вскоре попавшие в вассальную зависимость к турецкому султану. Они обосновались там напрочно: взяв в руки старый путеводитель по Крыму, вы встретите в нем тысячи и тысячи названий тюркского корня, то татарских, то турецких, потому что язык крымских татар, живших на южном берегу полуострова, вскоре стал очень близким к турецкому языку самой Турции.

Прославленная живописная гора у самого Гурзуфа, бок о бок с Артеком, напоминающая лежащего и пьющего морскую воду добродушного медведя, именуется Аю-Даг, “Медведь-гора” по-турецки. Высоко над хребтом Крымских гор поднимается Чатыр-Даг, и это опять тюркское имя. Оно значит Шатер-гора. Почти рядом с знаменитым Чатыр-Дагом есть другая гора. По-турецки она называется Демерджи – Кузнец-гора, но у нее есть и греческое название Фума – Дымящая...

Я не стал бы уж говорить вам, чтобы не сбивать вас с панталыку, что уже в глубокой древности в Крыму бывали и русские поселения. Город Керчь (греческая Пантикапея) входил когда-то в русское Тмутараканское княжество и назывался Корчев (это, может {35} быть, тоже значило что-то вроде Кузнецово). Я не коснулся этого подробно потому, что окончательно власть России в Крыму утвердилась лишь в XVIII веке, и с этого времени на таврские, скифские, древнегреческие, генуэзские, готские, киммерийские – какие угодно – названия стал налегать самый молодой и самый, казалось бы, легкий для разгадывания, слой: имена русские, новые, только что, почти что на нашей памяти данные...

Легкий для разгадывания? Как бы не так!

Вот вам два крымских имени, расположенных на карте неподалеку друг от друга: Херсонéс и Севаст»поль. Любой языковед скажет вам, что оба они – греческого происхождения. Вероятно, и созданы они были древними греками примерно в одно время?

Вообразите, ничего подобного. Глубокой древностью веет от имени Херсонес: когда Владимир Киевский во дни наших былинных богатырей взял этот город осадным сидением, он был уже стар, имел незапамятно древнюю историю.

Имя Херсонес, то есть “полуостров”, дано этому пункту греками в глубокой древности. А вот про лежащий рядом Севастополь этого никак не скажешь. Тут нас подстерегают неожиданности.

Да, бесспорно, сложное имя Севасто-поль распадается на два несомненно греческих слова. Сэбáстос значило у греков “достойный поклонения, почестей”; “п»лис” означало “город”.

Но древние греки никогда не основывали тут поселения с таким гордым именем. Имя это создано не в четырехсотых годах до нашей эры, как имена других греческих колоний на нашем Юге, а в конце восемнадцатого века, считая с ее начала. Создано притом не древними греками, а современными русскими, хотя и на греческий лад.

Императрица Екатерина II вела сложную и рискованную политику. Воюя на севере со Швецией, на юге своих владений она имела в виду вытеснить Турцию из Европы, захватить ее столицу на Босфоре, нынешний Стамбул, древний Константинополь, и основать на Балканах новогреческое государство, послушное единоверной ему России. Править там должен был царь, происходящий из русского императорского дома. {36}

Планы эти разрабатывались очень тонко и дальновидно. Даже двоих внуков своих Екатерина приказала назвать с политическим расчетом: старшего – Александром, во имя Александра Невского, победителя шведов, второго – Константином: ему предназначалась слава и честь стать греческим баслевсом – царем в великом Цареграде – Константинополе.

Этим планам не суждено было воплотиться в жизнь. Но внутри сам»й России, особенно на освобожденных от турок южных землях, возникла мода давать новым поселениям греческие имена. Следуя этому приятному императрице обыкновению, так именно были названы и Симферополь (в переводе – “Пользоград”) и Мелитополь (Пчелиный город), и Ставрополь (Крестовый город), и многие другие города (Херсон – Херсонес; Одесса – по имени древнего поселения, стоявшего где-то неподалеку от нее, Никополь – “Город победы” и пр.).

Чему это учит нас? Да тому, что если бы даже мы с вами сейчас точно выяснили: “Артек – слово греческое”, пришедшее из греческого языка, и значит то-то, мы бы, может быть, и утешили любознательных артековцев, но сделали бы еще очень мало как топонимисты. А кто его так назвал?

Выходит, что для решения топонимических вопросов мало хорошо знать язык. Надо ничуть не хуже знать историю; без ее помощи чистое языковедение может, чего доброго, завести в тупик.

Так или иначе, в Крыму появился ряд искусственных, “под Грецию”, названий мест. Мода эта, начавшись в XVIII столетии, держалась очень долго.

До последнего времени там существовали (возможно, есть они и сейчас) отличные винодельческие совхозы со странными именами – по буквам греческой азбуки: Альфа, Дельта... До Омеги, последней буквы, включительно.

Казалось бы, вот уж настоящая глубокая греческая древность! А на деле – ничуть! Просто в конце прошлого и в начале этого века в Крыму жил очень богатый помещик, владелец множества небольших участков земли. Он приобретал их все больше и больше, заводил всюду виноградники, и ему надоело выдумывать для каждого из них оригинальные имена. И, чтобы избавиться от лиш – {37}них хлопот, господин Максимович повелел именовать их по греческому алфавиту, начиная с альфы и, так сказать, “гоня” дальше, до омеги.

Почему по алфавиту? Для быстроты, простоты и порядка. Почему по греческому? По русской азбуке: “имение А”, “имение Бэ”, “имение Вэ” – было бы нелепо. По старославянской – “Аз”, “Буки”, “Веди”, “Ижица” – тоже нехорошо. Греческий алфавит его вполне устроил...

Не кажется ли вам эта история еще одним серьезным напоминанием: “Будь осторожен, как только дело коснулось топонимики”?..

Ну, так как же с Артеком?

С Артеком – плохо: в топонимическом, конечно, отношении. По ряду признаков и оснований можно, конечно, было сразу же исключить из спора немало языков. Почти нет шансов искать в этом имени скифские или киммерийские корни. Трудно сомневаться в том, что и русский язык тут ни при чем. Больше всего оснований производить розыски все-таки в греческом и в тюркских языках.

Грецисты, специалисты по греческому, к которым я обратился, не обрадовали меня: “Вряд ли это греческое имя”. Туркологи тоже не предлагали никаких более или менее подходящих гипотез. И вдруг – вы вообразите мою радость! – мне сообщают: “В романе писателя Новикова “Пушкин на юге” сказано точно: “Артек – татарское слово, означающее какую-то птицу”.

Хватаю с полки этот роман. Ура! Вот небольшая сцена: Пушкин, разъезжая верхом в окрестностях Гурзуфа (а он в Гурзуфе жил несколько дней), попал в незнакомое место и спросил у встречного татарина, как оно называется на их языке? Ответ был: “Артек”. Пушкин поинтересовался, что значит это слово? Татарин охотно объяснил: “Артéк по-вашему значит “перепелка”.

Я готов был уже написать благодарственное письмо автору романа, но прежде потянулся для проверки за турецко-русским и русско-турецким словарями: а как это слово пишется (язык крымских татар почти не отличается от турецкого)? Увы! В турецком и крымско-татарском языке “перепел” зовется ничуть не похоже на Артек: имя ему “былдырчын”. Так же именуют его {38} и многие другие тюркские народы  [18]1. А как досадно: через побережье Крыма и Кавказа русские перепела, все лето кричавшие в наших хлебных полях свое “спать пора” или “пить подай”, улетают осенью на юг, в Турцию и дальше. Тут перед полетом над морем они отдыхают и кормятся. Здесь их ждет беда: на них охотятся, их избивают тысячами. Как было бы естественно, чтобы какое-нибудь любимое место сборов и “жировки” перепелок получило бы по-татарски название “перепел”.

***

Не показывает ли эта история еще раз очень ясно, как осложняется наука о географических именах, как только от вопроса о том, какими именами мы теперь обычно называем разные части окружающего нас земного пейзажа, мы переходим к следующему: что значат и откуда появились ранее прикрепленные к ним, до нас данные названия-топонимы?

Тут что ни имя, то новый и своеобразный вопрос. Тут почти никогда не удается две загадки решить одним способом, по одному правилу. Тут приходится сталкиваться и с общими историческими причинами, и с людским произволом, потому что хотя каждое имя было {39} дано в своей стране, в свою эпоху, в определенных географических и культурных условиях, но ведь прежде, чем стать общепринятым, оно появилось обязательно в чьей-то одной голове, стало известным сначала небольшой группке хорошо знакомых друг с другом лиц. А если это так – то рядом с большими, важными законами, которые привели к его образованию, всегда могли сработать и личные или семейные причуды маленькой группы людей, может быть, даже одного человека. Помещик Максимович сам, ни с кем не советуясь, решил назвать свои виноградные плантации по буквам греческой азбуки, и не знай я случайно, как это было, никогда не добраться бы мне до решения загадки, откуда взялись в Крыму эти “Альфы” и “Омеги”?

Как видите, решать топонимические задачи очень нелегко, если нет для того достаточных данных – и во внешнем мире, и в голове у исследователя.

Но нередко даже опытные мастера своего дела разумно остерегаются высказывать точное утверждение до тщательной, доскональной проверки всех хорошо известных фактов наново.

И так и этак...

Название Лодейное Поле знакомо всем очень давно: так именуется небольшой городок на Свири – реке, соединяющей Онежское озеро с Ладожским. Знал я и ходячее объяснение этого имени. Петр Первый, намереваясь дать бой на Балтике шведскому флоту, задумал противопоставить его мощным линейным кораблям многочисленную армаду русских легких суденышек – галер. Для их строительства он избрал место, где оно могло производиться без помех, и в то же время соединенное с морем удобной водной дорогой – эту самую Свирь.

Галеры были в нужные сроки сооружены, вышли на морской простор, приняли участие в победоносных боях, а вокруг новой верфи начал нарастать город. Галера – большая лодка, по-старорусски – ладья или “лодия”. Город получил название Лодейное Поле, “место строительства галер”. Ясно?

Все выглядело очень стройно; никакие сомнения не приходили в мою голову, до самой советско-финской кампании 1939-1940 годов.

Когда началась эта короткая, но жестокая война, все советские люди стали тактиками и стратегами: читали {40} по сто раз в день сводки, отмечали на картах передвижения фронтов.

Мне посчастливилось добыть в магазине отличную карту советско-финской границы и прилегающих районов, с двумя огромными озерами, с перешейком между ними и тысячами интереснейших подробностей. Все свободное время я просиживал над ней.

Разглядывать любую карту – дело необыкновенно увлекательное: находишь не только то, что искал, но и множество сведений, которые тебе и в голову не приходили.

Разумеется, я увидел на моей карте город Лодейное Поле; в этом не было ровно ничего неожиданного: вот он лежит на реке, чуть восточнее синего пятна Ладоги... Тут ему и надлежало лежать.

Но затем внезапно, как раз на противоположной оконечности великого озера, в его северо-западном углу, возле Сортавалы-Сердоболя – я заметил другой населенный пункт. Он был расположен на тогдашней финской территории у самого озерного берега, возле одного из тамошних извилистых фьордов и, естественно, имел финское имя. Оно звучало так: Лáхден-П»хья; по-фински это может обозначать что-то вроде “дно залива”, “конец бухты”: вспомните название финского города Лáхти (залив) или нашего пригородного поселка Лáхта под Ленинградом, в начале Карельского перешейка, на берегу Финского залива.

Название поразило меня странным звуковым сходством:

Лáхден-П»хья

Лодéйно-П»ле...

Два имени эти напоминали друг друга не в меньшей мере, чем, скажем, Сортавала и Сердоболь или Стокгольм и Стекольна. А ведь нам известно, что в этих двух случаях перед нами просто переделка одним языком имени, принадлежащего другому языку, соседнему...

Мне пришла в голову несмелая мысль: а так ли все просто в объяснении имени Свирского городка, как мне (да и другим) казалось доныне? Если русские, овладев на Ладоге в старину городом, носящим название Сортавáла, сумели перелицевать его на свой лад, {41} приспособив к своей речи и его звучание и смысл и превратив его в Сердоб»ль (сердце и боль)  [19]1, то не могло ли и тут, на старой Карельской земле, произойти что-либо похожего?

А что, если, придя в глубокой древности (не при Петре, намного раньше) на Свирь, они наткнулись на ее берегу на место, носившее название Лáхден-П»хья, “Конец залива”. Оно показалось им странным и непонятным, но как это бывает часто, они не стали заменять его своим, а (это тоже случается сплошь и рядом!) лишь слегка изменили его звуки, подогнав к своим, русским словам. Из Лáхден-П»хья могло получиться Лодéйное П»ле...

В следующий миг я пожал плечами: а зачем, собственно, такие сложности, если есть исторически правдоподобное, соответствующее фактам, языковедчески простое, со всех сторон удобное старое объяснение?

Так-то оно так, но...

Чем больше я размышлял, тем больше в этом старом толковании открывалось, на мой взгляд, подозрительных пунктов.

Во-первых, если допустить, что автором имени Лодейное Поле был Петр, кажется несколько неожиданным, что он назвал корабельную верфь до такой степени по-русски, даже на древнерусский лад. {42} Петр, создавая новые города и поселки, любил окрещивать их “на немецкий манер”, голландскими, английскими, только не русскими именами. Свою новую столицу он назвал не Петровском, а Санкт-Питер-Бургом. Крепость, защищающую ее с моря, не Венцеградом, а Крон-Слотом, Коронным Замком. Ведь даже потешную крепостцу своих отроческих лет и ту он повелел именовать Прешпургом. Он называл лодки ботами, командиров – шкиперами. С чего бы вдруг на сей раз ему вздумалось галеры именовать ладьями, а верфь – полем? Очень не похоже на него!

Этого мало. Лодка на русском языке XVIII века звалась “ладья”; “лодьей” ее могли звать только жители тех частей России, которые “окают”, говорят на “о”. Но ведь Петр не был ни олончанином, ни ярославцем, ни нижегородцем. Москвич, он никогда не “окал”, и уж если бы дал верфи такое имя, то стал бы писать его Ладейным, а не Лодейным Полем. А вот местные жители в межозерном пространстве могут “окать”; если имя это было старым онежско-ладожским именем, оно могло произноситься именно так: “Ло...”

Теперь – “поле”... Если обратиться к старым источникам, к словарям древнерусской речи, мы увидим, что слово “поле” в старину имело немало разных значений. Могло оно значить – плоская часть шляпы (и мы говорим “поля”); могло иметь тот же смысл, что и сейчас: “безлесное пространство, занятое нивами или пастбищем”. Наши предки именовали “полем” бескрайную степь, тянувшуюся к югу от исконных русских земель: “Дикое Поле”. “Полем” называлось в разные времена то “место, занятое войсками”, “лагерь”, то “судебный поединок и площадка, на которой он происходит”, то “охота со сворой собак”: “отъезжее поле”. Но сколько я ни искал, мне не попалось такого второго случая, в котором слово “поле” означало бы “верфь”, “место строительства судов” или что-нибудь хоть немного на то похожее. Слово “поле” входит во многие “топонимы” в нашей стране: “Марсово поле” – в Ленинграде, “Девичье поле”, “Воронцово поле” – в Москве, “Гуляй-поле” – на Украине, но никогда оно при этом не получает значения “строительная площадка”. Нет таких названий, как “Тýрусное поле”, “Тележное поле”, “Избян»е поле”... Могло {43} ли в одном единственном случае возникнуть имя с таким своеобразным и исключительным значением?

Да и с другой стороны: у нас немало мест, где на берегах рек в том же начале XVIII века (или в конце XVII) тот же Петр I строил корабли. Такое происходило на Дону и его притоках. А ведь не осталось там никаких “Корабельных полей”... Почему?

Так рассуждал я тогда, в конце 1939 года, и полагал, что единственным объяснением могло быть вот что: Петр в спешке, не долго раздумывая, принял старое название понадобившегося ему места, которое ему подсказали местные крестьяне, рыбаки, лесорубы... Я не заглянул тогда в историю города Лодейное Поле; я не знал, что Петр Первый, видимо, даже ни разу не назвал его этим именем. При нем новая верфь, заложенная в 1702 году в семи верстах от древнего Пиркинского погоста, была известна просто под именем Олонецкой верфи. Только 83 года спустя, в 1785 году, выросший вокруг нее поселок был возведен в разряд городов. Только теперь он получил и свой герб, изображающий корабль в полной оснастке, и свое имя, дошедшее до нас: Лодейное Поле.

Это решает вопрос о времени, когда оно появилось. Но это не позволяет ответить на вопрос, откуда оно было взято? И все сомнения остаются в полной силе.

В 1939 году я не занимался вопросами топонимики вплотную: просто этот особый случай заинтересовал меня. Мне, вероятно, нужно было бы начать с консультаций у лингвистов-русистов; получилось, однако, так, что мне пришлось обратиться в первую голову к крупному финноведу (правда, он был в то же время и большим специалистом по славянским языкам), профессору Дмитрию Владимировичу Бубриху.

Я пришел к Бубриху не с пустыми руками; я принес с собой ту самую фронтовую пограничную карту. Два имени были подчеркнуты на ней: Лодейное Поле и – через озеро – Лáхден-П»хья.

Начал я осторожно: что думает профессор о происхождении имени Лодейное Поле?

Профессор слегка удивился:

– Так ведь этимология тут общепринятая, голубчик! – сказал он. – Ладья и поле... Там же петровская верфь была... {44}

Тут я пошел с моей козырной географической карты. Я расстелил ее по столу и карандашом коснулся обоих названий: мол, смотрите сами...

– Гм... Довольно любопытно! – подумав, пробормотал профессор. – Я, знаете, как-то никогда не связывал эти имена... Гм!.. Гм!.. Оба – из двух элементов... Звучание... довольно близкое. Любопытно, весьма занимательно...

– Значит, связь возможна? – обрадовался я, и Д. В. Бубрих замахал на меня руками в ужасе:

– Что вы, что вы, голубчик! Я ничего подобного не сказал. Это следует взять на заметку, подумать. Надо тщательно проверить еще раз русскую этимологию (да, да! Пожалуй, кое в чем можно усомниться!). Надо досконально изучить, возможно ли по звуковым законам превращение финского “лáхден” в наше “ладéйн”, их “п»хья” в наше “п»ле”... Поверхностное сходство тут ничего не может доказать, не правда ли? Да, в смысловом отношении как будто можно допустить такой переход, но...

“По молодости лет” я был несколько разочарован такой нерешительностью большого ученого. Делать больше ничего не оставалось, я встал, свернул карту... Но вдруг, когда профессор уже протянул мне руку для прощания, новая мысль мелькнула у меня в голове. Не ученая мысль, любительская...

– Простите, Дмитрий Владимирович, еще вопрос... Странная идея... Ну, а если русские не переделывали финское Лахден-Похья в свое Лодейное Поле... Не могло ли быть, что это финны, захватив в древности на западном берегу Ладоги русский поселок Лодейное Поле (мог же там быть такой?), переработали его, непонятное им, имя в свое Лахден-Похья... То есть как раз наоборот...

Профессор Бубрих от неожиданности даже развел руками. По-моему, у него мелькнуло на миг подозрение: не задумал ли я подшутить над ним? Потом он вдруг рассмеялся:

– А что, дорогой мой? – воскликнул он, уже не без удовольствия. – А что? А почему бы и нет? Во всяком случае – такое допущение ничем не хуже первого... Но, само собой, и тут ничего решительного сразу сказать нельзя. Опять-таки – проверить, все тщательно прове – {45}рить! Надо пристально приглядеться: много ли подобных топонимов в Финляндии? Где они попадаются? Если возле наших границ – это одно. Где-нибудь на берегу Ботнического залива – это совершенно иной коленкор... Русским-то духом там небось никогда и не пахло, а?..

Засим необходимо проконсультироваться у фонетистов: возможна ли, по их представлениям, этакая метаморфоза?.. А чего же вы от меня хотели, коллега? Тяп-ляп – и гипотеза? Нет-с, это не получится. Да, если угодно, соглашаюсь: и то не исключено, и это в какой-то мере допустимо. Ничего не попишешь: топонимика! Но!..

Что я могу добавить к этому “от себя”? Очень простую мораль: в топонимике нет места тому, что обычно расценивается как “очевидность”.

Даже если два имени звучат почти совпадая, топонимист поостережется утверждать, что их происхождение одинаково. Скорее – наоборот: слишком точное сходство насторожит его, заставит призадуматься...

Все отлично знают, что в Африке есть река Конго. Мало кому известно, что есть вторая река Конго – в Магаданской области, на нашем Дальнем Востоке. Что это – одно и то же имя, возникшее из одного корня?

Да само собой – нет. У африканских народов вообще нет самостоятельного слова “Конго”; они не употребляют его в качестве речного имени. Это сочетание звуков входит в разные слова, типа “ки-конго”, “ба-конго”, означающие страну, народ этой страны и т. п. Ливингстон не достаточно хорошо владел местными языками; он принял часть слова за целое слово и прикрепил вымышленное им имя Конго к реке, которую ее прибрежные жители из племени баконго звали Заир. Слово “заир” у них значило “вода”, “река”...

А другое Конго, магаданское? А его имя раскрывают как якутское слово, со значением “спокойная”... Вот и гадай тут по звуковому сходству!

Одна река Дон течет в наших степях, вторая – на острове Великобритания. Довольно рискованно утверждать, что оба названия родственны друг другу (некоторые ученые все же идут на такой риск). Один город Брест, прославленный своей героической обороной, стоит у нас, на Западном Буге, другой – на край – {46}нем западе Франции. И снова – между этими двумя, совершенно тождественными по звукам именами нет ровно ничего общего. Это случайная игра созвучия.

Это одна сторона дела. Другая же сводится к тому, что осторожность и неторопливость в выводах – лучшая добродетель топонимиста. Вот уж где поистине: “поспешишь, людей насмешишь”...

Можно указать и на третью сторону. В топонимике редкость, чтобы изучение какого-либо, не совсем уж рядового и обычного, не совершенно ясного имени дало на сто процентов бесспорные результаты. Слишком многими причинами объясняется появление каждого из них, слишком быстро исчезают с течением времени то те, то другие обстоятельства, заставившие человека выбрать месту такое-то имя...

Сплошь и рядом даже самые крупные специалисты высказывают то или иное, казалось бы, со всех сторон подкрепленное доказательствами предположение... Но проходит время, иногда даже небольшое, и от этих доказательств новые работы не оставляют камня на камне; или дополняют их вновь открытыми сведениями, а они уж заставляют пересмотреть то, что казалось несомненным.

Поэтому, читая и эту книгу, да и другие, несравненно более строгие и глубокие топонимические труды, нельзя пока что требовать от них математической точности и бесспорности. Нельзя сердиться, если окажется, что один ученый толкует слово “Москва”, как связанное с восточно-финским “моска-ава”, “медведица”, другой утверждает, что оно когда-то в зырянском языке произошло от словосочетания “моск-ва”, означающего “коровья вода”, а третий связывает его со словом “москатель” – всякие товары вроде красок, олифы и т. п. Вернее всего, что все эти гипотезы неправильны (последняя – уж вовсе бесспорно!), но вины ученых в этом нет: они ищут истину, а к истине ведут обычно не асфальтированные шоссе, а запутанные тропинки, прямо идти по которым трудно.

Почему? Да хотя бы потому, что в науке о географических именах то, что мы изучаем – сами эти имена, – обычно оказываются куда долговечнее, чем причины и условия, их породившие. {47}

Интеграл в тайге

Знаете вы, что значит слово “интеграл”? Это – очень сложный термин высшей математики. Даже примерное значение его не так-то просто растолковать, не вдаваясь в бездны премудрости: интегралы изучают на вторых курсах технических вузов  [20]1.

Так как же вы тогда объясните, каким образом в Сибири, в глухой Тазовской тайге, далеко от железных дорог и городов, появилось селение, носящее имя: Изба Интеграла?

Разыщите где-нибудь хороший большой атлас нашей страны. Найдите карту Западной Сибири. Здесь, среди необозримых лесов, на берегу реки Таз, чуть посеверней места, где в нее впадает речка с таким поэтичным, таким грустным именем Печалька  [21]2, вы увидите надпись: Изба Интеграла.

Крайне странное сочетание слов; все равно что “логарифмическая соха” или “атомный овин”! Да и как оно могло попасть именно сюда, за сотни километров от ближайших культурных центров, с их институтами и университетами?

Было время, когда я, шутки ради, предложил группе молодых студентов-филологов ответить на эти вопросы, дать объяснение имени...

Догадки были неожиданными, споры – шумными. Большинству казалось, что слово забрело сюда с какой-нибудь инженерской экспедицией, зазимовавшей в тайге; она вела в заваленной снегом избе вычислительные работы, требовавшие применения интегрального исчисления. Какой-то важный интеграл был, наконец, “взят”; в память этого события и родилось имя...

Впрочем, нашелся один недоверчивый скептик. Ему такая разгадка казалась что-то уж слишком надуманной, претенциозной. “Дело было проще, – утверждал он. – Может быть, экспедиция, когда-нибудь в XIX веке, и зимовала тут. От скуки, засыпаемые пургой, ее члены не вычисляли, а дулись в карты, играли в винт (была такая чиновничья игра). Уезжая, начальник так и назвал надоевшее место: “В винт играл”. А потом землемеры-то – {48}пографы, не зная этого, переделали простое имя, и нанесли на карты пышное “Интеграл”...

А на самом деле каково происхождение этого курьеза?

Карта перед вами? Вглядитесь внимательно в реку Таз. В разных местах по ее течению вы увидите много кружков, при которых имеются состоящие из двух слов названия. Первое слово очень часто – “изба”, второе – чья-нибудь фамилия: “Изба Андреева” недалеко от “Избы Интеграла”, “Изба Мамеева” много севернее, в нижнем течении большой этой реки. Случается, вместо слова “изба” стоит другое: “фактория”. Это в таежных просторах давно, еще до революции, устраивали свои склады и опорные пункты то честные труженики – охотники за пушным зверем, а чаще – мелкие и крупные хищники, русские купцы, задешево скупавшие пушнину у остяков-зверобоев, втридорога продававшие им всякие необходимые товары...  [22]1

“Изба Мамеева”, “Фактория Артюхина” и вдруг: “Фактория Интеграла”... Опять этот “Интеграл”? Так, может быть, это тоже фамилия? Был же до Октября в Москве купец Мерилиз? Жила в Ленинграде семья, носившая фамилию Интролигатин... Почему бы не быть и ловкому дельцу Интегралу?

Не буду вас мучить дальше и открою секрет. В старых, двадцатых годов, справочниках вы могли бы вычитать: существовала в начале революции в Сибири мощная, богатая кооперативная организация. Основной задачей ее было вытеснить из тайги всевозможных Колупаевых и Разуваевых, свирепых эксплуататоров таежного населения. Для этого ей приходилось там, в тайге, не только продавать разные нужные людям товары, как делают все кооперативы, но и покупать у них добытые в лесной глуши драгоценные звериные шкурки. А кооперация, которая и продает, и скупает товары у своих членов, носит у ученых-экономистов название “интегральной”.

Сибирский кооператив 20-х годов работал под фирмой “Интеграл” – и сейчас сибиряки знают и помнят {49} это название. Он основывал на Тазу и “избы” и “фактории”; “Изба Интеграла” получила свое имя так же естественно, как, может быть, задолго до того ее ближайшая соседка “Изба Андреева”.

Видите? “Тайна” раскрылась очень легко и просто, но добраться до нее удалось лишь потому, что загадочное имя возникло совсем недавно. За сорок лет человеческая память не успела забыть, как это произошло. В наше время почти каждое событие мира отмечается в печати: про все теперь пишут в газетах, печатают в книгах. Все попадает в справочники и словари... Да, кроме этого, за три-четыре десятка лет и с самим именем еще не успело произойти ничего особенного: слово “интеграл” сохранилось в своем первоначальном виде.

А представьте себе какое-нибудь имя, которое родилось на свет не сорок – четыреста лет назад. Тогда не было ни газет, ни книг. Никто не вносил новые имена ни в словари, ни в справочники – особенно, когда речь шла о захолустных, глухих, еще только обживаемых местах. Русский человек, поселяясь в Сибири среди тамошних жителей, давал месту свое, не понятное им имя, а они изменяли его по-своему, и до следующих поколений оно могло дойти “похожим на себя до неузнаваемости”. Поди попробуй теперь, через четыре века, разгадать тайны таких имен, дознаться, откуда они взялись и что значили первоначально?

Такое, конечно, происходило не только в Сибири, не только у нас – всюду на земном шаре. Вот есть в Эльзасе, в нынешней Франции, городок с полунемецким (Эльзас – пограничная область, много раз переходившая из рук в руки) населением, говорящим на немецком языке. Он называется Цáберн (по-французски – Савéрн). Ни немцы, ни французы не могут, опираясь на {50} свои языки, объяснить это непонятное имя: ни там ни тут слово цаберн

– саверн – не имеет значения, и непонятно, откуда оно взялось.

А топонимисты доискались все-таки до его начала. Давным-давно, примерно в начале нашей эры, когда тогдашнюю Галлию и часть германских земель завоевали римляне, они проложили повсюду свои отличные дороги – единственные дороги в варварских, дикарских землях. В том месте, где стоит сейчас горный городок Цаберн, был либо перекресток таких дорог, либо какой-то остановочный пункт. Три римских трактирщика (они всюду таскались за медношлемными легионами Рима) открыли в этой дичи и глуши три придорожных постоялых двора, три кабачка, три таверны, или, по-древнеримски, трс табéрнас.

Узнаёте в этом табернас первоначальную форму нынешнего эльзасского Цаберн’а? Подумайте, какие сложные процессы должны были произойти, чтобы одно название превратилось в другое. Подумайте, какой глубокий интерес представляет сохранение древнего имени на протяжении стольких веков, пусть хоть в трудно узнаваемом виде: ведь через него, как через окошко, можно заглянуть в жизнь, протекавшую почти два, а то и два с лишком тысячелетия назад! Подумайте, легко ли было топонимистам раскрыть историю этого имени; какое блестящее знание прошлого, какое виртуозное владение древними и новыми языками понадобилось для этого... Подумайте и низко склоните голову перед топонимикой...

Может быть, вы думаете, такие задачи встречаются не так уж часто? Они возникают на каждом шагу.

Несколько лет назад я, перечитывая одну из книг великолепного писателя-географа В. К. Арсеньева “В Уссурийской тайге”, наткнулся на сообщение, которого не замечал раньше. Оказывается, в бассейне реки Уссури, за десятки километров от ближней железной дороги, Арсеньев в начале нашего века обнаружил маленькое селение, скорее стойбище, Паровози  [23]1.

Путешественник выражает полное недоумение по этому поводу. Никакие “паровозы” в те времена не {52} только не ходили в этих местах, но, безусловно, не были даже известны местным жителям. Никто из них не ездил на поездах, во сне не видел их. Но имя-то “Паровози” – налицо? Оно требует объяснения! А подите найдите его...

Великолепная, Великолепная, но и мучительная наука топонимика!


Милая речка Печалька и подозрительный Кия-Шалтырь

Нет, в самом деле, неужели вам не нравится это название: Печалька? Когда я впервые услышал его, мне сразу полезли в голову сказочные образы... Глухая глушь; над тихой речной заводью сидит, охватив колени руками, грустная девочка, бедная Аленушка... “Братец Иванушка, где ты? Речка Печалька, расскажи, где он?” Бывают же на свете красивые имена мест!  [24]2

Однако топонимика рассуждает так: красота – прекрасное дело, но истина дороже всякой красоты! Сейчас вы узнаете, как воды речки Печальки унесли с собой мои сентиментальные восторги... Зато они одарили меня другим наслаждением.

Но начинать придется не с Печальки, а с Кия-Шалтыря.

“Понимаете, есть такой Кия-Шалтырь... Далеко ушел он от областного центра, от районных городов, от сел и деревень Кемеровской области, подобрался к Красноярскому краю...”

Так неожиданно начинался в “Литературной газете” за 13 октября 1963 года подписанный журналисткой М. Белкиной живой и интересный очерк, посвященный одной из сибирских новостроек. Очень весело, очень красочно М. Белкина рассказывает о двух своих, за три последних года, визитах в этот самый Кия-Шалтырь.

В 1960 году она с большим трудом туда добралась: никаких дорог не было.

“И врезались мне в память избушки. Тайга. Гора. Дождь. И еще – грязь. Грязь там особая, кия-шалтырская. Зазевался, и – нет сапог: стянет “глина четвертичного отложения, категория крепости – два-три”, как пояснили мне топографы”. {53}

В 1963 году М. Белкина прикатила в Кия-Шалтырь уже автобусом, по великолепному – “само под колеса стелется” – шоссе. Еще сквозь автобусные стекла на месте избушонок-развальц»в она увидела бетонный большой мост через реку, за рекой – город с двухэтажными домами, с гостиницей и парикмахерской...

“ – Что, не признаете, как тут было?

Тайга была...

Спрыгнула с автобуса и увязла в грязи. Глина, “четвертичного отложения, категория крепости два-три”...

– Узнаю Кия-Шалтырь.

– Это – Белогорск!

– Белогорск?

– Комиссия из Кемеровской области приезжала, постановила: переименовать. Потому как неизвестно, что Кия-Шалтырь обозначает. Можно ли доверять географическому названию?”

А в самом деле – можно ли? Я говорю о таких случаях, как этот, когда название выглядит вовсе непонятно, и неизвестно, ни откуда оно взялось, ни что может значить.

Пусть корреспондентка “Литературной газеты” М. Белкина ведет за собой читателей по новенькому, только что вылупившемуся на свет, как из яйца, городку, получившему сразу два спорящих друг с другом имени, – мы задержимся над этим интригующим вопросом: доверять или нет?

Имя нового городка непонятно. Для кого? Для тех людей, которые в наши дни работают в этих местах, управляют строительством, возглавляют администрацию в области и в соседнем Красноярском крае. Для русских людей.

Оно непонятно им по двум причинам: во-первых, появилось оно очень давно, и, во-вторых, дано оно было месту как раз не русскими и не на русском языке. Кем же, и на каком? Не думайте, что установить это так уж просто!

Когда русский человек впервые появился здесь – а это было во времена Ермака Тимофеевича, может быть, чуть позже, – он застал тут древнее население края, немногочисленное, но издавна считавшее эти места своей родиной, знавшее их как свои пять пальцев и давно успевшее окрестить по-своему каждую падь в го – {54}рах, каждый порог на реках, каждый обрыв и крутояр над их течением. На своем языке или – на своих языках?

Дело в том, что до прихода русских история этих мест была не простой и не однообразной. Тут жили рядом друг с другом, соперничали, теснили одни других многие племена разного происхождения: и тюркские – чулымцы, хакасцы, шорцы, – и селькупские, близкие к ненцам, к северным финским народам. Приходил один народ, крестил горы и реки по-своему. Вытеснял его другой – перекрещивал их на свой лад, иногда просто заменяя имя другим, иной раз переделывая его на новый манер, а порою оставляя старое название: “Кто его знает, в честь какого бога или духа назвали место наши предшественники? Может быть, их бог был очень сильным и обидчивым? Дадим его жилью другое имя, а он рассердится и покарает нас... Пусть уж все остается как было...”

Затем появились русские и стали поступать примерно так же. И в результате образовалось великое множество проживших долгий век имен, когда-то, на каком-то языке имевших очень точное (и, вероятно, совсем простое, даже проще, чем по правилам “Таинственного острова” приданное) значение, но затем, при переходах от народа к народу, при сложных скрещениях и изменениях, превратившихся в малопонятные, хотя и звучные, чистые названия.

То, что некогда было значимым словом, именем нарицательным, а нередко и сочетанием слов, превратилось в имя собственное, не имеющее никакого определенного смысла. По крайней мере, значение это, глубоко спрятанное внутри имени, недоступно никому из людей, сегодня его произносящих... Но ведь оно же было известно когда-то? Оно таится там, в глубине этого пустого скопления звуков. И что, если в какой-то момент оно вырвется оттуда, воскреснет?

Все знают: имена бывают очень различными и по своему смыслу, и по той эмоциональной окраске, которую люди в них вкладывают. Нередко они строятся, чтобы передать преклонение, восторг человека перед удивительным, поразившим его воображение произведением природы: озеро Красавица, гора Высокая, ключ Малиновая вода, речка Серебрянка, деревня Красный Холм, река Красивая Меча... Красиво! Но ведь встречаются {55} на карте и мира и нашей страны названия совсем другого сорта и смысла. Помните у Некрасова в “Кому на Руси жить хорошо” деревни Горелово, Неелово, Разутово, Знобишино, Дырявино, Заплатово, Неурожайка? Хороши имена?

Не следует думать, что это вымысел поэта, что имена придуманы “для агитации”... В газете “Правда” (4 августа 1964 года) сообщалось об Указе Президиума Верховного Совета Белорусской ССР. Этим указом заменялись новыми старые названия деревень, таких, как Бесхлебичи в Пинском районе, Свиноупы (Городкский район), Неумываки (Минский), Гниляки (Глубокский)... На Полесье, по свидетельству газеты, до наших дней дожили поселки Мохоеды и Короеды, были в Белоруссии деревни Горечь и Скорбичи, Голодница и Синебрюхи. Я сомневаюсь, чтобы это название тоже имело неодобрительное значение. Вряд ли “синее брюхо” может быть признаком нищеты или голода. Не связано ли имя деревни с обычаем носить какие-либо синие жупаны или с прозвищем ее основателя: он спокойно мог передать его своему потомству. Но все может быть; так или иначе – имя, не вызывающее умиления.

Это характерно не только для старой России: подобных “плохих” имен хватало и хватает повсюду. У немцев не так давно еще существовали населенные пункты Ангст унд Нот, то есть “Страх и бедность”, даже “Страх и нужда” и Гибиснют (не берусь точно перевести; нечто в духе: “Неподаваловка милостыни”). У американцев есть и Грейт Мизери Айлендс – “Острова великой нищеты”, и Уорри – “Тоска”. Французское местечко Крэвкёр лё Гран, расположенное неподалеку от Парижа (Арамис в “Трех Мушкетерах” застрял тут, во время путешествия трех друзей в Англию за бриллиантовой подвеской королевы), носит имя, означающее “Великая досада”.

В Средней Азии у нас имеется место, с приятным названием Барса-Кельмез – “Пойдешь, так не вернешься”. Была до революции на Военно-Грузинской дороге скала “Пронеси, господи!”. Таких испуганных, неодобрительных, презрительных имен сколько угодно.

Кто может поручиться, что имя Кия-Шалтырь относится к первой, а не ко второй категории топонимов, что его изобретатель хотел запечатлеть в нем свои хоро – {56}шие, радостные, а не гневные, не горестные или связанные с глубоким отвращением чувства? Во всяком случае, прибывшая из Кемеровской области комиссия, по-видимому, такого ручательства дать не могла... А что, если Кия-Шалтырь на каком-нибудь, комиссии не известном, но ученым, может быть, и знакомом, местном языке означает что-либо вроде “Поселишься, жив не будешь”, или: “Да будь ты проклят!”, или что-либо еще почище?

Конечно, пока такое название носила бурно плещущая в таежных распадках река, беды не было никакой, Кто знал эту речку? Десятка два лесных охотников. Да именуйся она “Черная грязь” – пусть “Черная грязь”; “Прыжок росомахи” – и то не плохо...

Но все переменилось в наши дни. Недавние “чертовы кулички” становятся советской стройкой. Там, “куда Макар телят не гонял”, ревут трактора и бульдозеры. Вчера имени Кия-Шалтырь не знали даже географы, Сегодня о нем написано в газетах, завтра радио расскажет о нем всему миру... И вот уж зарубежные картографы выписывают каллиграфическим почерком на новых картах слово “Kyja Chaltyr”, и они вводят его во все справочники, и уже пишут о “кия-шалтырских нефелинах”  [25]1, о тамошних бригадах коммунистического труда... И внезапно какой-нибудь старичок профессор открывает людям: “А слово-то это по-шорски или по-хакасски означает, скажем, “поди к черту” или “пропади ты пропадом”... Получится конфуз! Так не лучше ли поступить осторожнее: махнуть рукой на историю, оглянуться вокруг и подобрать (опять-таки в согласии с инженером Смитом) какое-нибудь самое обыкновенное, ничем не примечательное, всем понятное имя из тех, что говорят “об очертаниях, о каких-либо особенностях” места?

Тут наш вопрос, как река, разделяется на несколько протоков. С одной стороны, хорошо ли, что в нашей стране есть, как оказывается, имена, никому не понятные? Много ли их? Не следовало ли бы давным-давно их “расшифровать”?

Есть, как видно, и имена просто неизвестные или малоизвестные: вот же никто не знал до поры, до времени, что кто-то где-то зовет что-то (реку, ущелье, скалу) именно так: Кия-Шалтырь. {57}

Я сейчас не буду останавливаться на этом. Скажу лишь коротко: да, и непонятных и неизвестных имен у нас куда больше, чем известных и растолкованных. Это, разумеется, нехорошо: их приведение в известность и объяснение как раз и должны составить основную задачу нашей топонимики; ее хватит на множество специалистов и на долгие годы.

Но, с другой стороны, а не правильнее ли было бы, если бы местные администраторы, в Кемеровской области или в любом другом месте, столкнувшись с такой довольно обычной загадкой, вместо того, чтобы решать дело росчерком пера, все-таки обратились бы к специалистам, спросили бы у них: “А не ведомо ли кому-нибудь, что же все-таки может значить, какому народу принадлежит, на каком языке было создано таинственное, как заклинание, имя “Кия-Шалтырь”?

Тоже скажу коротко: конечно, так и следовало бы всегда поступать, но, к сожалению, русская топонимика еще очень далека от возможности на каждый такой запрос ответить быстро, точно и уверенно.

Наконец, как же поступили с подозрительным Кия-Шалтырем, и хорошее ли решение было найдено?

Решение было принято далеко не самое лучшее. Взглянули на карту или поговорили с местными людьми. Заметили, что неподалеку от Шалтыря есть вполне благополучная по названию гора Белая (что значит это слово – объяснять не надо), и окрестили новостройку Белогорском.

Чýдное имя! Есть уже один Белогорск в Крыму, есть другой Белогорск где-то совсем близко, в Казахстане, что ли... Есть неисповедимое число всяких других “горсков” (Зеленогорск, Светогорск, Дивногорск, Каменногорск – без конца и края, на севере, на западе, юге и востоке СССР). Такие имена надо давно уже запретить давать: скука сплошная! Но зато спокойно: никаких тайн, никакой прошлой истории, все ясно, как луна!  [26]1 {58}

Прочитав статью М. Белкиной, я заинтересовался злополучным именем: а как бы все-таки узнать, откуда оно и что значит? Я написал самой журналистке, но она, естественно, сообщила, что ей это неизвестно. На месте ей объяснили, будто “алтырь” по-шорски – “золото”, а что такое “ш-алтырь”, никому неведомо. Я, как и в случае с Артеком, стал бить челом ленинградским туркологам. Туркологи тоже не обрадовали: “Если бы имя было Кияш-Алтырь, то Кияш в некоторых тюркских языках значит “солнце”, а алтырь – склон холма... Однако на деле-то существует не кияш и не алтырь, а Кия-Шалтырь, приток реки Кии. Увы, это отпадает... А хорошо бы: “Солнечный склон”, “Красная горка”... По другой версии, в других тюркских языках “кия” может значить “смелый”, “храбрый”, а “шалтырь” – “искусный противник, умеющий ловко ставить подножку в борьбе”. Тоже неплохое имя для бурной реки, но беда, что такое значение можно встретить у киргизов, казахов, тувинцев, а никто из них тут никогда не живал... Но...

Самые же авторитетные знатоки этих языков просто качали головами и отказывались высказывать даже предположение; что ж, так, без точных оснований, гадать на бобах? Осторожность больших ученых бывает для профанов мучительной...

Во все это время я сотни раз разглядывал карты и этих, и окрестных мест, стараясь установить границу между племенами и народами, составить себе представление о других, рядом встречающихся именах... Взгляд мой бродил не только до Ки, впадающей в Чулм, не только вдоль Чулма – притока Оби, но и по соседним рекам. Вот тут-то и попалась мне на глаза впервые приятная речушка Печалька, приток Таза, реки, текущей параллельно великой Оби. {59}

Как и вы, я умилился, было. Но умиления этого хватило мне (хватило бы и вам, будь у вас перед глазами карта) буквально на считанные минуты. Почти тотчас же я перевел взгляд на другие притоки Таза и ахнул... Вот их недлинный перечень:

ПЕЧАЛЬКА, КАРАЛЬКА,

СИЛЬКА,ПЮЛЬКА,

ТАЛЬКА,ЧОСАЛЬКА (и озеро ЧОСАЛЬ),

ВАТЫЛЬКА,ВАРКА-СИЛЬ-КЫ,

ПОКОЛЬКА,ОЛЯГАЙ-КЫ.

Я думаю, при первом же взгляде на этот список вы подумаете: “А ведь русское слово “печаль” тут, пожалуй, ни при чем!” И впрямь, из десяти слов-названий только одна Печалька как будто содержит в себе русскую основу. Остальные образованы явно не от русских корней; что может значить “ватль”, “карáль”, “пль”? Видимо, сходство тут совершенно случайное; простое созвучие – и только. И особенно подтверждают это два факта: во-первых, наличие рядом с речкой Чосалькой озера, называемого Чосаль, и, во-вторых, присутствие таких, похожих и не похожих на остальные восемь, названий, как Варкасилькы и Олягайкы... “Кы”, а не “ка”...

Наткнувшись на все это, я призадумался. Целый ряд рек имеет названия, которые в русской передаче оканчиваются на “ – ка”. Это – раз. Рядом есть речки, имена которых, уже не так сильно обрусевшие, не “оканчиваются на “ – ка”, а состоят из двух или трех слов, последним из которых является “кы”. Это – два. Наконец, там же лежащие озеро и река отличаются тем, что озеро зовется просто Чосаль, а речка – Чосалька. Где-то я встречал что-то подобное...

Конечно, встречал, и неоднократно. Посмотрите на карту Дании – почти все реки ее кончаются на “о” Нерео, Суко, Оденсео, Конгео, Гудено... Странно? Нет! На других картах их имена написаны так: Гуден-о, Нере-о, Оденсе-о, а в датско-русском словаре вы узнаете: слово “о” по-датски значит “река, вода”... Забавно при этом, что, если я не ошибаюсь, в Дании есть и озеро Гуден, рядом с рекой {60} Гуден-о; совершенно как Чосаль, при Чосаль-ка... А в Швеции?

Многие шведские реки “кончаются” на слог “ – эльв”, то есть, иначе говоря, называются “Пите-эльв” – “река Пите” или “Луле-эльв” – “река Луле”. Так не похоже ли, что и наше “ – ка” в Печаль-ка есть только русская переделка слова “кы”, которое на каком-то забытом теперь местном языке могло значить то же самое: “река”?

После долгих мытарств я получил наконец адрес человека, высокоученого и способного растолковать мне значение моего “Кия-Шалтыря”. Им оказался профессор Андрей Петрович Дульзон в Томске. Профессор известен как наилучший знаток западно-сибирской топонимики, и я рискнул потревожить его.

Ученые – любезные и обязательные люди. Очень скоро я получил ответ, и этот ответ разрешил проблему не только самого Шалтыря, но попутно и милой речки Печальки.

“Глубокоуважаемый Лев Васильевич! – писал А. П. Дульзон. – Название Кия-Шалтырь образовано, вероятно, от названия речки Кийский Шалтырь... Вторая часть этого названия – шалтырь – тюркского происхождения... из кызыльского наречия хакасского языка и имеет значение “блеск, блестеть” (по-хакасски – “чалтыра”).

Название реки Кия, притоком которой является Шалтырь, в русский язык вошло тоже из тюркского (чулымо-тюркского) языка, где оно употреблялось в форме Кысу или чаще всего просто Кы. Русские заменили непривычный звук “ы” после “к” на “и” (а вы замечали ли, что в нашем языке “ы” после “к” не встречается? –
Л. У.
) и добавили окончание “я”, подведя таким образом название этой реки под свой разряд имен женского рода. Но слово “кы” нельзя объяснить из тюркских языков. Скорее всего оно – селькупского (самоедского)  [27]1 {61} происхождения: в селькупском  [28]2 языке “кы” означает “река”... Несколько ниже и выше устья Кии встречаются и другие гидронимы (названия вод. –
Л. У.
) селькупского происхождения”.

Радость моя, как говорится, не поддавалась описанию. Кия-Шалтырь, как выяснилось, – отличное, спокойное название. Оно значит: “Блестящая река”, “Река блеска” – чего же лучше?!

Новый город отлично может унаследовать его. И тогда этим будет достигнуто сразу два результата: во-первых, он будет носить не стертое, как пятак, в десятках мест повторяющееся, стандартное имя, выдуманное по принципу наименьшего сопротивления, а имя красивое, своеобразно звучащее, свое, особенное. И, во-вторых, будет соблюдено необходимое почтение к прошлому не только русского, но и других народов нашей страны.

Кузнецкий Алатау, Горная Шория, Хакассия – удивительные места, со своей особенной историей. Они овеяны былями тех – пусть малочисленных, но мужественных и гордых – сибирских народов, которые жили в этих местах, знали их, нарекали их воды и долы задолго до того, как сюда пришли русские.

Русский народ – советский русский народ – хранит в памяти предания не только своей собственной старины; ему близка и дорога история и его близких или дальних братьев, племен и народов, пути которых с некоторого времени слились с его историческим путем. У русского народа нет и быть не может стремления стирать с карты Родины имена, которые нанесены на ней этими братьями.

По-моему, следовало бы вернуть Кия-Шалтырю его сложное и красивое исконное имя, а впредь, когда встанет вопрос о переименовании любого места, прежде чем раз отрезать, семь раз примерить свои действия. С кем вместе примерить? Со знающими топонимистами.

А что же с Печалькой? Ну, с ней-то спокойно. Ее {62} никто не собирается переименовывать. И хорошо. И пусть она невозбранно течет рядом с Силькой и Талькой, возле Котыльки и Ватыльки, около Покольки и Каральки, неподалеку от более причудливых Варка-Силь-кы и Олягай-кы... Вот они бегут по тайге и по карте, как стайка веселых лесных девчонок, и шумят и журчат по-своему. Но топонимика переводит это их журчание на общепонятный язык.

Да, несомненно, в каждом из их имен завершающий его слог “ка” – это старое селькупское, самоедское или остяцкое – “кы” – река. Из селькупских языков оно перешло в тюркские, войдя в состав и тюркских имен. Когда это случилось, это “кы” уже утратило ясность смысла; теперь оно могло свободно сливаться с другими, тюркскими элементами. А затем прибывшие сюда русские, не владея ни селькупскими, ни тюркскими языками, взяли те же имена на вооружение и неминуемо постарались сделать их хоть отчасти, хоть по форме похожими на русские слова. В одних случаях они превратили чуждое им созвучие “кы” в удобное и приемлемое “ки”, снабдили его русским окончанием “я”. В других – сделали из него окончание женского рода существительных “ – ка”, и все утряслось к общему удовольствию.

Топонимист же приходит сотни лет спустя и кропотливо собирает эти переработанные имена, и очищает их от последующих языковых напластований, и вдруг обнаруживает следы пребывания того или другого племени там, где его давно нет, где уже все позабыли о его давнем или недавнем присутствии. Племя ушло, а имена, данные им, сохранились: “Несколько выше и ниже устья Кии, – пишет мне А. П. Дульзон, – встречаются еще другие гидронимы селькупского происхождения. На Нижнем Чулыме были две остяцкие (самоедские) “инородческие” волости”.

Были! Теперь их нет, но о том, что они были, свидетельствуют сохранившиеся имена. Надо как можно быстрее зарегистрировать, закрепить, расшифровать и объяснить их, пока излишнее рвение малоосведомленных людей не превратило их всех в никому ничего не говорящие “Белогорски”. {63}

Главное различие>

Не создалось ли у вас устрашающее впечатление: за какое географическое имя ни возьмись – каждое из них представляет собою непонятную загадку, требует мучительных усилий для своей расшифровки?

Так это или не так?

Стоит бросить даже беглый взгляд на карту РСФСР или на любой перечень существующих у нас географических имен, и вам бросится в глаза две ясно отграниченные группы их: понятные и непонятные. Или, лучше сказать, совершенно понятные и вовсе недоступные пониманию. Между этими двумя противоположностями можно указать множество имен “средних”, которые, так сказать, “от ворон отстали и к павам не пристали”. В самом деле: вот перед вами имя города Владивосток. Нет надобности размышлять над его происхождением, значением, формальным составом. Оно построено из двух слов, чисто русских. Слова эти – “владеть”, и “восток”. Значение их сочетания связано со стремлением Российской державы проложить себе прямой путь к Тихому океану; Владивосток значит: “опорный пункт страны на Дальнем Востоке”, “крепость, помогающая овладеть Востоком, утвердиться на нем  [29]1.

Не представляет трудностей определить и время возникновения этого имени: XIX век, время окончательного закрепления России на дальнем тихоокеанском побережье Азии. Словом, тут ясно и бесспорно все от начала до конца.

А теперь от дальних окраин обратимся к самому центру, самой сердцевине Руси. Вот верховья Волги, место древнейших русских поселений. Возле старинного Ржева впадает в Волгу небольшой приток, мало чем примечательный. Протяжение у него незначительное – около сотни километров. В справочниках о нем говорится с несколько пренебрежительной краткостью: “Берега у истоков низменны, в нижнем плесе – каменисты и возвышенны. В 20 верстах от устья есть малый порог...”

Видимо, ничего любопытного... Да, кроме названия, потому что имя этой текущей по старым тверским зем – {64}лям чисто русской речки несколько странно: Молодой Туд.

Что такое “молодой”, не требует разъяснений. Но сможете ли вы хоть примерно подсказать мне, что может значить слово “Туд”? А раз вам это неизвестно, то и самое сочетание “тýда” с “молодостью” повисает в воздухе: как и откуда оно появилось на свет, нам с вами непонятно.

Этот гидроним (имя реки, озера, источника) интересует меня очень давно. Я копался во множестве источников, наводил справки, строил предположения, но тщетно: и сейчас мне неизвестно, что такое “туд” и почему он так молод.

Любопытно: на реке Туд стоит село Молодой Туд. В нем живет немало народа; его имя ежедневно поминают тысячи соседей. Все “тудичи” с детства до старости смотрят на реку Молодой Туд, купаются в ее волнах, пьют ее воду, ловят ее рыбу и представления не имеют, отчего они, река и село, называются так. На фронте я встретил почтенного майора, прирожденного “туднина”; он очень удивился, узнав, что я считаю имя его родного села странным. “А чего странного? Туд и Туд... Мало ли, как разные места называются: вон город Ржев тоже – поди разбери, что его имя значит...”

По-своему он был, если угодно, прав, этот майор. Конечно, название Туда, притока Волги, непонятно, но разве самое имя Волга много яснее, чем оно? С легкой руки А. П. Чехова фраза “Волга впадает в Каспийское море” считается образцом утверждения бесспорного до бессмысленности. А в то же время вряд ли кто-либо из моих читателей возьмется растолковать значение обоих упомянутых в ней имен.

Ленинград – очень ясно: город Ленина; Петрозаводск не вызывает недоумения: завод, построенный Петром Первым, город при этом заводе. Таких имен очень много: город Иваново, гора Магнитная, гора Благодать, город Днепропетровск... Мы отлично понимаем значение даже нерусских, иноязычных названий, когда они относятся к этому “открытому” разряду: “Порт Дарвин” – в честь великого Ч. Дарвина; “Ботани-бей” – “бухта растений, ботаническая бухта”, “Сан-Франциско” – “город святого Франциска”. {65}

Но рядом с каждым из этих “прозрачных” по значению названий мы в любой миг можем поставить хоть два, хоть три, хоть десять имен, смысл которых от нас скрыт и значение абсолютно неясно.

Ленинград понятно каждому, а вот что может значить слово Москва – подите растолкуйте.

Петрозаводск не вызывает сомнений, но смысл названия озера, на котором оно стоит – Онéго, вряд ли хорошо известен вам.

Города Иваново, Владимир, Ярославль – не требуют (или почти не требуют) комментариев. Но города Суздаль, Галич, Углич, Ростов, расположенные тут же поблизости, носят названия очень мало понятные.

Гора Магнитная – проще простого, гора Благодать – тоже. Но не будем уж ссылаться на имена гор Кавказа или Алтая: возле них живут иные племена; возьмем чисто русские области: Псковщину, Новгородчину... Гора Судома, горы Валдай – что это значит? Что значат названия таких исконно русских городов, как Тверь (его новое имя Калинин, кажется, понятно всякому), Псков, Порхов, Калуга, Тула, Кострома, Вологда, Пермь, Вятка, Рязань, Пенза, Тамбов? Посмотрите, какая странность: добрая половина (если не большая часть) самых старых, самых русских поселений нашей Родины носит названия, значение которых мы отказываемся опознать.

К именам этого рода никак не применишь всего того, что мы говорили, рассуждая о названиях “Таинственного острова” – ясных, понятных, организованных по нескольким очень точным правилам и от этого сáмого несколько скучных. Про наши имена никак не скажешь, что они скучны, какое там!

Как вам понравится село, именуемое Новая Ляля, а такое название встречается в Свердловской области. Что вы думаете о происхождении и значении имени Майор-Крест: вы найдете его далеко от Москвы, в Якутии. А река Мокрая Буйвола? Это не из юмористического рассказа: она течет себе, где ей положено течь, на Северном Кавказе. А другая река – Мачеха, в Поволжье, а населенные пункты: Материки (Волог. обл.), Марсята (Свердл.), Люксембурги (Гру – {66}зия)? А уже упомянутое мною Паровози? Как образовались они, кто их придумал, почему и зачем?

Может быть, Жюль Верн не учел каких-то способов называния, которыми пользуются люди? Может быть, нашим предкам было свойственно устраивать из “крестин” географических мест нечто вроде веселой “игры в чепуху”? Нашли новое озеро, основали поселок – и давай наперебой выдумывать для них название посмешней, в беспорядке сочетая звуки и слова своего языка, пересыпая их, как стеклышки в калейдоскопе, на все лады. Вот город. Назовем его, скажем, так: Мокторса? Нет, не интересно? А так: Атсорком? Тоже что-то не получается. Ну, а если Кострома? Отлично! И оставили имя Кострома...

Сейчас так не бывает, но, может быть, раньше было? Откуда же иначе могла запорошить просторы нашей Родины позёмка ничего не означающих слов, имен без тени значения? Бузулук – это ведь прямо курам на смех! Бугульмá... Крайне странно! А К»тлас, а Вчегда, а Пяв-озеро, а город Балаклáва...

Погодите! Как вы сказали? Балаклава? Это сущая абракадабра! А ну-ка –


Абракадабру


под рентген!

Пересмотрите весь словарь русского языка: слов, похожих на “балаклáва”, вы в нем, пожалуй, не найдете... Вот разве только “балк” – копченая рыбья спинка. А откуда оно у нас?

Специалисты-этимологи мгновенно укажут вам: этот простой “балк” мы взяли из тюркских языков. По-турецки “балк” – “рыба”. У турок много слов этого же корня, родственных “балыку”. Есть среди них и такое: “балыклавá”, означает оно “рыбный садок”, “пруд, где содержится живая рыба”.

Где находится наш город Балаклава? В Крыму. Но ведь Крымом, как мы помним, долго владели татары, говорившие на языке, почти не отличающемся от турецкого.

Слово “балыклавá” было им совершенно понятно.

Вы не были в Балаклáве? Чудесный приморский городок этот лежит на берегах удивительной бухты – глубокой, отлично закрытой со стороны моря, моря очень обильного рыбой. {67}

Искони веков Балаклáва была родиной и пристанищем смелых крымских рыбаков. Есть у известного писателя А. И. Куприна прелестная повесть-очерк “Листригоны”; если не читали, советую прочесть. Повесть эта – гимн тихой, теплой, пропахшей морем и рыбьей чешуей Балаклаве и ее мужественным обитателям-рыбакам, смелым охотникам за белугою, опытным ловцам макрели, камбалы, лобана, кефали – всевозможных черноморских рыб...

Вот как описывает Куприн осеннюю Балаклаву девятисотых годов:

“...И на другой день еще приходят баркасы с моря. Кажется, вся Балаклава переполнилась рыбой. Ленивые, объевшиеся рыбой коты с распухнувшими животами валяются поперек тротуаров, и когда их толкнешь ногой, то они нехотя приоткрывают один глаз и опять засыпают. И домашние гуси, тоже сонные, качаются посредине залива, и из клювов у них торчат хвосты недоеденной рыбы.

В воздухе много дней стоит крепкий запах свежей рыбы и чадный запах жареной рыбы. И легкой, клейкой рыбьей чешуей осыпаны деревянные пристани и камни мостовой, и руки и платья счастливых хозяек, и синие воды залива...”

Не город, а сущий “рыбный садок”, “рыбное гнездо”. Если бы ему давали имя русские, они могли бы назвать его Рыбинск или Рыбница. Но, будь вы турком, жителем этих мест, вероятно, вам показалось бы наиболее подходящим точное и приманчивое название Балыклавá. Подумайте: оно построено в полном согласии с правилами “Таинственного острова”: “Уткино болото” – где много уток; “Рыбный садок” – где уйма отличной рыбы. Старые хозяева Крыма так и поступили, не спрашивая наших с вами советов, а рус – {68} ские, унаследо –

вавшие от них Крым, оставили городу старое имя его, только слегка переделав его на свой лад. Из “Балыклавá” получилось звучное, но не имеющее прямого значения в русском языке название “Балаклáва”.

Тот, кто хорошо знает Украину, скажет: “Есть еще очень похожие географические имена на нашем юге. В Харьковской области, на речке Балаклéйке, стоит небольшой городок Балаклéя... Рыба? Что-то не слышно, чтобы эта степная речка и городишко на ней славились своими рыбными богатствами! Тогда откуда же у них такие названия?

В наши дни Харьковщина – сердце Украины: никаких тюркских племен здесь и в помине нет. Но несколько веков назад украинские степи были еще диким полем, ничьей землей, власть над которой в разное время оспаривали и Киев, и Москва, и татарский Бахчисарай. В те времена степи были полны пернатой дичи, по бесконечным равнинам носились табуны диких коней – тарпанов, антилоп-сайгаков... В глубоких реках омуты кишели великолепной рыбой. И раз до наших дней дошло название Балаклéя и Балаклéйка, можно утверждать, что именно здесь этой рыбы было особенно много. Ведь по-турецки и по-крымско-татарски “рыбный”, “изобилующий рыбой” – “балклы”. Наверное, так – “Балыклы-чай”, “рыбная река”, – была названа и нынешняя Балаклейка, а затем по ней получил свое имя и поселок.

Если даже сейчас в этом скромном притоке Донца не сохранилось особенного рыбьего богатства, топонимика позволяет утверждать, что оно некогда было тут налицо. Топонимика не только объясняет нам происхождение названия, она дает возможность сквозь название взглянуть и на далекое прошлое того места, которое это название носит. И очень часто она может оказаться единственной свидетельницей тому, что было когда-то, что давно исчезло и от чего не сохранилось никаких следов нигде, кроме как в имени географическом.

Не могу удержаться, приведу еще один, тоже крымский, пример.

Никто уже теперь не помнит и не может утверждать, жили ли когда-нибудь в крымских степях дикие лошади. Ни наши деды, ни деды наших дедов их там не видели. {70}

Но было до недавнего времени в Крыму (не на побережье, а на сухой внутренней его равнине, куда редко забредает современный горожанин-турист) маленькое древнее селение с татарским именем Тарпанч.

Что значит это слово по-татарски? Тарпанчи – это “ловец тарпанов”, “охотник на диких коней”. А не может ли быть так, что когда-то на месте, так названном, жил, может быть, три или четыре столетия назад, смелый наездник, опытный ловчий, сделавший своей профессией небезопасное, но прекрасное занятие – погоню за быстрыми как ветер дикими табунами, отлов самых лучших кобылиц и жеребчиков и, вероятно, продажу их на шумливых конских рынках Востока... Достаточно того, что на карте Крыма совсем недавно было еще можно прочесть имя Тарпанч, чтобы сказать: тарпаны в Крыму водились. И поэтому-то очень грустно бывает всегда, когда старые полновесные названия стираются с карт, заменяясь новыми, случайными. Так же горестно, как если срубается древний, видевший столетия корявый дуб, и на его место сажают молодой кудрявый, никому ничего не говорящий тополь, точно такой, как на всех городских бульварах  [29].

Можно упразднить татарское имя Тарпанчи, назвав это место как-нибудь по-русски: “Солнечное”, “Степное”, “Пролетарское” – одним из тех имен, которые одинаково пригодны и на побережье Финского залива, и возле Иркутска, и под Волгоградом. Но ведь они пригодны всюду именно одинаково, а то, старое, низким глухим голосом прошлого говорило именно свое и в своем месте, было нужно и уместно здесь и только здесь...

Следует ввести закон, позволяющий переименовывать города, озера, горы, даже деревни и улицы только в случае особой необходимости, только по разрешению самых высших учреждений страны, только после совещания с учеными специалистами. Потому что упразднить старое имя – это то же, что сжечь старинную книгу, то же, что на древнем потемневшем холсте написать веселенькими красками новую картинку – еще одну копию шишкинских “медведей” или “Девятого вала” Айвазовского. Это – варварство! {71}

Русские люди, расселяясь по пространству страны, которую они теперь с полным правом считают своей Родиной, двигались не по безлюдной пустыне; как и все народы той поры, они шаг за шагом осваивали земли, уже давно ставшие обитаемыми.

В степях нашего Юга задолго до славян кочевали хорошо знакомые историкам скифские племена, родичи нынешних осетин Кавказа, говорившие на языках, родственных древнеперсидскому. Жили тут и другие древние народы.

На севере страны наши предки столкнулись с западными и восточными ветвями финского племени. Еще за много веков до их прихода здесь, говоря словами Александра Блока, “чудь начудила да меря намерила...” Тут жили лесные народы, потомками которых в наше время являются эстонцы и карелы, коми-зыряне и удмурты, манси и ханты Северного Урала и Приуралья. Они жили, значит, все время изучали, исследовали свою суровую страну. Они знали ее, как собственный дом. Они каждому широкому потоку, стремящемуся к дальним морям, каждому похожему на голубой глаз северному озеру, каждой горе и каждой долине успели уже дать имена на своих языках.

Новые властелины далеко не всегда отвергали эти прежние имена и заменяли их своими. Очень часто они оставляли их, только приспособляя к своей речи, переделывая либо их звуки на свой лад, либо переосмысливая их значение. Поэтому великое множество таких имен стало русскими именами – как стали ими Балаклава и Балаклея на юге, Нева на крайнем западе, Кия или Печалька далеко на востоке Русской земли. Задача русского топонимиста, очевидно, и заключается в значительной степени в том, чтобы, зная историю русского народа, выяснить, от кого из своих предшественников позаимствовал он то или другое имя, как обошелся с ним, как перестроил его и почему оно получило такой, а не другой облик.

Казалось бы, сравнительно простая задача: надо только очень хорошо помнить прошлое нашей Родины и ее отдельных частей да знать языки тех племен и народов, с которыми мы встречались на ее просторах века и века назад. {72}

Однако мы с вами уже видели, что на практике все это оказывается далеко не таким уж легким занятием. Слишком много всевозможных обстоятельств запутывает обычно дело, когда человек задумывает назвать то или другое место. Слишком сложными оказываются приключения, которые раз созданное имя испытывает затем на протяжении веков. В результате на решение многих топонимических загадок требуется затратить очень большие усилия, и далеко не все они оказываются разрешенными к нашему времени.

Вот, кстати, и тот Молодой Туд, с которого мы начали эту главку. Я скажу честно: представления не имею, что это имя значит и как оно образовалось. Говорят, в восточно-финских языках есть слово “тод”, и значит оно “болото”. От этого слова – так думают некоторые – произошло название реки и городка Тотьма (“болотная земля”). Может быть, и Туд – производное от этого слова?

Не думаю, чтобы это было возможно: история не знает восточно-финских племен в пределах нынешней Калининской области, да еще на ее юге, а в языке западных финнов не было такого слова. Но ведь здесь же, на Молодом Туде, можно было видеть в древности людей совсем другой племенной принадлежности; около села с этим названием еще недавно были заметны остатки старой литовской крепости... Может быть, розыски надо производить не в финских, а в балтийских языках? Может быть, имя создали предки теперешних литовцев и латышей: в древности родственные им племена занимали куда более далеко к востоку лежащие области и рубежи, чем теперь...

Да, топонимические орешки крепки, и разгрызать их скорлупу не так-то просто. Но зато случается, что скорлупа эта и впрямь оказывается золотой, а ядра “чистым изумрудом”, и расколотый орех открывает перед нами такие глуби прошлого, оказывает такую помощь и историкам, и археологам, и этнографам, и языковедам, что ясно видишь: труд потрачен не понапрасну. {73}

ПО ВОЛГЕ ДО ТЫСЯЧИ НОВГОРОДОВ

Не назвать ли нам кошку – “кошка”?

С. Я. Маршак


Полсотни Аа

Слыхали вы такое название реки: Аа? Конечно, нет: так называлась, до того, как Латвия стала самостоятельной страной, теперешняя Лелупа. Лелупа – чисто латышское имя; оно образовано из “liels” – “большой” и “упе” – “река”. А откуда взялось название “Аа”?

Его занесли в Прибалтику поработители-немцы. Если бы у вас была под рукой подробная карта Северо-Западной Европы, вы бы нашли на ней уйму рек, по имени Аа.

Я не преувеличиваю: в одной Голландии по справочникам числится 44 Аа, а сколько их течет в Западной Германии?.. Да и в Латвии Лелупа была некогда только самой большой и известной, но далеко не единственной Аа...

Что за странное пристрастие к имени и не слишком уж красивому, и несколько странному, а?

Переведем взгляд с северо-запада Европы на ее юго-восток. Вот по степям неспешно катит воды к Азовскому морю Дон. Это имя звучно, как удар колокола:

Как прославленного брата

Знают реки тихий Дон...

В Дон впадает его младший брат – Донец. Все понятно: по-русски Дон-ец значит “малый Дон”. Но, спрашивается: почему на Северном Кавказе, в Осетии, {74} бурлит и прыгает по горным кругам целая семья других Донов: Арре-дон, Гизель-дон... Их там – десятки. Даже в далекой Шотландии есть река Дон:

На далекой Амазонке

Не бывал я никогда...

Только Дон и Магдалина

Превосходные суда...

Редьярд Киплинг вспомнил тут не наш Дон, а свой, шотландский.

Опять: рек много, имя – одно. Как это объясняется?

Займись вы подробным изучением имен западных рек, вы наткнулись бы рядом с множеством Аа на другие, почти такие же названия. Там, где говорят на германских языках, текут многочисленные “Aha”; это звучит почти как Аа. Есть там речки и ручьи по имени “Ах”: не очень похоже на “Аа”, но весьма на “Aha”. Встречаются и “Ахе”: тоже не большая разница. Наконец, в странах языков романских легко найти кучу названий рек и источников (особенно минеральных, целебных), составной частью которых является так или иначе переработанное древнеримское слово “аква” – вода: Аквисгранум, Аквилея, Экс и даже французское Э (есть и такое имя!). Лингвисты давно выяснили: древнегерманское “aha” и все сходные с ним слова, входящие в названия рек – близкие родичи этому старому “аква”  [31]1.

Вернемся к нашим “Д»нам”. Картина похожая: рядом с “чистыми Донами” вы, поразмыслив, заметите длинный ряд рек, в названиях которых тот же “дон” присутствует как бы в замаскированном виде.

Самая большая река Западной Европы зовется Дунай. Так по-русски: немцы зовут ее Донау: вот вам и знакомый Дон. Тот самый Днепр, до середины которого, по словам Н. В. Гоголя, редкая птица долетит, в глубокой древности звался Данапром, а его сосед Днестр – Данастром. Опять-таки близко к “Дон”. В языке же осетин слово “дон” является именем нарицательным; оно просто значит “вода”, “река”. Именно поэтому на Кавказе так же много “донов”, как {75} в Дании разных “о”: Ар-дон или Арре-дон значит, например, “Бешеная река” или “вода”...

Язык современных нам осетин состоит в родстве с языком древнего племени скифов, а скифы две тысячи лет назад жили там, где теперь простираются неоглядные южнорусские и украинские степи...

Ну как, проясняется картина? Далекие предки современных народов имели, оказывается, обыкновение рекам, которые текли у их ног, давать названия, означавшие – у каждого племени по-своему – одно понятие: “вода”. Очень понятно, почему так получилось.

Вода и в наши дни важнейшее условие жизни; прежде всего – пресная вода. Это напиток, без которого не проживешь. Это – место обитания рыбы, вкусной и легкой добычи. Как только первый человек построил первый плот, выжег первый челн, вода стала лучшей дорогой и в лесах Севера, и в степях Юга...

Человек стал скотоводом: животные не могут жить без воды. Он начал возделывать хлебные злаки: какое же земледелие, если воды нет? Наконец, люди давно сообразили: река или озеро – лучшая крепость, самая непреодолимая ограда. Поселись на мысу за речной излучиной, оборонять надо только место, где мыс соединяется с материком. Построй деревню на сваях над гладью озера, над топью болота и живи в ней спокойнее, чем на суше... В древнем мире вода была великим другом человека, благосклонным к нему, хотя и грозным божеством...

Расселяясь по свету, тогдашние люди, вероятно, искали “хорошую воду” куда ревностней, чем “хорошие земли”.

Вот небольшая кучка их – косматые богатыри-мужчины, крепкие мускулистые и длинноволосые женщины, полуголые жилистые ребята – и несколько собак из последних сил пробираются сквозь дремучий лес (а может быть – через выжженную солнцем полупустыню).

Пища – что: пищу можно захватить с собой, добыть по дороге... А много ли унесешь в дальний путь воды? Пересохли рты, покраснели глаза, головы тяжелеют от невыносимой жажды... То с подозрением, то с надеждой все глядят на вождя – старого главу рода: это он обещал привести своих детей в Страну Больших Вод... {76}

И вдруг – чудо совершается. Раздув чуткие ноздри, дождь вдыхает влажный воздух. Собаки кинулись вперед, в заросли... Старик раздвинул ветви и с торжеством возгласил: “Аа!”

Перед людьми открылась широкая река, неторопливо текущая по влажно-зеленой равнине. “Аа! – говорит вождь. – Видите: Аа!” И все, пораженные видéнием, охваченные радостью, повторяют за ним: “Да, ты сказал! Мы видим: Аа!”, а может быть: “Мы видим: Дон!”, смотря по тому, как звучало слово “вода” на языке этого племени...

Разве удивительно, что имя нарицательное “вода” могло превратиться затем в имя собственное: “Эта вода”, “Наша вода”, “Вода всех вод” – Аа или Дон; другие реки были не важны для этих людей; они могли и не знать их.

Удивительно иное. Столетия текут над миром, как воды его рек. Нет не только старца, крикнувшего свое “Аа!” тысячелетия назад; нет праправнука его прапра-правнуков. По тому месту пролегает асфальтированное шоссе, и по нему бегут такие стальные звери, что те люди, смотревшие в глаза разъяренных мамонтов, пали бы лицом в землю при виде самого малого из них. Тысячи раз вырублен лес в тех местах. Тысячи раз вырастал он снова. Поднимались города и разрушались города на берегу той реки. Их нет, и имена их забыты. А вот река, и сегодня текущая по этому месту, называется тем же своим именем: Аа.

Вот это – удивительно!

В Англии есть городок Стратфорд  [32]1, прославленный тем, что в нем родился Вильям Шекспир. Он стоит на реке, имя которой англичане выговаривают Эйвон, а пишут Авон. Ученые свидетельствуют: в этом “Авон” спрятано дошедшее до нас из самой глубокой древности слово “аб”: когда-то и оно означало “воду”, “реку”; в Азии много имен рек связаны с ним и его двойником “об”: Мург-аб, Сурх-об, Аби-Гурмак, Пенджаб (Пятиречье). Как видите, то же по смыслу слово-имя можно встретить и на другом конце нашего континента. {77}


Имена-мамонты



Имена рек – старейшины в мире географических названий; я имею при этом в виду имена больших, самых прославленных рек Земли.

Древние люди, гонимые голодом, холодом, свирепостью зверей и двуногих соседей, все время перебирались с места на место, все время как бы расталкивали локтями своих современников в борьбе за самые удобные для жизни места.

Бывало по-разному. То племя натекало на племя, как шумная река, ворвавшаяся в малое озерко: воды озера сливались с могучим потоком, растворялись в нем без следа. То пришельцы растекались по новому месту, как по болоту или песчаной пустыне, теряясь в ее песках, смешиваясь со старым населением. Но почти всегда они, принося с собой свои новые имена для холмов и лесов, для поселков и пустошей, названия больших потоков сохраняли благоговейно, принимая их от своих предшественников.

Мы не знаем в точности, почему они так поступали. Может быть, боялись обидеть богов этих чужих рек переименованием. Может быть, просто реку труднее перекрестить по-новому: ее имя так же длинно, как она сама; оно течет вместе с нею через области и страны; поди замени его на всем протяжении его пути! Так или иначе – великие водные дороги всюду и везде постоянно носят и сегодня имена, созданные в глубочайшей древности. Они переходят от народа к народу, от эпохи к эпохе. Первоначальный их смысл забывается тысячекратно, а они все живут.

Не всегда имя реки значит “вода”. Очень часто его следует перевести как “река”. “Назовем кошку – Кошкой!” – странное обыкновение, тем не менее мы его наблюдаем очень часто.

Вот, к примеру, священный Ганг – если не самая большая, то, конечно, самая прославленная река Индии. Ее овеянное легендами имя Гунга (Ганг – чужеземное произношение) так и значит: Река.

Вот, ближе к нам, воспетый целым хором западных поэтов германский Рейн. Не думайте, что это имя связано с немецким прилагательным “rein” – “чистый”. Это древнее, еще догерманское, вероятно, кельтское слово: у кельтов оно звучало: “Ринос” – “река”. {78}

А в более понятных нам славянских языках тоже встречаются такие названия? О да! На севере Адриатического моря впадает в него небольшая речка. На картах, составленных до второй мировой войны, вы могли бы прочесть ее итальянское название: река Фиумара; это слово означает “горная река”. Теперь, когда земли эти, долго переходившие из рук в руки, вернулись к их исконным хозяевам – славянам, югославам, вы увидите на картах другое имя: река Речина. Но ведь “речина” как раз и значит “река”... Поистине опять: “Назовем кошку – Кошка!”

Эта странность как раз и говорит о великой древности таких названий. Они создавались во времена, когда люди мало и редко путешествовали, видели и знали лишь неширокое пространство вокруг себя. Его главная река оставалась для них рекой всех рек, единственной важной рекой мира: зачем же ей другое имя: Река, и достаточно!

Да что там глубокая древность! В дни гражданской войны я попал в глухой угол страны, в пинское Полесье. Полещуки, особенно женщины, потрясли меня: они всерьез спрашивали нас, солдат: “Товарищ, а товарищ? А неужто и за Гомелем люди ё?” Конечно для них их Князь-озеро было просто озером, река Припять – просто Рекой. Других-то они и не знали...

Подумайте, как часто старожилы, особенно в маленьких городках, живя на окраине, говорят, собираясь отправиться в центр своей Чухломы или Вытегры: “Давай съездим в город...” Древние римляне постоянно именовали свою столицу не Рома, как полагалось бы, а именно Урбс, то есть тоже Город: она была в их глазах самым главным, единственным городом Земли, несравнимым с другими. Не называете же вы вашего отца Петром Никитичем, а зовете просто “отцом”. Этого для вас вполне достаточно.

Величайшие горы мира тоже нередко носят доныне имена, родившиеся в туманной древности и означающие только “гора”, “горный хребет”. Пеннины в Англии, Апеннины в Италии получили свои названия от кельтов: слово “пен” у кельтов означало “голова, вершина, гора”. {79}

Карпаты, по мнению некоторых ученых, – слово того же корня, что и “хребет”, и значило когда-то “горная цепь, горы” (есть, правда, и другие объяснения).

Слово “Альпы” связано с кельтским “alb” – “гора, высота”. Имя Балканы восходит к тюркскому “balak”, которое тоже значит “гора”. Даже имя Арарата – живущие у его подножия армяне именуют его совсем другим словом – Масис – связывают с древними корнями этого же самого значения; хотя – в топонимике это постоянное явление – далеко не все ученые согласны с этим.

Вдоль самой длинной горной цепи мира, по всему Американскому континенту, змеится надпись: Кордильеры. Иногда ее же зовут: Анды. Истинное имя ее сложно: Кордельерас Де Лос Андас, то есть “Хребет медный”. Совершенно ясно, что определение “медный” приросло к названию позднее, когда свирепые покорители Южной Америки успели уже ознакомиться с ископаемыми богатствами гор, сначала названных попросту “горами”, “горной цепью” – Кордильерами.

Можно все это повторить и в применении к великим пустыням мира.

Сахара – слово арабское; оно означает “пустыня”. Мы говорим: “Пустыня Г»би”; наши поэты тоже называют так этот гигантский лишай на теле планеты, но монголы произносят слово “гоби”, считая его именем нарицательным, равносильно нашему “пустыня”. Они говорят о “каменной гоби”, о “песчаной гоби”, “заилийской гоби”. Сочетание слов “пустыня Гоби” значит “пустыня пустыня”, только на двух разных языках...

Индейцы Америки называют свою пустыню Аризона – “место, где нет ручьев”. Калахари Южной Африки в переводе – “место жажды”: вероятно, если бы каждый народ всегда жил на одном месте, никому его не уступая и не захватывая чужого, все имена походили бы на эти – были бы понятными, ясными, точно описывали бы самый предмет названия. Но такого не бывает или бывает очень редко. Нам приходится иметь дело с землями, над которыми множество племен пронеслись, словно тучи. Дождь географических имен изливала каждая из этих туч, и теперь почти во всех странах мира мы сталкиваемся с их самым причудливым сме – {80}шением. Может быть, только в пустынной Монголии или в холодной Исландии народы, живущие там сегодня, не знают и не помнят предшественников. Большинство тамошних имен мест понятны каждому жителю этих стран и чаще всего точно описывают на древнем языке ту или другую гору, озеро, перевал, речку. Но так бывает очень редко.

Я хотел поставить на этом точку, но сообразил вот что.

Большие реки носят имена, веющие глубокой древностью. А как же тогда мы видим в Африке, Америке, Австралии такие чисто европейские названия, как Амазонка, река Оранжевая  [33]1. Рио-де-Ла-Плата (буквально: “река Серебра”) или река Святого Лаврентия? Ведь они построены не из индейских или негритянских – из испанских, английских, греческих слов.

Да, конечно: люди почтительно относились к чужим именам в древнем, примитивном мире, где завоеватели и побежденные не слишком отличались друг от друга по своему развитию, по своей культуре... Разница в этом смысле между римлянами и галлами или между греками и скифами была не такой разительной, как между англичанином конца XIX века и зулусом или готтентотом. Для грека скиф был варваром, но таким же человеком, как он сам. А вот христианская европейская цивилизация принесла с собой отношение к “дикарям”, как к полуживотным, невежественное презрение к обитателям далеких стран и ко всему, что те создали до встречи с пришельцами...

Исполнен грубого высокомерия самый термин “открытие новых земель”. Белый человек стал считать как бы не существовавшими до его прихода страны, в которых обитали и которые великолепно знали люди других рас и племен. Он “открывал” страну Бенна в Африке, {81} где долгие века жили люди, создавшие свою, чуждую белым европейцам культуру. Он “открывал” давным-давно известные другим народам острова Тихого океана. И вел себя там так, точно пришел на пустое место, точно ни одна горная вершина, ни одна река там до него не была никем найдена и никем названа. Он считал себя вправе назвать их по-своему, не желая даже узнавать их исконные “нелепые”, дикарские имена.

И все же это не всегда удавалось. Да, реку Оранжевую окрестили по-своему европейцы. Но имена Замбези, Луалабы даже они оставили нетронутыми.

Реки Святого Лаврентия или Святого Франциска были переименованы в честь сомнительных святых бледнолицых людей, о которых ровно ничего не знали истинные хозяева этих мест – индейцы. Однако имена Миссисипи, Миссури, Ориноко сохранились в неприкосновенности. По-прежнему Миссисипи значит “великая вода” по-индейски, и если Кордильеры – слово испанское, то Попокатепетль – “тот, кто курит”, звучит, как и века назад, на том же языке, на котором “шоколад” – “чоколатль” и “томат” – “то-матль”. Имя великого вулкана непонятно “белому господину”, но он покорно повторяет его.

Впрочем, в топонимике больше, чем где-либо, нет правила без исключения. И в древности имя реки или горы не всегда сохранялось, когда менялись хозяева их. Привести этому примеры нетрудно.


Семь


кумушек над

колыбелью

одного

дитяти

В песне поется:

Волга, Волга, мать родная,

Волга – русская река...

А можете ли вы, русский человек, сразу сказать мне: что значит это имя: Волга?

Если вы живете на реке Великой, на Псковщине, вы отлично понимаете: Великая – значит “очень большая”; другое дело, что человек, давший реке такое имя, несколько преувеличил ее значение и размер. Он просто не видел ни Днепра, ни Дона; а рядом с ближними Соротью, Псковой, Плюссой Великая и впрямь велика.

А спроси вы у волгаря – что значит слово “Волга”, он, всего вероятнее, пожмет плечами: “Волга – Волга и есть. Река!” Не странно ли это? {82}

Ученые-топонимисты не так уж далеко ушли от такого положения. Существовало множество объяснений имени Волга, но и сейчас еще нельзя сказать: вот так, и никаких споров.

Были попытки понимать слово Волга, как “священная”, “чудотворная” – близкое к русскому “волхв” – “кудесник”. Помните: “Волхвы не боятся могучих владык” в “Песни о Вещем Олеге”? Сравнивали его с именем самого таинственного изо всех наших былинных богатырей, полувоина, полуволшебника Вольги Всеславьевича...

Сомнительно, чтобы это было верно. Былинный Вольгá – это ведь поэтическое воспоминание об историческом лице Олеге, родиче Рюрика и Игоря. Он запомнился народу как человек мудрый и, может быть, даже ведун... Много лет спустя после его кончины на русском Севере, далеко и от тех мест, где Олег правил, и от тех, где он “сбирался отмстить неразумным хазарам”, скандинавское имя  [34]1 его было превращено русскими сказителями в “Вольгý”; в народе и поныне имя »льга нередко произносится как В»льга. Но все это случилось куда позднее того времени, когда могла получить свое название величайшая из русских рек. Ни к Вольгé – Олéгу, ни к “волхвам” оно, по-видимому, не имеет никакого отношения, как и более с ними сходное имя другой реки – Волхова.

Другие языковеды хотели бы установить связь между словом “волга” и финским “valkea” – “белый”.

Это кажется более правдоподобным. В Финляндии много названий рек и озер связаны с этим словом: Валк-Ярви (Белое озеро), Валкеак»ски (Белый порог) и тому подобное. Да и у нас можно найти косвенные подтверждения такой возможности.

Не так уж далеко от “Волгина верховья” – истоков великой реки – в какой-нибудь сотне километров к северо-западу, берет из озера Мстино на Валдае начало река Мста, текущая в Ладожское озеро. Имя Мста – финское; по-фински “мýста” – “черная”. Если река, текущая с Валдайской возвышенности на северо-запад, названа финским словом “Черная”, почему бы ее великой сестре, текущей оттуда же на восток и юг, не носить {83} названия “Вáлкеа” – “Волга”? Они образовывали бы тут очень красивую топонимическую пару двойняшек (см. стр. 237 и след.).

Вы уже знаете: в топонимике далеко не все самое правдоподобное оказывается истинным. Мы теперь придерживаемся совсем другой теории о происхождении имени Волги, теории чисто русской.

Слово “волга” значило первоначально “влага”. Волга в представлениях наших предков – “великая влага”, “вода всех вод”, то есть по сути дела тоже “река”. Вы не видите ничего общего между “Волгой” и “влагой”? А не случалось вам когда-нибудь из уст ваших матери или бабушки слышать жалобу: “Повесила белье просушиться, а к вечеру стало сыро, оно и отволгло”? “Отволгнуть” значит “насытиться влагой”. Влага и Волга – очень близкие слова. Только “влага” – слово старославянское; по-древнерусски “влáга” звучало “в»лога”.

Похоже, мы таки добрались до настоящей истины. Но тут-то она и начинается... У колыбели Волги собрались если не семь фей – крестных матерей со своими подарками-именами, то во всяком случае не меньше трех “назывателей”. Они принесли ей три разных имени, и Волга – только последнее из них.

Неведомо, кто назвал нашу реку первым из этих имен, но мы его знаем. Оно звучало так: Ра. Древние греки и римляне знали это имя, но не были его авторами. Неизвестно, что и на каком языке значило оно, хотя предположений было немало. Русский языковед XIX века О. Сенковский приводит сообщение древнеримского историка Марциллина: “Недалеко от Танаиса (Дона. –
Л. У.
) течет река “Rha”, на берегах которой – заросли лекарственного корня того же имени...” Этот корень – обычный ревень, по-латыни – “rheum”, по-французски “rubarbe”, то есть “rha barbarum”  [35]2, – поясняет Сенковский.

Если бы это было на самом деле так, в наименовании обычного ревеня дошло бы до нас древнейшее из имен Волги, его последняя тень. Но так ли это? Скорее всего – нет.

Второе имя принадлежит уже более близким к нам {84} племенам. Те “неразумные хазары”, с которыми воевал киевский Олег, звали Волгу – Итль; даже столица их царства, стоявшая на той же Волге, носила это имя. Много споров было по поводу его происхождения и значения; есть основания думать, что значило оно – нас с вами это не удивит – просто река. Хазары жили в местах, издревле населенных родственным им племенем волжских булгар. Вполне возможно, что слово “итль” значило “река” именно по-булгарски. Это тем более похоже на правду, что в языке современных волгарей – чувашей, потомков и родичей древних булгар – слово “итль” и сейчас значит “река”. “Волга – Итль” – так они зовут сейчас реку, на которой протекла вся история их народа.

Вот вам живой пример отклонения от правил о неизменности названий рек: великая, величайшая из рек Европы сменила за полторы-две тысячи лет три имени.

Но этот же пример может послужить и объяснением самому себе.

Волга “узором виется” на протяжении не десятков – сотен и тысяч километров. И сегодня, плывя по ней, вы попадаете из одной климатической области, из одной национальной республики в другую, третью, четвертую... Русские и карелы, татары и чуваши, мордвины и марийцы живут и сейчас вдоль ее берегов. Болотный ручей, вытекающий из-под старого сруба у деревни Волгино Верховье, ничем не похож на могучую реку, впадающую в Каспийское море и собою напоминающую подвижное, текучее море.

Сегодня мы легко можем представить себе нашу реку во всем ее величии. Мы можем за два-три часа долететь на самолете от ее истоков до устья. Мы можем по телефону разговаривать из Валдая, около которого она начинается, с Астраханью, стоящей над концом ее течения. Мы видим ее на картах и знаем, какова она... А тогда, в глубокой древности?

Что знал хазарин, закладывавший первые камни своей столицы в дельте Итиля, о лесном ручейке, мирно журчащем за три с половиной тысячи верст от него, в чужедальной стране, в другом мире? Откуда северные люди – русичи, нарекая свою реку Волгой – Влагой, могли знать что-нибудь о далеком народе, именовавшем ее Итиль за сотни дней непреодолимо трудного пути {85} от них, там, на жарком юге? Кто знает, может быть, было время, когда все три имени Волги существовали если не одновременно, то попарно, в разных плесах ее, под разной широтой и у разных народов?

А что удивляться? Река не гора, которую, как бы велика они ни была, можно окинуть взглядом. Река не город и не озеро. Она – бесконечная лента воды, бегущей в неведомую даль, за тридевять земель, в тридесятые царства. Она – разная в разных местах. Не сразу придет в голову назвать всю эту водяную змею одним именем. Даже в языке одного народа многие реки именуются по-разному в разных своих частях.

Верхнее течение Конго носит название Луалаба. Одна из рек, образующих великий Нил, начинается с реки Кагера, ниже озера Альберта именуется по-арабски Бахр-эль-Джебель (Река Гор), а после впадения Голубого Нила – Бахр-эль-Абьяд. Да и Голубой Нил (по-арабски – Бахр-эль-Азрек) в верховьях зовется Аббай... Это можно наблюдать и на реках Советской страны. Многоводная Амý-Дарья у своего истока носит имя Вахджир, но нижнее течение Вахджира зовут Вахáн. Соединившись еще ниже с рекой Памром, Вахáн получает имя Пяндж и только после слияния Пянджа с Вáхшем превращается в Аму-Дарью...

Это, если угодно, совершенно естественно: ничего общего нет у неистовой горной речки, перекатывающей в бешеном беге гигантские камни Гиндукуша у своих истоков, с многокилометровой ширью величавой, кофейно-бурой от взвешенного в ней ила Дарьей, спокойно вливающейся среди камышовых островов в лазурную ширь Аральского озера-моря... {86}

Ну что ж, как обещал заголовок на странице 74-й, я начал с Волги, а тот, кто сказал “Волга”, должен сказать и “Днепр”.

“Чуден Днепр при тихой погоде!” – воскликнул когда-то Гоголь. Но, надо сказать, “чýдным” должно признать и имя этой реки. Обычно люди довольно равнодушны к значению и происхождению окружающих их географических имен, но имя Днепра, кажется, всегда возбуждало интерес и внимание.

Известный в конце прошлого века языковед Д. Никольский вспоминает в своей статье, посвященной имени Днепра, такой случай.

Ученый стоял во время половодья на мосту через Днепр в Екатеринославе (теперь это Днепропетровск). Многие любовались вместе с ним буйным весенним бегом могучей реки. “Вот бежит-то, вот бежит! – с трепетом восхищения проговорил рядом какой-то мастеровой. – Недаром Днепр и назвали!”

– Почему же – именно Днепр? – удивился языковед.

– Да что, не видите, как он дно прет? Потому и зовут Днипро, что он дно пре...

Для таких наивных объяснений географических имен есть ученое определение: “народная” или “ложная этимология”. Человек в простоте душевной слышит имя, не может понять (а хочет понять!), что оно значит, не желает примириться с его бессмысленностью, ищет мысленно похожие по звучанию слова и, подгоняя смысл, старается объяснить непонятное понятным. Один свяжет Днепр с “дно переть”, другой с “да не пробуй” – кому что придет в голову. И все-таки нельзя таких людей осуждать: именно с их тщетных усилий началась наука топонимики. Да еще не так давно, лет сто-полтораста назад, и ученые мужи нередко предлагали и именам и словам вообще ничуть не более правильные объяснения. Утверждал же в XVIII веке человек очень образован – {88}ный, В. К. Тредьяковский, будто имя народа этрусков происходит из русского “хитрушки”, ибо оные этруски на всякие хитрости были горазды, а слово “амазонки” возникло из нашего “омуж»нки” – “омужчинившиеся, грубые женщины-воины”...

Что же говорит о Днепре наука?

У этого имени в русском языке нет никаких близких родичей; из русских корней его вывести нельзя. Это раз.

У Днепра, как и у Волги, современное имя его не было ни первым, ни единственным. Древние греки нередко упоминали знаменитую своими опасными порогами великую северную реку Борисфен: она текла по степям Скифии и впадала в Черное море – Эвксинский Понт, как они его называли, неподалеку от устья других, хорошо им знакомых рек – Данастра и Бронта; в этих названиях нетрудно угадать наши теперешние Днестр и Прут.

Плохо (а может быть – хорошо), что и греческое Борисфен такое же темное имя, как Днепр. Ни бесспорно расшифровать его, ни тем более вывести из него наше название пока что невозможно. Не удались и попытки найти корни нашего имени этой реки в тюркских языках. Кочевники-тюрки, соседи древних руссов в Поднепровье, именовали ее Узу или Озу; спустя несколько столетий генуэзцы окрестили ее по-своему: Эльси, Элекси  [36]1. Ни одно из этих имен никакого отношения к слову “Днепр” явно не имеет. Что же делать?

Конечно, дать название Днепру мог только народ, обитавший у его берегов, пивший, так сказать, его воду. Имя его не славянское, не греческое, не тюркское. Может быть, оно скифское?

Скифы некогда заселяли весь степной юг Восточной Европы. И на всем этом пространстве мы – об этом уже говорилось – встречаем реки с именами, напоминающими друг друга: Дон, Дн-епр, Дн-естр, Дун-ай... Мы находим множество рек, носящих название Дон, в Осетии, у осетин, ближайших родичей давно исчезнувшего скифского народа. У осетин слово это означает и просто “река”, “вода”. Так не разумно ли допустить, что {89} имена наших южных рек как раз и созданы были скифами? Не означали ли они все по-скифски “река” с определением, о какой именно реке идет речь: ведь этот способ наименования дожил до наших времен: испанское Рио-Колорадо – “Река Цветная”; английское “Ред-Ривер” – “Красная река”, коми-зырянская Сылва – “Талая вода”, Вильва – “Новая река”, Койва – “Птичья река”...

Предложено много более подробных толкований этих, так сказать, “Д-н имен” нашего Юга. Д. Никольский, о котором я только что говорил, допускал, что скифы, двигаясь по нашим степям с востока на запад, сначала наткнулись на первую безымянную реку, поразившую их своим величием. Как было свойственно древним людям, они “назвали кошку – Кошкой”, дали реке имя Река, Дон.

Затем, двигаясь дальше, они вышли к другому могучему потоку. Вышли, вероятно, в том месте, где сжатая теснинами вода, клубясь и пенясь, летела по порогам между облизанных волнами скользких утесов... Белопенность стремнин поразила воображение кочевников. И эту реку они назвали, как было у них принято, Рекой, но добавили к этому слову другое, означавшее пену, брызги... Слово это – утверждает Никольский – звучало по-скифски, насколько мы знаем, как-то вроде “prh”. Из сочетания “Дон+prh” и родилось имя Днепр.

Скифское слово зазвучало по-разному в разных языках.

У готского, писавшего по-латыни, историка Иордана (VI в.) – Данáпрус.

В скандинавских сагах Эдды – Данпáр. В древнейших славянских рукописях – Дьнáпр. У арабского историка Ибн-Саида (X в.) – Танáбор. На средневековой карте Мюнстера – Нéпер. У западно-европейских путешественников XVI в. – Днпер, Днпер, Данáмбер.

У восточных славян – Днђпр, Дніпро.

Как видно, имя Днепра возникло на много веков раньше, чем на его обрывистом берегу против устья Десны встала мать городов русских – стольный град Киев. {90}

Так или не совсем так, как рассказывал Д. Никольский, произошло крещение Днепра, поручиться трудно. Другие ученые раскрывают это имя, как скифское Дану-Апара, “задняя – по отношению к Днестру – река”, думая, что его дали Днепру скифы, жившие западнее, уже на Балканском полуострове. Выводят его и из Данáпрас – по-скифски: “быстротекущий”, “бурный”... Согласие установилось в одном: Днепр назвали Днепром, очевидно, скифы, и звукосочетание “дн” в нем, всего вероятнее, означало для них “река”.

А что можно сказать про греческое Борисфен? Над ним мудрили немало. Тот же Никольский довольно остроумно доказывал, что греки просто вывернули наизнанку непонятное и непривычное им скифское имя реки. Взяв согласные звуки, входящие в оба эти названия – ДН – ПР и БР – ТН (греческое Бори-Сфен могло произноситься и как “Бористэн”), – он утверждал, что перед нами простая “перестановка – метатеза частей слова. Звуки Д и Т, Б и П часто чередуются в наших языках, а метатезы происходят постоянно, особенно при переходе слов из языка в язык. Если могло из немецкого “тэллер” получиться сначала наше “талерка”, а затем – “таРЕЛка”, то точно так же из Данапер могло у греков получиться сначала ПЕР+ДАН, а потом – БЕР+ТАН, БОР + ТЭН и, наконец, БОР – /ис/ – ФЭН...

Остроумно, но вряд ли правильно. Современные топонимисты думают, что слово Борисфен скорее следует связывать с древнеиранским “ворустáна” – “широкое место”, “ширь”... Очень возможно, что оно было также заимствовано через посредство скифов, ведь многие скифские племена были иранцами по своему языку...

Осталось сказать что-либо про самый западный Дон – шотландский...  [37]1 До Британских островов скифы никогда не добирались, там и духом скифским не пахло... Случайное совпадение звуков? Вероятно. И, однако, есть топонимисты, которые даже название этой маленькой речки хотели бы связать с древним “дон” – “вода”. Это утверждает, скажем, профессор Колумбийского университета США Марио Пей в статье “Что могут рассказать географические названия”, помещенной в апрельском номере “Курьера Юнеско” за 1960 год... {91}


Овидиевы метаморфозы

Снова влечет меня дух воспеть измененные формы...

“Метаморфозы” великого римлянина Овидия – собрание легенд о всевозможных причудливых превращениях.

Античным богам ничего не стоило, как только им того хотелось, принять облик быка или лебедя, горлицы или камышовой тростинки. Не затруднялись они в гневе обратить прекрасную девушку в уродливого паука или – из добрых чувств – престарелую супружескую чету в пару деревьев, тесно переплетенных вершинами... Боги... богам все можно...

Изучая историю географических имен, невольно думаешь: что там Овидиевы превращения! У нас никаких богов и чудотворцев нет, а метаморфозы происходят не менее диковинные.

Чаще всего (я уже приводил этому отдельные примеры) они случаются, когда такое имя, топоним, переходит из уст одного народа в уста другого. Это кажется довольно естественным.

Французы зовут нашу Москву – Москý; мы, как бы в отместку, их Пари перекрестили в Париж. Мы именуем в мужском роде Рим – город, который его хозяева, итальянцы, любовно называют “прекрасная Рома” и изображают всегда в виде величественной женщины. Римляне не остаются в долгу: нашу Волгу они величают “В»льга грандиозссимо” – “Величественнейший Волга”, хотя, например, о Неве они скажут “Нва ла глори»за” – “прославленная Нева”. При таком международном обмене всякое может быть. Но он вовсе не является обязательным условием для самых сложных превращений. Их можно наблюдать и в пределах одного языка.


Льгов

Льгов – небольшой городок Курской области на реке Сейме (Росоть – незначительный ручей). Как и повсюду у нас, во Льгове есть теперь несколько средних школ, Дом пионеров, кинотеатр, библиотека и кое-какая промышленность, но никаких примечательностей справочники не указывают. Может быть, их и нет, если не считать имени города.

В самом деле, откуда оно, и что оно значит? Вечный вопрос. {92}

Областной центр Льгова, Курск, стоит на ручье, именуемом Кур. Все понятно: имя значит Курск(ий) город, город на Куре, притоке Тускори. Имя соседнего Белгорода проще простого: Белый Город; возле него – меловые холмы. А Льгов? К каким русским словам можно протянуть от этого имени нити?

Вопросы риторические: вы на них ответить не можете при всем желании. Помочь нам могут только историки.

Историки знают: Льгов стоит на месте, где русские люди жили с незапамятных времен. Построили город на развалинах другого, еще более древнего поселения, городка, основанного здесь печальной памяти князем Олегом Святославичем, которого прозвали Гориславичем не за хорошие дела. Олег этот жил в дни похода Игоря на половцев, и в его память Льгов называется Льговом...

Как так? А вот как.

Имя Олег не славянское: оно взято нашими предками у скандинавов-варягов. У них были два имени: мужское – Хéльги, женское Хéльга; значили они “святой” и “святая” (вспомните в немецком языке слово “heilig” – “свято”). На Руси они превратились в »льга и Ольгъ...

Странное правописание, правда? Оно, однако, совершенно законно для древних времен. Буквой “ь” наши предки пользовались в тех случаях, где они произносили в словах “гласный неполного образования”, как говорят ученые: “е” не “е”, “и” не “и”... Такой гласный имелся в обоих именах, но судьба у него была различная.

Он был очень неустойчив. Если на него приходилось ударение, он мог легко превратиться в самое настоящее, ясно слышимое “е”. Если ударение падало на другой слог, “ь” просто-напросто исчезал. От него оставалась, как память, мягкость предыдущего согласного. Так и вышло: »лега превратилась в Ольга, а Ольгъ – в Олег...

Поселение на Росоти назвали Ольг»вым городом. На “ь” ударение не пришлось, и это привело к двум последствиям. “Звук неполного образования” перестал звучать, оставив по себе лишь мягкость звука “л”. А начальное “о” всего слова (ударение лежало очень далеко от него) тоже постепенно исчезло, атрофировалось. {93} ОЛеû начало звучать, как ОЛЬГ»В, потом – как оЛЬГОВ, наконец – как ЛЬГОВ... Так и звучит оно уже много веков подряд, удивляя тех, кому неизвестны законы изменения звуков в нашем родном языке.

Видите – иноязычного воздействия не потребовалось. Сами русские люди создали имя, сами и преобразовали его точно так же, как преобразовывались и другие русские слова за то же время. Имя места оторвалось от имени человека, и восстановить эту связь, а значит, и раскрыть его первоначальное значение, может только топонимика, опираясь на то, что известно языковедам, историкам и географам  [38]1.

Топонимисты и всегда работают в теснейшем контакте с этими науками; можно даже сказать, что топонимика и есть соединение этих наук.


Брянск

Нам ничего не удалось бы установить в связи с именем Льгов, если бы до нас не дошли кое-какие сведения о далеком прошлом самого города. Тот, кто занимается географическими именами, радуется каждому слову старой песни, любой строке летописи, всему, что рассказывают нам древние легенды и предания.

Вот город Брянск, с его знаменитыми лесами, еще раз прославленными в Великую Отечественную войну. Без древних документов было нелегко разгадать тайну его имени. “Б-р-я-н...”? С чем это может быть связано? С “брян-чать”, что ли?

Летописи не один раз упоминают город, лежащий неподалеку от литовской границы, среди непроходимых трущоб. И самые старые из них называют его не Брянском, а Дебрянском. Точнее – Дьбрянском: мы уже знаем, что означал в те времена этот “ерик”, следующий за “д”.

Теперь все ясно. В древнем слове Дьбрь, означавшем “буераки”, “лес”, “ь”, стоявший под ударением, уступил место позднейшему “е”. Получилась наша “дебрь”. А вот в слове “Дьбрянск” – “лесной, нахо – {94}дящийся в дебрях” – он постепенно исчез; осталось только мягкое “д”... Слово-имя было выбрано очень уместно: даже сейчас, пересекая на поезде Брянскую область, вы с утра до вечера едете, как по бесконечной аллее, между двумя стенами подступающих с обеих сторон к полотну сосняков, ельников, солнечных дубрав и влажных лиственных лядин...

Как все же Дьбрянск стал Брянском, вы и сами можете теперь сказать. После того как “ь” испарился, оставив после себя, как капля воды на бумаге, влажное пятнышко мягкости согласного, исчезло и это “дь” перед последующим “б”: его положение здесь было слишком невыгодным. От “дьб” осталось “б”...

Конечно, это не могло случиться взрывом, мгновенно. Название ленинградского пригорода Лесной ни при каких условиях не может за год или за два превратиться в “Сной”, хотя условия для этого вроде и существуют. Язык никак не принял бы такого мгновенного преобразования.

Но у топонимов чего-чего, а времени всегда достаточно. За долгие века в речи многих сменяющихся поколений такие превращения переходят незаметно и беспрепятственно. Было понятное слово Дебрянск. Появилось загадочное имя Брянск. Когда это произошло, никто не укараулил, а теперь – поди-ка верни дело вспять  [39]1.


Очень обидно?

Когда вы читаете у Пушкина в стихах: “от Рущука до старой Смирны, от Трапезунда до Тульчи”, вы можете взять карту и найти на ней все эти географические имена... Смирна – в Малой Азии, Трапезунд – на Черном море, Тульча – на Дунае...

Но попробуйте разыскать имена, перечисленные Алексеем Толстым в таком четверостишии из баллады “Боривой”:

И от бодричей до Ретры,

От Осны до Дубовка,

Всюду весть разносят ветры

О победе той великой....

Их нет ни на каких картах. {95}

Пожалуй, единственное, что вы обнаружите – это городок Оснабрюк в Западной Германии – “Оснинский мост” в переводе на русский язык. Знаменитое святилище Ретра, или Радогощь, с его именем, произведенным от личного славянского имени Радогост, принадлежавшее западно-славянскому племени бедричей, или бодричан, после завоевания этих земель немцами было переименовано ими и получило ничего ни по-славянски, ни по-немецки не означающее название Ридегаст (возле нынешнего Гамбурга). Отзвук имени Дубовик, возможно, сохранился в названии Добин, в Шверине, а самое это название Шверин когда-то звучало, как славянское Зверин. Тот же Брунзовик, который упоминается в стихотворении А. Толстого строкой раньше (“Генрих Лев... в Брунзовик пошел обратно...”), в устах немцев-завоевателей превратился в Брауншвейг.

Земли северной Германии, какой она была до второй мировой войны, полны переделанными до неузнаваемости древнеславянскими именами мест.

Был в Померании городок, называвшийся Бельгард. Имя похоже на другие немецкие имена, но ни одному немцу не понятен его смысл и значение. Теперь, когда Померания стала Польским Поморьем, этот город именуется Бялогард, и естественно: его древнее славянское имя было Бялиград, то есть Белогород...

Из древнего Пом»рья немцы сделали свое П»ммерн – Померáния; никакого отношения к цитрусовому плоду, горькому померанцу, это имя не имело; оно тоже ровно ничего не значило по-немецки. Славянский Староград они превратили в Штаргард.

Да и в более южных германских провинциях таких онемеченных славянских имен пруд пруди. Вот Дрезден – западно-славянское Драждне, означавшее то же, что у восточных славян “древляне” – “лесные люди”. Вот Лейпциг, по-славянски называвшийся Липецк... Германские завоеватели чаще всего не выдумывали для города или поселка совсем нового имени; они до неузнаваемости переиначивали славянское имя, обессмысливая его, но зато делая похожим на непонятное немецкое слово. {96}

Это происходило всюду, где власть оказывалась в руках немцев. В отличие от бодричан, от лужичан, от полабских сербов, чехи сумели сохранить свою культуру, остались живой и могучей, хотя и малочисленной, нацией. Но и у них долгое время селения и города именовались онемеченными именами; чешские названия запрещалось употреблять вслух и официально.

Кáрловы Вáры (“вары” – по-чешски – “горячие источники”) были известны всему миру как Карлсбад (“Карлова купальня”); какой-нибудь моравский Вышков в Австрии звался Вишау, именем, которое и перевести невозможно: что-то вроде “Вишская долина”... Попробуйте догадайтесь, что за чисто немецким по обличью названием Эйбеншиц (оно может означать, да и то с натяжкой, нечто невразумительное, что-то вроде “тисовая защита”) скрывается чисто славянское и милое Иванчице, связанное с именем Иван... Ну, разве это не обидно?

А знаете, как сказать и как когда... Всюду, где такая игра с географическими именами идет ради национального угнетения, сопровождая его, это не обидно, а гнусно и мерзко. С такой топонимикой народы борются всеми средствами. Те же чехи несколько веков как драгоценность хранили свои славянские имена мест под иноплеменным гнетом и дождались времени, когда они зазвучали, как единственные и подлинные.

Французский языковед и топонимист Альберт Доза не без юмора рассказывает, какое смятение охватило ученых Запада, когда после первой мировой войны внезапно на востоке Европы началась целая буря переименований. Город, известный до того как Лемберг, превратился в Львов; из австрийского Аграма возник югославский Загреб; чешское Брно сменило онемеченный Брюнн; на месте надписей Торн и Позен появились польские Т»рунь и П»знань...

Это была долгожданная неожиданность: славянские народы мечтали о ней веками. Делегации стран, получивших право на свободу, выкладывали свои имена на круглые столы мирных конференций как козырные карты. И дипломатам пришлось признать: топонимика – серьезное доказательство. Если город в день основания был назван Львовом, ясно: это город славянский, и немцам нечего делать в нем. {97}

И все же далеко не каждая переделка имени, его приспособление к языку другого народа, должна вызывать негодование и гнев... Не всегда это “обидно”...

Немцы переделали Иванчице в Эйбеншиц. Это была злонамеренная переделка: ее цель – стереть с лица земли культуру покоренных ими чехов. Но вот наши предки-московиты упорно называли город Аугсбург, лежащий в сердце немецких земель, Аушпорком... Почему? Только потому, что их языку трудно было выговорить не свойственное ему сочетание звуков: “гсб” после краткого “у” (я еще вернусь к этим произносительным затруднениям). Обижаться не на что: сами немцы много веков назад построили свое имя Аугсбург, изменив на свой лад римское Аугуста виндикорум. Из Аугуста получилось “Аугс – ”, вместо виндикорум (римское имя означало: “крепость Августа в стране вендов”), к нему прирос германский “бург” – “укрепленное место”. Долг платежом красен...  [40]1

Итальянцы называют группу низменных островков в Адриатическом море Бодулéи; они и не подозревают, что это название является переделкой чисто славянского названия Под»лье. Речи не было о том, чтобы унизить творцов этого имени – славян: итальянские рыбаки просто не понимали, что оно значит, и выговаривали его на свой лад и манер. Начинаются такие переделки просто “на месте”, в народной толще.

Оказался на Украине столетие назад немец-помещик, господин Вейсбах (если {98}

перевести эту фамилию, вышло бы “Белоречкин”). Он гордо назвал свое имение в собственную честь Вейсбаховкой. Соседи-крестьяне не понимали значения этого неудобопроизносимого имени. Они быстро сделали из него свое – тоже не очень-то осмысленное, но зато украинское по звуку и, я бы сказал, даже несколько бесшабашное: Безбахивка. Таким оно и осталось жить: оно значится так даже в энциклопедиях... Крестьяне вряд ли имели в виду причинить досаду барину, просто им было удобнее называть его собственность по-своему...

Любопытный случай в этом духе произошел с дедом Льва Толстого, князем Волконским. Человек хмурый и нелюдимый, князь в молодости был архангельским губернатором. Ему был подчинен и архипелаг Шпицберген, по-поморски – Грýмант.

Осев под старость лет в своем поместье, Волконский предавался приятным воспоминаниям. Ему пришло в голову одну из своих деревень переименовать в Грýмант. Слово это – поморское, значит – русское; но, по-видимому, оно является переделкой норвежского Грёнланд – Гренландия. Крестьянам в центральных областях оно было и незнакомо и непонятно, казалось чужим. Возражать помещику они, конечно, не могли, но обошлись с его выдумкой по-своему.

Из Груманта в их языке получилось сначала Угрумант, потом Угруман и, наконец, – Угрмы – имя, очень подходившее к тяжелому характеру владельца...

Как видите, очень многие переделки имен вызываются не плохими побуждениями, а понятным стремлением людей пользоваться именем удобным, легко произносимым и, по возможности, осмысленным.

Древние греки по всему тогдашнему миру разнесли очень распространенное у них название Триполис – Трехградье. Триполисы появились и в Африке, и в Причерноморье – всюду, куда проникали пронырливые торговцы-эллины. И везде имя претерпевало какие-нибудь превращения.

Триполи на северном берегу Африки арабы произносят как Тарабуль, турки – как Тараблуссы. На Балканах Триполисы превратились в Триполицы; у славян оказалось соблазнительно похожее на {100} “п»лис” – город – слово “п»ле”. И весьма вероятно, что прославленное археологами Триполье на Днепре, в пятидесяти километрах от Киева (это – центр важнейших раскопок), тоже было некогда греческим опорным пунктом на севере, факторией, и именовалось Триполис.

Значит, в любом Триполье можно заподозрить имя греческого происхождения? Пожалуй. А в бесчисленных Запольях, Опольях, Чистополях нашей Родины? Вот они не имеют никакого отношения к античной древности: их названия прямо связаны с русским, славянским “поле”... Хитрая вещь – топонимическое исследование!

Еще пример – западный (эти метаморфозы можно наблюдать повсюду).

Древние римляне умели завоевывать. Каждую покоренную страну они опутывали сетью дорог и укрепленных лагерей; по-латыни такой лагерь звался “кастéллюм”, если он был не слишком велик (большие обозначались “кáструм”). Римские “кастéлли” поражали воображение “варваров”, начинали играть огромную роль в их жизни. Не удивительно: ни у галлов, ни у германцев ничего подобного не было; не было даже слов для обозначения подобных грозных сооружений.

Все близкие к Риму народы переняли у него латинское слово “кастéллум”; все превратили его в названия многочисленных селений, выраставших возле таких лагерей, а затем начали подвергать эти имена – каждый народ на свой лад и по своим языковым меркам – причудливым преобразованиям и переделкам.

Вот почему, слыша сегодня гордое испанское имя Кастлья, топонимист без труда угадывает за ним римское “кастеллум”: геометрически четкие очертания строгого воинского лагеря легионеров как бы просвечивают в нем.

И, посещая в соседней Франции небольшие городки, в состав имен которых входят составные части, звучащие, как Шат» или Шатéль (Шаторý, Шательр»), он улыбнется, если француз скажет ему, что это чисто французские названия. Ему-то известно: это те же “кастéлли”; в их ближайших окрестностях археолог, порывшись, может выкопать остатки строгих, по линейке выверенных валов и “интерваллумов”, над которыми {101} сверкали некогда на солнце золотые орлы и медные шлемы суровых центурионов.

Англия лежит за морем, но римляне побывали там. Город Ньюкáсл (его недаром пишут “Newcastle”) – это “Новый Кастеллум”, “Новый лагерь” тех же легионов. Испанцы придали римскому слову испанское звучание, французы – французское, англосаксы – свое. Но везде, во всех этих странах доныне живут древние, римских времен, названия, передаваемые из уст в уста уже почти две тысячи лет.

Эти метаморфозы говорят о многом. Задача вскрывать древние слова под многовековым наслоением изменений – благодарная задача: при этом как бы снимается с народного прошлого пелена за пеленой.

Венгрия. Озеро Балатон, стоившее немало крови Советской Армии в последнюю войну, но ставшее и свидетелем замечательной ее победы. Откуда его имя?

Возможно, это переоформленное в финно-угорском венгерском языке славянское “блато” – “болото”. Задолго до прихода сюда из Приуралья угров, страшных завоевателей средних веков, самое имя которых во французском языке стало пугалом детей, сказочным “огр” – “людоед”, здесь, в Паннонии, жили славяне. Камышистое озеро они называли Блато. Венгры не стали переводить это слово на свой язык (“болото” по-венгерски “моцшар” или “лап” – ничуть не похоже). Они оставили его жить, и, без всякого дурного умысла, превратили в свое Балатон  [41]1.

А вот правительство “двуединой” Австро-Венгрии, свирепо онемечивая и славян и венгров, превратив Балатон в свое Платен-зее (озеро Платен), запрещало употреблять старое имя, считая его дикарским, враждебным, упорно подавляя венгерскую культуру, национальную гордость венгров. Это уже другое дело.


Р»ту тяжело

Трехлетний мальчик играл на дворе. Проходившая женщина обратила на него внимание.

– Мальчик, милый, как тебя зовут?

– Ва-ся! – серьезно ответил малыш.

– А меня Серафима! Ну-ка, скажи: Се-ра-фима... {102}

– Я такого слова сказать не могу, – насупился мальчуган, – мне р»ту тяжело такие слова говорить...

Как мы только что убедились, многие превращения имен в топонимике объясняются этим самым “р»ту тяжело”.

Помню, как после тяжелого штурма венгерского городка Бешеньöтелéк  [42]2 я спросил – не у трехлетки, у разгоряченного боем старшины: “Как называется этот городишко?” Старшина-танкист сердито, но и с обычным солдатским юмором взглянул на меня: “Не скажу вам, товарищ капитан... Такие города легче три раза взять, чем один раз выговорить...”

Когда имя переходит от народа к народу, перестройка его почти неизбежна. И, понятно, дело не обходится без недоразумений и курьезов.

Каждое имя – слово или было когда-то словом. Новый язык старается чужое слово подогнать под формы своих слов, часто вовсе не заботясь о его смысле. Возникают странности.

Молдаване-поселенцы назвали одну из деревень в Новороссии по-своему очень осмысленно: Валег»цулуй, то есть “Долина Гоци”. Этот Гоци был прославленным в тех местах разбойником, вероятно – заступником бедняков, как постоянно бывает в народных преданиях.

Соседям молдаван, русским и украинцам, это название казалось странным, “не похожим на имя”... Разве бывают у имен такие окончания – “луй”? (См. стр. 244-245.) Они спокойно превратили его в Валегоцулово; теперь все в порядке: раз “ – ово”, значит – “село”, а что слово Валегоцулово ничего не значит ни по-русски, ни по-молдавски – кому какое дело? Имя – и все тут!

На Дальнем Востоке русские колонисты наткнулись на речку с маньчжурским обоснованным, содержательным именем: Ниман – “река Горных Козлов”. По каким-то причинам они расслышали его, как Иман; таким оно попало и на карты края.

Местные жители – удегейцы – из этого Иман сделали свое Има, так сказать, отрубив у обезглавленного {103} козла и его хвост. Зато бродящие по тайге за женьшенем охотники-китайцы, приняв это укороченное имя, прирастили к нему свое “хэ” – “река”. Получилось Има-хэ, и вот уже русские снова начинают приспосабливать “непохожее” имя реки к своим образцам. Очень просто: они переделают ее в какую-нибудь Имаху.

Это более чем вероятно. Тут же около есть речка с китайским именем Цзы-Цзю-Хэ, то есть “девятая быстрая речка”, по переводу путешественника и писателя В. К. Арсеньева. Русские поселенцы превратили ее сначала в Тетюхé, а затем сделали Тетихой... Почему? Ну как же! Тетюхе – что за имя для реки? А вот Тетха – это уж на что-то похоже: есть же у нас такие названия: Бычиха, Волчиха... Почему бы реке не зваться Тетхой?

По таким же основаниям чисто турецкое, каждому турку понятное название Ени-Гёль, “Новое озеро” (так до прихода русских назывался один из протоков Бугского Лимана в Причерноморье), получило у нас лишенное смысла, но короткое и звучное имя Ингул. Родилось даже производное имя – Ингулец, Малый Ингул, приток Днепра. Как видите, народам и языкам не так уж важно, чтобы имя места было осмысленным, удобопонятным. Куда важнее, чтобы форма его не казалась дикой, непривычной для данного языка.

Именно поэтому пышное и длинное Санкт-Петербург народ быстро превратил в короткое Питер: Барин “слезы вытер, сел в свою карету и – уехал в Питер...”  [43]1

По этим же причинам Ораниенбаум – меньшиковская резиденция возле “Питера” – давно уже стала Ранб»вом, хотя первое имя значит “апельсиновое дерево”, а второе – не значит ровно ничего. И настолько подобные превращения подчинены общим законам языка, что в совсем другой части России городок, названный властями Ораниенбургом, даже в официальных бумагах вскоре превратился в Ранненбург (Рязанская область; с 1948 г. он зовется Чаплыгин).

Это происходит всюду, где языку оказывается “против шерсти” звуковой состав нового имени, где “р»ту тя – {104}жело” его произносить и выговаривать. Об этом обязательно должны помнить все те, кого народ уполномочивает изобретать в наше время новые имена для новых поселков, морей и озер.

Когда же вступает в дело еще и “значение имени”, перед метаморфозами открывается еще более широкий “оперативный простор”...


Генуэзцы Алешки

Русские моряки давно знают: лучшие боцманы выходят из Алешек на Днепре у самого Херсона. С детства перед глазами – неоглядная ширь реки; весла, паруса, плавание... Волей-неволей проходишь “морскую практику”.

О том, как на флотах ценились уроженцы Алешек, рассказывает в одной из своих морских новелл адмирал флота и интереснейший писатель И. С. Исаков.

“Уроженцы Алешек”... Вот уж чисто русское, народное имя! Алеша-попович, русский богатырь... Видно, основали это поселение два каких-нибудь тезки, оба – Алексеи; не пять же их оказалось там сразу?!

Позвольте! Речь идет об Украине. У украинцев нет ни имени Алексей (есть Олéкса), ни уменьшительного Алеша. Алеша по-украински будет Олéсь. Почему же в сердце Украины поселок оказался названным на великорусский лад? Что-то тут не так!

Действительно, не так. Имя этого селения не украинское и не русское. Предполагают, что оно осталось нам от тех очень далеких времен, когда в нижнем течении Днепра еще основывали свои колонии и фактории пронырливые генуэзцы. Они основали и это поселение, дав ему имя Элисэ, может быть, связанное с генуэзским же названием самой реки, на берегу которой оно стояло (см. стр. 89), может быть, оно и означало Днепровск.

От генуэзцев в этих местах не осталось и воспоминания. Данное ими имя не могло сохраниться в своем первоначальном звучании. Оно превратилось в устах местного населения в Алешки  [44]1, а письменное изображение его стало даже читаться и пониматься на далеких флотах как Алёшки... Вот какая вышла странная история! {105}

Эта история – далеко не исключение. Очень часто с течением времени старое имя получает новый – бывает, прямо противоположный – смысл.

Все знают ставшее в наши дни знаменитым имя Братск. На месте старинного Братского Острога на Ангаре, самой прославленной из сибирских рек, скованные советским человеком воды вращают мощные турбины Братской гидроэлектростанции. Не мне вам рассказывать про нее. Но вот самое имя Братск, откуда оно взялось?

Половина из нас, конечно, пожала бы плечами в ответ на этот вопрос. Самое характерное для нашей страны имя, говорящее о братстве, о дружбе между людьми и народами... Поселок Мирный, город Братск – какие же еще нужны объяснения? А они нужны. Село Братское, около которого был еще в середине XVII века заложен Братский острог – маленькая крепостца, названо так, по утверждению историков, по близкому соседству с бурятскими землями. О “братстве народов” тогда тут никто не думал. Крепость была построена, чтобы держать в повиновении “братские народцы”, бурятские племена Приангарья; чтобы выжимать из них тяжелый “ясак” – подать. Племенное имя “буряты”, возможно в ином произношении, означало когда-то “лесные люди”. Русские сибиряки не понимали этого и переделали его на “братские”. Крепость, воздвигнутая в краю “братских людей”, естественно, получила название Братского, то есть “бурятского”, Острога. Радостно, конечно, что в наши дни это имя-недоразумение приобрело новый смысл, стало по-настоящему советским. Но корень его именно в таких топонимических метаморфозах, могущих иной раз завести прямо-таки невесть куда...

Заглянем еще дальше, на самую восточную окраину нашей страны. Ее омывает суровое, вечно холодное, но богатое морским зверем и рыбой Охотское море.

Видимо, оно и названо так по этим своим качествам: море охотников, море звероловов и рыбаков?.. А ведь нет!

Охотское море получило свое имя по сравнительно небольшой речке Охоте, впадающей в его воды. Это бывает: Карское море названо по реке Каре; так случилось и тут. Но уж река Охота, наверное, как {106} раз и была сущим раем для промышленников, добывавших тут зверя и птицу, раз ее назвали так...

Придя в эти края, русские землепроходцы спрашивали у местных жителей – ламутов (теперь мы зовем их эвенами), как называется эта река? Ламуты отвечали: “Окат”, потому что на их языке слово “окат” значит “река”. Русские же и услышали не “окат”, а свое “охота” и поняли его по-своему, как название, как имя собственное. Возле устья реки Охоты они построили порт и назвали его Охотск, а вскоре и море, куда она впадала, стало Охотским. И имя это обошло теперь все страны мира, звучит на всех его языках, значится на всех географических картах... Имя-ошибка... Впрочем, дальше мы вернемся к таким именам и найдем им немало примеров. (См. стр. 204 и далее.)

На Урале есть гора Шелковая. Очень приятное имя: и звучит по-русски, и намекает на какую-то особую красоту места – трава ли на лугах этой горы мягка, как шелк, лапы ли уральских лиственниц особо шелковисты...

А ведь на деле и тут происхождение имени, вероятно, совсем другое. В финских языках есть слово “селькэ”, оно означает: “продолговатая возвышенность”, “ледниковая гряда холмов”. Есть на Руси такие места, где само слово это обрусело: в Карелии и на Онеге “сельгами”, или “шельгами”, зовут каменные подводные гряды, мели. А вот тут, на Урале, гора “Шельговая” мало-помалу стала горой “Шелковой”...

Именно так и никак иначе? Ну, в топонимике вообще не полагается ни присягать в своей правде, ни прозакладывать за нее голову; во всяком случае, это предположение считается сейчас довольно правдоподобным.

Если вам такой ход: “сельга” – “шелковая” – кажется маловероятным, может быть, полезно напомнить, как возникло само русское слово “шелк”. Его прародичем является латинский топоним Сэрэс – Китай. Из Китая вывозили шелка. Прилагательное “сэрикус” – “китайский” стало значить “шелковый”. Слово проникло в древнегерманские языки и зазвучало тут уже как “силехо”, а в Скандинавии – как “сильки”. Вместе с заморскими товарами по Великому водному пути из Варяг в Греки какое-то из этих слов проникло и к на – {107}шим предкам. Оно осело здесь, дав слова “шелк” и “шелковый”...

Если из “сльки” мог получиться “шелк”, то почему же “сéльга” не могло породить “шелковую” гору? В языке может быть далеко не “все”, но очень многое...  [45]1 Ученые-топонимисты нередко много спорят насчет того или другого имени, выдвигают не одно, а несколько объяснений его. Иногда игра долго идет вничью: перевеса нет ни на одной стороне.

Вот, скажем, имя Холмогоры, места, где родился великий помор Михаил Ломоносов, села на Северной Двине.


Топонимаческие холмы и горы

Холмогоры? Какой же чудак усомнится: так только русский человек мог назвать место, и притом – какое? Где холм на холме, гора на горе... Оно звучит вроде: “Овраги-буераки” или: “Топи-болота”... Но в том-то и сложность: никаких особенных круч и долин у Холмогор нет. “Поверхность Холмогорского уезда, – пишут старые словарники Брокгауз и Ефрон, – имеет ровный характер...”

Само село (нынешний город), лежащее на берегу Курополки, двинской протоки, “с остальных сторон окружено роскошными лугами, орошаемыми речкой Оногрой...” Даже если на каких-нибудь лугах и попадаются возвышенности, кто же эти луга назовет “Холмогорами”?

Другая “загвоздка”: старые грамоты зовут село не Холмо – Колмогорами. Не известно случаев, чтобы в русском языке слово “холм” почему-либо превращалось в “колм”. Так, может быть, оно тут и вообще ни при чем? Но если нет холмов, есть ли горы? Ученые давно отказались от “очевидного” объяснения этого имени, а “неочевидных” было предложено несколько.

Лет сто назад были историки, которые всю древнюю {108} культуру Руси приписывали влиянию скандинавов варягов. Они утверждали, что Холмогоры – переработка варяжского названия Новгорода; скандинавы звали его Хольмгардр – “Островной город”; вот тем же именем назвали они и село на Двине. А потом имя обрусело.

На первый взгляд – убедительно. Но скоро вся теория “норманистов” рухнула: факты ей противоречили. Пришлось отказаться и от Хольмгардра – Холмогор.

На смену пришло иное объяснение. В древнефинских языках слово “кáльма” значило “смерть”, “могила”; слово “кáри” – “остров”. Не назывались ли Холмогоры первоначально “Остров мертвых” – Кальмокари?

Позвольте, а почему бы?

Это не так невероятно. Археологи говорят: прямо против Холмогор лежит на Двине островок, где земля скрывает множество древних захоронений. Сюда, на Куростров, древние финны – “чудины” – свозили дорогих им мертвецов, чтобы предать их прах родной земле. Куростров, конечно, мог называться “Островом мертвых”, а позднее имя это могло перейти на селение на другом берегу двинского рукава Курополки.

Есть и несколько иное толкование. Вторая часть имени, “горы”, может быть выведена не из “кари” – “остров”, а из “кар” – по-фински – “город”. Тогда слово “Холмогоры” преобразовано из Кальмокар, “Город мертвых”. И это никак не бессмыслица: древние люди обычно именовали кладбища именно так; например, у греков они назывались “некро-полис” – “город мертвецов”. То же могло быть в обычаях и у древних финнов, не так ли?

Не столь давно я узнал о еще одном варианте решения. И. В. Сергеев в своей интересной книге “Тайна географических имен” высказывает мнение, что первую часть имени Холмогоры надо понимать, и верно, как финское слово, но только – как слово “к»льмо” – “три”; вторая же часть, чисто русская, так и значит: “горы”. Холмогоры – это “Тригорское”, “Тригорье”, только “горы” тут являются не в своем обычном смысле – “возвышенность”, “высота”, – а в специальном северорусском значении; “высокий берег”. {109}

Все бы хорошо, не совсем понятно мне только, что могут означать слова “три берега”?.. Тригорье – очень ясно; “Трехбережье”... что-то сомнительно. Смущает и сочетание финского числительного с русской основой имени. Мы с вами еще будем иметь случай внимательно вглядеться в имена-гибриды, состоящие из разноязычных частей; на свете их множество, но такой гибрид, как этот, выглядит редким исключением.

И. Сергеев приводит такое доказательство своей правоты. У нас на Севере, говорит он, тысячи названий, в которые входит часть “гора” или “горы”. Может ли быть, чтобы все они были финского происхождения? Невероятно!

Конечно, невероятно, но никто этого и не утверждает, Мы уже видели: в России уйма имен, оканчивающихся на “ – поль” или “ – полье”, но некоторые из них произошли от греческого “полис” (Мелитополь, Ставрополь), другие – от русского “поле” (Чистополь, Каргополь). То же и с “ – полье”: Заполье, Ополье – от “поле”, а вот Триполье на Днепре – от греческого же Триполис... В топонимике никогда нельзя стричь под одну гребенку.

Да ведь рассуждение И. Сергеева можно было бы распространить и на первую часть имени Холмогоры. В нашей стране много имен, в которые входит слово “холм”: Красный Холм, город Холм на реке Ловать... Много! Неужели же все они связаны с финскими словами – с “кáльма” или “к»льмо”?

Конечно, нет. А вот “холм” в слове Холмогоры, по-видимому, связан. Так то же самое может быть отнесено и к “горы”... Моржегоры – одно, Святые Горы – другое, Холмогоры – третье. Выстраивать их в один ранжир недопустимо.

Вот почему я предпочитаю рекомендовать вам те решения, которые исходят из финского “кáльма”: их подтверждает археология, раскопки на двинском островке.

Что же в результате споров? Мы не без труда выбрались из топонимических “холмов” и “гор”, “трущоб” и “буераков”. Но из них мы – еще раз! – вынесли самое полезное сведение: самое простое в нашей науке далеко не всегда оказывается самым верным. {110}

И за рубежом – тоже

Прежде чем начать путешествие по дальним странам, задержимся на бывшей русской границе с Финляндией, у маленького курортного городка Сестрорецк на Финском заливе под Ленинградом.

Почему он Сестрорецк? Он стоит на Сестре-реке: она-то и была русско-финской (а затем и советско-финской) пограничной рекой до 1939 года. Почему она названа так: Сестра?

В нашей стране не одна река с таким именем. Есть еще одна Сестра, в Московской области, приток Дубны. Есть еще несколько мелких речушек-тезок. Казалось бы, имена их всех значат одно: “дочь тех же родителей”, ан не так-то просто.

Конечно, и тут вопрос о каждой реке надо разбирать отдельно. Я буду говорить о единственной Сестре – той, над Разливом (огромной запрудой), на которой стоит прославленный шалаш, где в 1917 году скрывался В. И. Ленин. Другие Сестры, возможно, и “сестры”, а вот эта...

Когда при Петре I устье Невы и подступы к Выборгу стали русскими, наши предки нашли тут лесную реку, носившую шведское имя Систер-Бек – “Сестрин ручей”.

Шведы не принесли это чисто шведское имя сюда с собою из Скандинавии. Они взяли за основу старое финское имя этой реки – Сьестарйоки. “Йоки” – “река”, а “сьестар” показалось им похожим на их шведское “сюстер” – “сестра”. На деле же Сьестарйоки означало Смородинная речка  [46]1, как русская былинная Смородинка. Наверное, по берегам ее, как на многих северных реках, густо кустилась и темнела ягодами пахучая лесная смородина.

Русский язык, как и шведский, – язык индоевропейский. Слово “сестра” в обоих звучит похоже. Русские приняли шведское имя, но заменили в нем “сюстер” на “сестра”, и “бек” – на “река”. Так и получился новый гидроним, с русским словом “сестра” по происхождению не связанный. Это были все народные, не законодательные замены, но их принял и официальный язык. {111}

Вот вам история имени, как ее излагает академик Яков Грот. Что же, однако, случилось с ним после Грота?

У маленькой Финляндии были долгие счеты обид к царской России. Получив свободу из рук Ленина, финское правительство занялось спешным уничтожением на своей карте малейших следов русского владычества. Как это часто случается, руководили этим далеко не всегда знающие специалисты, не историки, не языковеды. Им и в голову не пришло, что Сестра – старая финская Сьестарйоки. Они уничтожили этот “явный русизм”, заменив его новым названием: Райайоки – Пограничная река (мы, русские, со своего берега, продолжали, конечно, называть Сестру по-прежнему; создалась река с двумя именами, только имена эти лежали по ней вдоль, простираясь до половины ее ширины).

Спору нет, финны имели право поступить так. Но им следовало бы знать, что слово “райа” – “граница”, “край”, вовсе не исконно финское слово. Это переделанное русское “край”. Финский язык не выносит скопления согласных в начале слов. Финские масляничные извозчики – вейки в дореволюционном Питере, – торгуясь с седоками, обычно так и ворчали сердито: “Рицать копеек – рáйний сэнá!” То есть: “крайняя цена”...

Получился топонимический анекдот: из патриотических соображений финны заменили финское по происхождению имя на имя по происхождению русское...

Очень осмотрительными надо быть при всяких спешных переименованиях!


Всюду одно

Я не знаю, какими языками вы владеете, мои читатели. Поэтому из богатой россыпи подобных превращений, пестрящей на картах мира, я продемонстрирую перед вами немногие, существо которых можно разъяснить и не многоязычнику-полиглоту.

Вы слыхали про зáмок Альгамбру в Испании? Это памятник испанской истории, в каком-то смысле такая же эмблема этой страны, как Кремль или Петропавловская крепость нашего Ленинграда – эмблемы России. Бессмертный Козьма Прутков неда – {112}ром даже стихотворение “Желание быть испанцем” начал так:

Тихо над Альгамброй,

Дремлет вся натура...

Разница в том, что кремль по-русски значит “огороженное, укромное место”; оно, вероятно, одного корня с “у-кром-ный”, с “за-кром”; а вот Альгамбра по-испански не значит ровно ничего. Тот, кто знает только испанский язык, не объяснит вам, откуда оно взялось.

Опять выручают историки. Между VIII и XV веками Испания испытала сильное влияние мавров, то есть западных арабов. Арабами создано в ее границах много замечательных архитектурных сооружений, в том числе и знаменитый Келаат аль Хáмрах – “Красный замок”. Вот из этого-то арабского словосочетания и получилось затем в испанском языке облетевшее весь мир слово-имя Альгамбра. Километрах в ста пятидесяти к северу от Гренады с ее Альгамброй течет не менее прославленная река: “шумит, бежит Гвадалквивир”. В нашем представлении имя Гвадалквивир такое же типичное испанское имя, как, скажем, Иваново – русское. А ведь и оно совершенно не понятно испанцу – жителю той речной долины. Гвадалквивир – это Вади аль Кабир – “река Великая” – на том же мавританском языке.

Упомяну уж и третье испанское название – Гибралтар. И это – в прошлом – сочетание арабских слов: Джебель-эль-Тарик – “гора Тарика”, одного из мавританских полководцев, первым переправившегося здесь в Испанию...

Бывает, имя-слово наследуется не одним, а несколькими народами. Как я уже показал вам на примере римского “кастеллума”, каждый народ тогда изменяет его на свой манер. Так случилось и с арабскими названиями Аль-Хамма. Они означали места горячих минеральных источников, древние водолечебницы-купальни: по-арабски “альхаммам” значит “баня”.

Теперь несколько местечек на Пиренейском полуострове носят имя Альгама; в Италии, на полуострове Апеннинском, есть курорт Алькамо. Тут и там действовали разные фонетические законы; арабское слово {113} изменялось не с бухты-барахты, не как вздумается, а совершенно закономерно.

Закономерность радует топонимиста. Благодаря ей он может добраться до того, как то или другое современное имя должно было звучать десять или пять столетий назад не только там, где оно было когда-нибудь записано и сохранилось в этой записи. Он узнает это чисто теоретически, потому что знает законы таких изменений.

У великого французского писателя Мопассана есть рассказ. Автор приехал в провинциальный городишко Жизор и встретил там приятеля школьных лет, великого патриота этой глухой дыры и к тому же заядлого топонимиста. В его представлении Жизор – замечательнейший из городов Франции. Его имя означает “Врата Цезаря”! Как из “Врат Цезаря” могло получиться “Жиз»р”? Очень просто.

По-латыни “Врата Цезаря” звучало “Цезáрис Остиум”. Это название затем стало произноситься: “Цезáрциум”, “Цез»рциум”, “Гиз»рциум” и, наконец, “Жизор”... Просто?

Не пожимайте плечами: все можно придумать! Мопассан использовал данные топонимистов. Альбер Доза, большой ученый, спрашивает: можете ли вы представить себе, как из древнеримского имени Вапинкум могло получиться современное французское Гап? И приводит такую лесенку превращений:

Вáпинкум – Вáппум – Вáппу – Гáп...

Все эти формы найдены в разное время в старых документах. Но, если бы документов не было, топонимист мог бы обойтись без них: каждая ступенька лестницы закономерна и необходима!

Из римского Медиомáтрицес должно было получиться и получилось немецкое Метц. Греко-римское имя Базлеа – “Царственная”, название крепости в Альпах, – должно было сначала превратиться в народном римском языке в Бáзила, чтобы потом стать немецким Бáзелем и французским Бáлем... Когда топонимист в своих разысканиях руководствуется знанием этих законов, он добивается точных результатов; нередко они подтверждаются случайными открытиями в старых пергаменах; да, так оно и было. А не подтверждаются – не надо: он может поручиться за свои построения. {114}

Вот еще несколько примеров причудливых приключений древних имен в языках западных народов.

На Лазурном берегу Франции, на ее средиземноморском Юге, насупротив друг друга лежат на берегу небольшой бухты два городка с непонятными французу названиями: Ницца и Антиб.

Это древнегреческие торговые гавани. Одну из них греки окрестили очень ясным каждому из них гордым именем Никáйа – город богини Победы, крылатой Ники (так же, как наш русский Никополь). Второй же, менее важный, городок они окрестили просто Антиполис – “Город напротив”. Подразумевалось – напротив Никáйи, через залив от нее.

Официально этот второй городишко теперь именуется Антиб. Но в языке французов-южан, провансальцев, его название и сейчас звучит Антбула; один говор отрезал конец древнего слова, другой – изменил его, но сохранил в целости.

Случается, перестройка имени усложняется до чрезвычайности. В Англии начатки топонимики преподают даже в средней школе. Герберт Уэллс в одном из своих романов пишет вот что о школьных уроках своего героя: “Учительница рассказывала им о древних названиях, и как они искажаются с годами. Она говорила о Брайтельстоне, превратившемся в Брайтон, о Лондиниуме, ставшем Лондоном и о Портус-Леманус, который сократился до Лина”.

Эта учительница имела все основания включить в свой список и городок Карлейль на западе Великобритании. История его имени крайне затейлива. В глубокой древности, когда Помфрет был Понтефрактом  [47]1, Карлейль (Карлайл) именовался Лугуваллум. У этого имени не вполне ясное кельтское начало и латинское окончание “валлум” по-латыни могло значить: “насыпь, вал, частокол у военного лагеря”.

Когда римлян в Англии сменили завоеватели саксы, они сократили старое, не понятное им имя до Луэлл, но зато прибавили к нему свое слово “Caer” (Каэр), город Каэр-Луэлл, город Луэлл. Из этого саксо-кельтско-римского сочетания с течением века и получалось современное Карлайл (Карлейль), а также {115} и фамилия Карлейлей, известная в Англии... Весьма сложно, и ведь это далеко не предел запутанности.

Все знают теперь Браззавиль, столицу свободной части Конго, некогда бывшего французским Конго (за рекой Конго, где правил предатель Чомбе, был город Леопольдвиль). “ – Виль” по-французски “город”; что же значит “Бразза – ”?

Сочетание звуков тут явно не французское; может быть, начало слова взято из каких-нибудь африканских языков? Представьте себе, нет: оно славянского происхождения.

У берегов Югославии лежит в Адриатическом море остров Брач, древняя вотчина балканских славян, долгое время принадлежавшая, однако, Италии. Славянское Брач  [48]2 итальянцы переделали в свое Брацца. У них появилась фамилия графов Брацца, владетелей этого острова и его правителей.

Спустя какое-то время одна из ветвей этого графского рода переселилась во Францию. Французы не знают итальянского “ц”; графы Брацца стали здесь графами Браззá. Пьер, граф Саворньян де Бразза, в середине XIX века оказался известным путешественником по Африке, открывшим своей стране путь для проникновения в богатое Конго; в его честь и был впоследствии назван город Браззавиль, ставший столицей этой французской колонии. Он носит свое имя даже и теперь, после освобождения этой части страны от колониального ига.

Выходит, что один из городов Центральной Африки назван именем, корни которого ведут нас на славянский островок в далеком Адриатическом море... Очень любопытная с точки зрения топонимиста история! Другой пример, тоже весьма злободневный. Столица американской полуколонии, Доминиканской республики, долгое время называлась Сьюдад де Сан-Доминго – “город святого Доминика”  [49]3. Уже на нашей {116} памяти свирепый диктатор, фашист и гангстер Рафаэль Трухильо переименовал ее в Сьюдад Трухильо, город его имени: в Доминиканской республике власть Трухильо была беспредельной. Печально, но с этим приходилось считаться.

Странным могло показаться одно. Почему второй город Трухильо вы можете найти в Западном Перу, у берега Тихого океана? Почему штат и город Трухильо имеются в Венесуэле? Неужели отвратительного тирана увековечивали и за пределами его страны?

Отгадку нужно искать по другую сторону Атлантического океана, в Испании. Тут, в провинции Касерес, на берегу реки Тамухи с незапамятных времен высятся стены еще одного, самого древнего Трухильо: он существовал за два почти тысячелетия до того, как на острове Карибского моря родился человек с грязной и кровожадной душой, ставший президентом в Сан-Доминго. Почему этот город был тоже назван так?

Вот как пишут испанцы это название: “Trujillo”; они произносят как “х” букву, которую другие романские народы называют “йотом” или “жи”. Это имя некогда, в римские времена, выговаривалось как Тýррис Юлии – “Юлиева крепость”, “Юлиева башня” – очевидно, в честь великого Юлия Цезаря.

Мало-помалу испанские переселенцы разнесли название своего городка далеко по колониям: есть Трухильо еще и в Гондурасе. Образовалось много городов-тезок. А кроме того, многие выходцы из любого такого Трухильо стали называться по месту своего рождения тоже Трухильо; есть же у нас люди по фамилии Москвитины или Новгородцевы... Получил такую фамилию, к стыду великого Юлия Цезаря, и мерзкий бандит Рафаэль Трухильо.

Теперь он свергнут; город снова стал Сан-Доминго, но топонимисты всего мира занесли эту поучительную историю в свои картотеки и анналы.

***

Я мог бы долго перечислять один за другим такие западно-европейские топонимические истории и “дней минувших анекдоты”. Я мог бы добавить к ним столько же наших отечественных происшествий. Но несколько их я уже приводил и ограничусь, пожалуй, одним случаем. {117}

“Прекрасно озеро Чудское!” – всем памятна эта строка из стихотворения поэта Языкова. Оно лежит на севере Псковской области, на ее границе с Эстонией. По своему названию оно не одиноко: под Ленинградом есть станция Чудово. Неподалеку есть несколько деревенек, называющихся Чудиново. Далеко, в Пермской области, имеется Чудская гора... Откуда такое пристрастие к именам с этим корнем?

У Александра Блока в одном стихотворении говорится о России:

Чудь начудила, да меря намерила...

Поэт играет здесь созвучностью между распространенными в языке глаголами и двумя древнерусскими этнонимами, именами живших рядом с Русью финских племен. Имя “меря”, вероятно, родственно черемисскому “мари” – “мужчина”, “муж”, “человек”; это “мари” стало теперь и русским наименованием народа, который до революции звался “черемисами”. Оно значит “люди”, – на свете бесчисленное множество племен и народов называет самих себя так.

Что же до “чуди”, то история этого этнонима сложнее. Славяне называли “чудинами” финнов, главным образом западных, но порою и других. Но взяли они это слово из совсем других – германских – источников.

Славянам и русским были хорошо известны восточные готы, древнегерманское племя, обитавшее одно время в наших южных степях, в Крыму и поблизости. Сами готы называли себя “тьюдд”; слово “тьюдд” значило “народ”, то есть было почти что синонимом черемисскому “мари”: “народ” и “люди” – одно и то же.

Русскому слуху это германское “тьюдд” звучало и слышалось как “чудь”: именно от него образовалось затем наше слово “чужой” (первоначально – “чудской, не русский”), а также – “чудить” – “поступать не по-нашенски, нелепо”, “чудак” и т.п.

Когда же готы исчезли с горизонта восточных славян, наши предки перенесли их русское название на других своих соседей – иноплеменников. Так “чудью” для них стали финские племена Севера и Северо-Запада; так и лежавшее в их землях огромное, богатое рыбой {118} озеро стало Чудским озером... Довольно занятно, что название это, если стать на историческую точку зрения, значит, собственно, “готское”; готы тут и не бывали...

Древнее “тьюдд” имело свои судьбы и в других языках. Оно по сей день живет в итальянском “тедеско” – “немец”, во французском “тюдеск” – “грубый, неуклюжий, варварский”...

Вот вам и “прекрасно озеро Чудское”!


А польза?

Честно говоря, я думаю, что вы узнали немало довольно любопытного. Но может встать вопрос: а пользу какую-нибудь знание этих курьезных историй и сведений приносит, или это просто забава ученых мужей для тренировки ума, вроде раскладывания этакого “ученого пасьянса”?

Есть во Франции, между городами Шартром и Орлеаном, обширная область Бос (Beauce) – плодороднейший край, житница страны. История Бос всегда была полна неясностей.

Вот, например, местные легенды рисовали древнюю Бос покрытой дремучими лесами. Историки и археологи страстно протестовали: не было там никаких лесов! Но ботаники колебались: может быть, не было, может быть, были...

И тогда Альбер Доза (это имя я уже упоминал) предложил проверить дело данными топонимики.

Доза рассматривает само слово “Beauce”. Оно оказывается связанным с кельтскими словами, означавшими “лесная прогалина”, “лужайка в лесу”. Оно так же происходит от кельтского слова, означавшего “светлый”, как современное французское “поляна” – “клэрьер” от “клэр” – “свет”... Там, где есть лесные поляны, не может не быть леса. Это – раз.

А кроме того, на территории Бос встречается великое множество названий, селений и урочищ, за которыми стоят – теперь уже не кельтские, а латинские – слова, значащие: “лес”. Брийé – это в прошлом Бргиа Сильва – Бригийский лес. Грюйе – Кр»диа Сильва – Кродийский лес... Если бы нынешний Брянск лежал на совсем пустом месте, среди чистого поля, одно его имя – Дьбрянск – было бы доказательством {119} того, что в былые дни он тонул в лесных дебрях. Так же и тут.

Вывод оказался ясным: безусловно, область Бос была некогда лесистой, и ее леса изобиловали веселыми светлыми полянами, лужайками, опушками... Споры прекратились: топонимика разрешила их.

Вторая сторона дела. Некоторые историки Франции настойчиво утверждали: в дни великого переселения народов вся Бос подверглась полному опустошению, была начисто разорена варварами. Прямых свидетельств этому привести нельзя, но предполагать-то можно.

А что говорит топонимика?

И опять же Доза указал на интересную подробность. В то время как там, во Франции, где разорение установлено по летописям, по документам, встречается всюду много названий, произведенных от слов “руины”, “развалины” (на севере страны постоянно попадаются Мезьéр’ы; это имя произведено от латинского “масэриа” – “развалина”, “стена”. На западе – свои топонимы с тем же значением, на юге – свои). А вот в области Бос таких имен нет совершенно. “Топонимика, – справедливо говорит Доза, – неминуемо отметила бы разорение, катастрофу, если бы они действительно опустошили и обезлюдили страну”. Раз этого нет, не было тут и такого разгрома...

Как видите, наша наука показывает удивительную способность узнавать не только о том, что было когда-то, но и о том, чего не было. Это куда более трудная задача.

Может она иногда как бы рентгеном просветить древнюю землю, открыть то, от чего на поверхности не осталось и воспоминания.

Урочище Сюссак возле города Руана (в той же Франции) расположено среди песчаных дюн. Тут есть сравнительно молодой, искусственно насажденный сосновый лес. Раньше – по общему мнению – это был вековечный пустырь, на бесплодных песках которого никогда никто не селился.

Но вот именем Сюссак заинтересовались топонимисты. Подозрительно: такого типа имена характерны для римско-галльской эпохи, для ее земельных владений, обычно населенных поместий. Археологи долго отказы – {120}вались начать тут раскопки: безнадежно! Наконец – попробовали. И сразу наткнулись на фундаменты и остатки стен самой настоящей галло-римской виллы... Торжество топонимики оказалось полным: она предсказала заглазно то, чего никто не знал и не видел. Так в свое время математик Леверье кончиком вычислительного карандаша отыскал в небе неведомую планету, не видимый простым глазом Нептун.

Топонимисты справедливо гордятся такими возможностями. Доза уверенно пишет: “Опираясь на данные топонимики, археологи сумели отыскать истинную прародину кельтов в Южной Германии, вопреки тому, что предполагали до того историки, искавшие ее в совсем других местах...”

Вы спросите, почему я доказываю пользу топонимики одними только зарубежными примерами? Разве нет таких же ярких достижений у нас?

По ряду причин русская топонимика долго была задержана в своем развитии. Только в наши дни для нее наметилась полоса расцвета. Надо надеяться, скоро русские топонимические исследования начнут оказывать все большее и большее воздействие на смежные с ней науки.

Первое, что нужно для этого, – собрать и углубленно изучить как можно больше названий тысяч, десятков тысяч наших рек и речек, больших городов и самых маленьких деревушек, имена ручьев, источников, болотец, ничтожных холмиков и лужаек, и, прежде всего не тех, которые рождаются сегодня, а самых старых, проживших долгие века, видевших очень многое.

Для такой работы нужны умелые, грамотные люди – топонимисты-собиратели, топонимисты-исследователи. Они не рождаются готовыми: их надо обучать уже начиная со средней школы.

Появятся кафедры топонимики в вузах. Возникнут ученые общества и школьные кружки. Все это скоро будет, и – кто знает? – может быть, именно вы, мои сегодняшние читатели, заинтересовавшись впервые топонимикой по этой книжке, потом, много позже, отдадите ей лучшие годы своей жизни...

Вы не раскаетесь в этом: топонимика вознаградит вас. {121}


Тысяча Новгородов

Я мог бы поставить тут сколько угодно других заголовков: “Десять тысяч ворот” или “Броды и базары”... Они точно так же соответствовали бы моей мысли.

Вот о чем мне хочется вам рассказать. На свете живут народы разных рас, различного цвета кожи. Они говорят на множестве различных языков. На первый взгляд – все у них непохожее: нравы, обычаи, внешность. Но думают и чувствуют они все, в общем, одинаково. Черные, белые, желтокожие – люди есть люди.

Это очень важное наблюдение, и его великолепно подтверждают географические имена всего земного шара.

В Западной Германии есть город Штутгарт. Имя довольно неожиданное, оно значит “Конный завод”, “Конюшня”: “штýтэ” по-немецки – “кобылица”.

Казалось бы, можно идти на спор, что другого такого названия не может найтись в мире; видимо, оно – результат какой-то случайности. Но вот перед вами кусок карты Ирана. Вот город, возле которого стоит надпись: Исфагань. И если вы спросите у персоведов, иранистов, что значит это слово, вам ответят: “Оно значит “конюшня”, “конный двор”.

Откуда такое совпадение? И в Древней Германии и в Иране были времена, когда войско состояло в основном из конницы: вспомните средневековых рыцарей, тяжеловооруженную кавалерию, игравшую роль наших современных танковых войск. Коннозаводство было в великом почете. Места, где разводили или содержали лошадей, обрастали целыми поселениями рабочих, скупщиков и перекупщиков, по-разному связанных с этим делом лиц. Могло случиться так, что вокруг образовывался город, и он получал имя “Конный двор”. В Германии, как в Иране, потому что все народы мира, развиваясь, проходили одинаковые ступени истории. Всюду жизнь шла сходно, действовали одни законы, возникали примерно одинаковые явления.

Житель каждого городка обычно склонен думать: “Имя моего города – одно во всем мире”. А постоянно, если поискать, оказывается: в другой части земли есть второй такой же городишко, называемый так же, {122} а там – третий, четвертый... Часто мы лишь потому не замечаем этого, что названия-то эти звучат на разных не знакомых нам языках.

Великий американец Марк Твен – большой мастер “вкручивать очки” читателю. С самым серьезным видом он любит преподносить ему за глубокую научную истину разные смешные выдумки. Поэтому я не поручусь вам, вычитал ли он откуда-нибудь или сам – на смех – сочинил такое “древненемецкое предание”  [50]1.

“Карл Великий, король франков, искал для своего войска брод через реку Майн. Внезапно он увидел: к реке направляется лань... Лань перешла реку вброд, а за нею переправились и франки. Так им удалось одержать большую победу (или – избежать крупного поражения), в память о которой Карл приказал заложить на том месте город и назвать его Франкфурт, что значит “Франкский брод” и раз ни один из остальных городов так назван не был, то можно смело утверждать, что во Франкфурте подобный случай произошел впервые...”.

Старый лукавец, этот седоволосый умница с Миссисипи! “Раз ни один из остальных городов так назван не был”! Он-то великолепно знал, что это чепуха!

Брод в старину и сейчас – вещи совершенно разные. В древности каждая переправа через реку была чрезвычайно важным, замечательным и привлекательным местом. Река – “голубая дорога”; но она же – особенно для людей прошлого – всегда была и “голубой преградой на пути”. К переправе – к паромной, лодочной, к мосту или броду – отовсюду тянулись тропы и дороги; возле нее скапливались и оседали надолго и друзья: купцы, лодочники, содержатели постоялых дворов, чиновники, и враги: разные темные людишки, ожидавшие возможности в суете поживиться чужим добром. Вырастало селение, потом – городок; и, если он вырастал у моста, он получал имя “Такой-то мост”, если у брода – “Такой-то брод: Франкский – Франкфурт, “свиной” – Швейнфурт, “Брод на излучине” – гальский Камбо-ритос, нынешний Шамбор во Франции, в департаменте Луары и Шера. {123}

Трудно нам теперь решить, почему брод возле английского старейшего университетского городка получил название Бычьего брода, Окс-форд’а, но свое имя он передал этому небольшому древнему селению. Навряд ли это было намеком для будущих студентов, предложением не “плавать” на экзаменах, а смело идти через все препятствия... Были ли тут славные пастбища, на которых паслись “жирные говяда”, утонул ли некогда в реке какой-то бык – кто теперь знает?

Важно, что “Бычий брод” в мире не один. Пролив, отделяющий Европу от Азии, называется издревле Босфором или Боспором; это греческое слово означает буквально то же самое: “Бычий брод”  [51]1. Есть и еще один Босфор – киммерийский; он лежит между Черным и Азовским морями; надо полагать, его имя принесли сюда с собой колонисты-греки, с берегов того Босфора, первого. Есть типичный тезка английского Оксфорда в Западной Германии – немецкий Оксенфурт, в Баварии. Есть множество других “фуртов” – бродов – в этой стране, и не меньше того у нас в России всевозможных “Ореховых бродов”, “Глубоких бродов” – о них я еще скажу в другом месте и под другим углом зрения.

Но ведь я мог бы начать разговор не с переправ, а, скажем, с тех мест, имена которых связаны с происходившей некогда возле них рыночной торговлей и значат “рынок”, “место купли и продажи”.

Таких мест столь много, что их еще никто не учел, не зарегистрировал на всех языках мира. Собрав их все вместе, мы получили бы основательный томик, и разобраться в нем мог бы только настоящий полиглот.

Для нас с вами первым примером подобных имен может служить наше Торжок, имя маленького городка между Москвой и Ленинградом, в Калининской области. Торжок и значит: “маленький торг, рыночек”. Город лежит недалеко от примечательного места – Вышнего Волочка, через который проходил древний путь из реки в реку, из северо-западных новгородских областей в восточные московские и замосковские просторы. Был ли где-либо поблизости другой, больший “торг”, мы теперь сказать не можем, но этот маленький “торг” – {124} Торжок – стоял тут, на торговой дороге с Волхова на Волгу уже в самом начале XI века...

Интересное слово “торг”: оно живет одинаково, в сходном значении и в русском и в скандинавских, германских языках. У шведов рыночная площадь и сейчас “torg”; трудно даже наверняка сказать, чье это слово и кем позаимствовано у кого, нами у скандинавов или ими у нас? Но финны, несомненно, получили его от нас: приморский портовой город Турку на крайнем юго-западе Финляндии носит имя, которое представляет собой закономерное видоизменение русского слова “торг”. Турку значит “рынок”, “базар”, “торжок”. Шведы переименовали город в Або – “Поселение у воды”, но, получив самостоятельность, финны восстановили древнее его имя.

Русские издавна жили бок о бок с тюркскими племенами; многие их слова кажутся нам “нашими”, исконно русскими, так давно они вошли в наш язык. Мы отлично понимаем, что любое местечко, в состав имени которого входит слово базар, означает “рынок”. Старый крымский городок Кара-су-базар – это “Чернореченский рынок”, и в “Базарной балке” возле Симферополя тоже, несомненно, некогда велась торговля.

Но куда больше на свете таких “торжков”, имена которых мы не связываем с этим понятием, не зная языков, на которых они наименованы. Случается постоянно, что и сам хозяин страны – народ, владеющий местом с таким названием, не подозревает о его значении.

Неподалеку друг от друга существуют два городка: во французской Швейцарии – Фрежюс, в Италии – Фриули. Их жители называют себя фрежюсцами и фриульцами, но, если они не топонимисты, могут и представления не иметь о значении этих слов.

А оба названия значат одно: оба они – переработка латинского словосочетания “Forum Julii”, то есть “Юлиева торговая площадь”, “Юлиев торг”.

А тут же рядом, во Франции, живут имена, в которые входит измененное галльское “ – магос”; оно тоже значит “рынок”, “торг”  [52]1, и другие, составной частью {125} которых является германское “маркт” – слово того же значения.

Всюду и везде люди на протяжении веков и веков торговали между собой. Всюду и всегда они выбирали для этого наиболее удобные, самые доступные для встреч площадки: на перекрестках путей, на речных переправах, на узких перешейках между непроходимыми болотами и бурными озерами. Отсюда и Базар-Джама, “рыночная балка”, в Крыму, о которой я уже сказал; отсюда и звучное имя канадской столицы Оттава – “место торговых встреч”  [53]2 по-индейски. И этот город возник там, где два века назад встречались для меновых сделок гордые и несчастные истинные хозяева Америки – индейцы – с лукавыми и безжалостными поработителями – бледнолицыми.

Переправы, торговые площадки... Таким же всеобщим вниманием издревле пользовались во всех концах мира целебные источники, всевозможные минеральные, особенно горячие, ключи. Сильно поражали они воображение древних людей.

Мы говорим Тбилиси, и имя столицы Грузии означает “Горячие ключи”. Но тоже самое значит по-английски имя Хот Спрингс в Северной Америке, и Агуас Калиентес в Мексике, и Сыджак-Су в Турции, и Горячеводск у нас на Северном Кавказе...

Это все “горячие воды”, “кипучие ключи” на разных языках. Несомненно, такие названия есть во всех странах мира, где только бьют из-под земли таинственные, вечно курящиеся дымом целебные струи.

Множество городов и местечек земного шара носят имена, означающие либо “воды”, “источники”, либо же “бани”, “купальни”. Вот короткий список самых известных:

Бани, купанья Воды, родники

Банья Лука – Югославия  [54]3Аахен – Западная Германия

Баден-Баден – Западная ГерманияЭ, экс – Франция {126}

Экс Лёбéн – ФранцияКарловы Вары – Чехословакия

Альгама – ИспанияКисловодск – СССР

Алькамо – ИталияЖелезноводск – СССР

Минеральные воды – СССР

У кого есть разноязычные словари и подробные географические карты, может без труда расширить этот перечень во много раз.

Как видите, такого рода названий на свете более чем достаточно. Но все-таки я недаром озаглавил этот раздел книги: “Тысяча Новгородов”.

Ученые указывают: на конкурсе наиболее часто входящих в наши топонимы слов первое место заняло бы, вероятно, слово “новый”.

Это по-человечески понятно. Жители какой-нибудь деревни почувствовали, что им стало тесновато на старом месте. Часть из них собирает скарб и, захватив с собой старые вещи, дедовские обычаи, собственные пристрастия, перебирается на новое место. Рождается или Новая деревня (в Ленинграде есть такой район как раз рядом со Старой деревней), или Новая Ивановка, если родной поселок звался просто Ивановка.

Поселенцы в новых местах обнаруживают в лесу невиданное ими озеро. Оно напоминает им то озеро Жуково, которое плескалось там, далеко, на их родине. С удовольствием они нарекают его Новожуковским озером: приятно на новых местах вспомнить старые угодья. Подобными примерами пестрит любая подробная карта страны: Новая Гребля, Новая Водолага, Новая Ляля, Новоивановка, Новолюбино, Новопестерево... Можно поручиться, что их {127} основали выходцы из Гребли, Водолаги, Ляли, Ивановки, Любина, Пестерева...

В развитых странах место рождения покидают часто, отправляясь за темные леса, за синие моря, и жители больших городов, смелые искатели приключений. Им тоже бывает теплее на новом месте, если город, основанный за тридевять земель от родного дома, получит старое имя с добавлением “новый”.

Часто так и бывает: надо думать, что Новоминск в Польше у Варшавы назван так теми, кому был дорог просто Минск в Белоруссии. Новая Русса получила свое имя, конечно, с оглядкой на Старую Руссу под Новгородом, расположенную не так уж далеко.

А бывает, имя не повторяется. Вновь основанное поселение просто нарекается Новым Городом, Новгородом: для его жителей и так понятно, о каком старом городе думали они.

Это обыкновение – чрезвычайно древнее, и мир переполнен в наши дни бесчисленными Новгородами, только название это звучит повсюду на разных языках.

Наших русских Новгородов не стоит, собственно, и касаться особенно подробно: все мы их знаем. Это – первый и главный из них: Господин Великий Новгород на Волхове; это Нижний Новгород на Волге, Новгород Северный на Десне, Новгород Волынский на берегах маленькой Случи, Новогрудок (то есть Новый Городок) в Гродненской области. Обратите внимание на Нижний Новгород (теперь это город Горький  [55]1): его имя, собственно говоря, может быть понятно, как “дважды Новый Город”.

В самом деле, пока существовал один только Новгород на Волхове, никому не могло прийти в голову звать его, для отличия, верхним; спрашивается, а от чего отличать? А вот как только возник второй, младший по возрасту одноименный город, отличка-определение понадобилось. Слово “нижний” приобрело двойное значение: “расположенный на низу, в Низовской земле”, но в то же время и “основанный при уже существующем просто Новгороде”, который нет смысла переименовывать в “Старый” или “Верхний”, потому что именно с него начат счет. {128}

Но это вещи общеизвестные. Поговорим о зарубежных, иноязычных “новых городах” – Новгородах: их не каждый сумеет найти и опознать на карте мира.

Где расположен древнейший из нам известных Новгородов Земли? Пожалуй, можно это почетное звание условно (пока не нашли чего-либо еще более старого) присвоить африканскому Карфагену. Финикийцы основали его как свою колонию за восемь – девять столетий до начала нашей эры. Они дали ему имя Карт-Хадашат; на их языке это значило: “Новый город”. Картаго – Карфаген – это уже позднейшая римская переделка непонятного римлянам названия.

Финикийцам он казался “новым” по сравнению с городами, расположенными на их родине. Карфагенцы скоро стали относиться к нему, как к старейшему из их собственных городов, – они тоже оказались заядлыми колонизаторами. Приняв эстафету из рук предков, они стали основывать в Средиземноморье свои колонии. По крайней мере одной из них они придали то же самое имя: нынешняя Картагена в Испании ясно говорит нам об этом. Вполне возможно, что сами карфагенцы говорили о ней, как о “Северном” или об “Иберийском” Карфагене. Для них она была вторым, новейшим Новгородом.

А который из Новгородов мира следует признать самым огромным, самым грандиозным? Это Нью-Йорк (по-английски “новый”, в староанглийском языке слово это значило то же, что в древнерусском “город”: спрятанное в стенах поселение-крепость). Правда, тут нельзя без оговорки: величайший из американских городов был назван не прямо по маленькому английскому Йорку – “городку”, он получил имя в честь одного из герцогов Йоркских. И все же слово “Нью-Йорк” значит “новый город”, а ведь его населяет около десяти миллионов человек!

Попробуем Новгороды других стран перечислить в виде небольшой таблички.

В германских языках “город” – “штадт”, иногда “бург” (город-крепость). Все возможные германские Нойбурги и Нойштадты – это всё Новгороды; их очень много. {129}

У англичан им соответствуют Ньютоуны и Ньюборо (английский язык тоже принадлежит к числу германских). Сюда же относятся и Нью-Йорки; это мы уже знаем.

Шведские и вообще скандинавские (то есть северогерманские) Новгороды именуются Нюстадтами и Нюборгами; это иное произношение тех слов – названий. Как только Финляндия освободилась от чужестранного владычества, она свой Нюстадт переименовала в Ууси-Каупунки, это прямо значит “Новый город” по-фински.

На юге Европы – широкая область господства “романских”, родственных древнеримскому, языков. Тут множество городов, в имени которых есть римское (латинское) слово “вилла”. В Испании, Португалии, Италии стоят тамошние Новгороды – Вилланова, Вилла-Нуэва, во Франции – Вилльнёв и Нёйвилль. Но в то же время в такие имена может входить как составная часть и итальянское “чивитта”, испанское “сьюдад”, английское “сити”, французское “ситэ”: это всё – производные от латинского “цивитас” – “город” слова. Видите, как совершенно по-разному звучат потомки одного древнего слова в различных новых языках. Поэтому если вы встретите где-либо на карте город Чивитта Нова, это будет тоже Новгород, как и Нью-Сити или французское Ситэ-Нёв...

У подножия Везувия красуется, может быть, самый прекрасный из Новгородов Земли – Неаполь. Его имя вам нетрудно разгадать: вы знаете, что греческое “полис”, “поль” значило когда-то именно “город”. А “на” – это, конечно, “ново”.

Древние греки были опытными и предприимчивыми колонизаторами: свои Неаполисы они разбросали по всему извест – {130}ному им миру. Неаполь Скифский –

именовался город, древние руины которого откапывают сегодня советские археологи рядом с другим, уже не греками названным, городом Симферополем, Пользоградом.

В тюркских языках немало слов со значением, близким к “город”: “шехир”, “кермен”, да, пожалуй, и “кала” или “кале” (правда, “кале” – это скорее “крепость”, но были времена, когда каждый город был крепостью и каждая крепость – городом). Еникале назвали турки вооруженное поселение возле нынешней Керчи, и имя это значило “новая крепость”, или “новый город”. Приглядитесь к картам Турции и нашей Средней Азии; может быть, вы и найдете там такие имена.

Их можно было бы разыскать и во всех остальных странах мира. Я не сомневаюсь, что есть Новгороды китайские, японские, индийские...  [56]1 Впрочем, не владея этими языками, я высказываю только предположение, а разыскивать такие восточные Новгороды предоставляю знатокам.

***

Раз уж зашла речь о “новых” городах и весях, как не сказать два слова и о тех, которые удостоены звания “старых”?

Правда, есть крупные ученые (тот же Доза), которые утверждают, что такие топонимы должны встречаться редко: “новость” отличает населенный пункт или природное урочище от всех других; “старость” не является такой отличкой: все обжитые места – стары. С чего бы мы начали вдруг старейшину наших городов, Киев, звать “старым”? Появись еще один Киев, мы бы скорее назвали именно его “новым”, и дело с концом...

В Соединенных Штатах множество городов – тезок городам других стран и частей света. Там есть Москва, как в России  [57]1, есть Вифлеем, как в Древней Иудее и в государстве Израиль, есть Мемфис, как в Египте. Но ведь ни русские, ни египтяне не стали называть свои города “Старая Москва”, “Старый Мемфис”, {132} узнав, что за океаном появились их двойники. Да и американцы не вздумали бы поступать так.

Это все верно, и тем не менее названий, начинающихся со “старый”, на свете отнюдь не мало. У нас рядом с малоизвестной Новой Руссой есть очень известная Старая Русса. Недалеко от Новой Ладоги имеется Старая Ладога. О Новой и Старой Деревнях внутри нынешнего Ленинграда я уже говорил.

Вот что рассказывается в книге писателя С. Баруздина, которая так и называется: “Новые Дворики”:

“...Видна деревня. Непонятно, почему она называется Старые Дворики... Отец говорил, что это было испокон веков, когда еще французы на Москву шли. Тогда деревня сгорела; она просто Дворики была. Ну, а отстроили на старом месте деревню, – назвали Старые Дворики...”

Если судить по повести, название Новые Дворики появились много позднее, уже после второй, Великой Отечественной войны. Как видите, и так бывает.

Все, что я сказал, можно повторить и о зарубежных странах.

В Италии есть город Чивитта Веккиа – Старгород; я уже о нем говорил. Вероятно, такое имя не родилось вместе с только что основанным городом. Вот когда он “устарел”, когда где-либо в стране появился “новый город” (может быть, тот же Неаполь), это имя могло быть присвоено “старику”.

На Испанской земле имеется такая же реликвия далекого прошлого, город, по имени Мурвиедро – “Старая стена”. Наверное, когда первые домишки его встали тут на своих незатейливых фундаментах – очень давно, в глубоком средневековье, – над ними уже высились в загадочном молчании древние даже тогда стены полуразрушенной римской крепости. Услышишь такое название – Мурвиедро, и пахнет на тебя далеким, как вечность, прошлым, ушедшей юностью народов, дымами исчезнувших цивилизаций...

Охраняйте старые имена, берегите их звучание: они – экспонаты великого музея топонимики. Они расскажут нам еще о многом... {133}

***

Хочу добавить для самых любознательных.

Понятие “новый” может иногда выражаться не только прилагательными “верхний” и “нижний”  [58]2, но и “малый” и “большой”, да и другими эпитетами. Оно может как бы незримо скрываться в них. Если между Москвой и Ленинградом есть станция Малая Вишера, то, конечно, кажется нам, должна быть где-то и “просто Вишера”, ведь нужно же сравнение с чем-то... На самом деле “просто Вишера” не селение, а река; она течет тут же неподалеку. Есть и вторая речка, Малая Вишера, приток “просто Вишеры”; станция была названа именно по ней. Забавно, что рядом, на той же дороге, имеется и разъезд Большая Вишера. Перефразируя слова славного английского сказочника Льюиса Кэррола, “тут странность заключалась в том”, что Малая Вишера – всем известная большая станция первого класса, а Большая Вишера – никому почти неведомый полустанок.

Но и это можно понять. Названия оба поселка получили тогда, когда дороги еще не было; первый был меньше, второй – больше. А железный путь, изменив соотношение между, ними, имена оставил по-старому...

Подобьем итоги. Мне хочется, чтобы вы уверились в том, что при очень большом своеобразии – и национальном, и языковом, и зависящем от времени и места, – с каким народы решают вечно новую задачу изобретения географических имен, всюду и всегда они особенно охотно используют некоторые приемы, которые являются и всеобщими и как бы вечными.

Пестрота этих названий, то, что почти каждое такое имя создается на свой лад и образец, делает работу топонимиста-толкователя особенно увлекательной и особенно трудной. Эти задачи не удается решать “по правилам”, как некоторые математические.

Но вот ведь оказывается иногда возможным нащупать и какие-то постоянные приемы, общую манеру эти имена давать. Открываются такие законы, которые общи для всех племен и рас; появляются общечеловеческие модели географических названий. Это уже не затрудняет, а облегчает топонимическую работу. {134}


Следующая часть
Скачать произведения можно этой ссылке - бесплатно и без рекламы.