Home О проекте Кабинет Главная страница сайта
 

КОЕ-ЧТО ОТ АВТОРА {1}

“Занимательное” – это вовсе не то же, что “легковесное” или просто “занятное”…

“Занимательность” – свойство, с помощью которого можно не только заинтересовать, но и увлечь трудным и, казалось бы, “сухим” предметом.

Доктор филологии А. В. Федоров к 6-му изданию книги Л. В. Успенского “Слово о словах”

В 30-е годы область так называемой научно-художественной литературы (прежде употреблялся термин “занимательно-научная”) процветала с легкой руки ветерана и основателя этого жанра Якова Исидоровича Перельмана. Она ставила своей целью популяризацию точных физико-математических наук (и отчасти биологических)…

Переиздавались заслуженные книги дореволюционных популяризаторов, переводы широко известных зарубежных авторов. От времени до времени с близкими по духу к занимательному жанру книгами выступали большие ученые. Правда, чтобы поступать так, требовалось и большое имя, и немалое мужество: научный обыватель (существуют и такие) считал работу в области популяризации недостойной настоящего ученого.

Так или иначе, в названных направлениях замечался больший или меньший рост числа изданий, предназначенных вовлекать в круг научных интересов людей, до того чуждых им. Делать это имелось в виду средствами художественной литературы, ее приемами, но при обязательном условии соблюдения строжайшей научной точности.

Именно тогда Я. Перельман, полемизируя с критиками, “вообще” отрицающими значение “заниматики” для науки, выдвинул тезис о том, что он лично рассчитывает свою пропаганду не на математических вундеркиндов, а на “рядовую машинистку”. Это было высказано в задоре спора, но здоровая основа в такой установке была: хорошо известно из признания многих научных работников, что именно книги Перельмана натолкнули их в детстве и ранней юности, говоря возвышенно, “на стезю знания”. Изобретенная Перельманом “заниматика” довольно успешно завоевывала все более широкое признание.

Работая с Я. Перельманом{2} , я не мог не ставить перед собой вопроса: что надо сделать для того, чтобы наряду с физико-математической и биологической науками в общий поток научно-художественной популяризации знаний включились и наиболее близкие мне филологические дисциплины?..

В течение достаточно большого времени я колебался, пытаясь отдать себе отчет в том, какие основания имеются именно у меня взяться за такую работу.

Для меня, человека, считавшего основными своими интересами интересы филологические, соблазн выступить с чем-то вроде популярного и обязательно занимательного, то есть способного увлечь самим построением своим, “курса введения в языкознание” с каждым днем начал становиться все более непреодолимым.

Будучи еще студентом, я прошел основательный курс языкознания. Еще в эти студенческие годы я был привлечен к работе по подготовке Толкового словаря, известного теперь как ушаковский. За это же время мною были написаны и опубликованы две небольшие работы о современном русском языке. Были написаны и зачитаны на семинарах исследования по профессиональной диалектологии.

В те же 30-е годы, став редактором научного отдела пионерского журнала “Костер”, я напечатал в нем ряд статей на филологические темы, которые потом, либо вошли как главки в мои книги, либо же развились и расширились до такой степени, что сами превратились в книги.

Все только что сказанное, вместе с тем, что на протяжении тех же 30-х годов я работал в области художественной литературы и в 1939 году был принят в число членов Союза писателей, давало мне как будто некоторые основания счесть себя подходящим кандидатом для написания по крайней мере одной из рисовавшейся в моем воображении обширной серии “занимательно-лингвистических” книг.

…В одной из статей в связи с моим семидесятилетием сообщалось:

“Львом Васильевичем прочитаны от первой страницы до последней все 80 с лишним томов Энциклопедического словаря Брокгауза и Ефрона”.

Не скажу, чтобы такое извещение очень польстило моему самолюбию, я сначала даже намеревался выступить с опровержением его, но затем понял, откуда пошли такие представления о моей работе. Может быть, стоит рассказать об этом{3}.

Еще перед войной, читая брокгаузовский словарь, я, где-то на протяжении его “восьмидесяти с лишним томов”, наткнулся на сообщение о небольшом населенном пункте, носившем англизированное наименование, восходящее к древнеримскому “Понтефракт”, – что-то, как мне казалось, вроде “Брокбридж”, “Брокенбридж”, словом, “сломанный, бывший мост” по-английски. Так как рядом с этим наименованием и поныне в английской топонимике живет искаженное латинское – “Помфрет”, эта парность представилась интересной, и я выписал английское название на карточку.

Вскоре началась война. Мне стало не до “помфретов”, а по возвращении с фронта я той карточки у себя не нашел.

Вот тогда-то на меня напало упрямое желание отыскать ускользнувшее от меня сведение.

Сначала я обратился к статьям, тематически связанным с ним. Но скоро выяснилось, что нужное мне имя могло встретиться в какой-либо совершенно не относящейся к моей теме статье: об угольной промышленности в Англии, о речке Эйр, о Шекспире и его “Ричарде”, где действие развивается в Помфрете… При первых же моих розысках я заметил, что в словаре этом фигурирует большое число всевозможных топонимических сведений, разбросанных по всем начальным буквам и относящихся к самым различным языкам. Я навел справки: нет, никто никогда не собрал воедино этот топонимический материал.

Вот тогда-то я и приступил к постепенному внимательному просмотру всех подряд томов энциклопедии.

В любой, даже небольшой, заметке могло оказаться (и постоянно оказывалось) этимологизированное название городка, деревни, а иногда и расшифрованный в этимологическом отношении термин, означающий тот или иной металл, минерал, вещество… По всем этим поводам я делал выписки на карточки, и в результате всей этой работы – она продолжалась около 15 лет, ибо занимался я ею только на досуге, – в моей топонимической картотеке осело около 15-17 тысяч названий.

Стоит сказать, что именно упрямые розыски потерянного топонима окончательно и надолго привлекли мое внимание к этому разделу ономастики и легли в основу книги “Имя дома твоего”. За ней спустя короткое время последовала еще одна топонимическая книга, нацеленная уже не на школьника, а на молодого, но взрослого читателя.

Я имел в виду назвать ее, продолжая мою стилистическую линию, “За языком до Киева”, но, по прискорбному недоразумению, издательство заменило это заглавие на “Загадки топонимики”.

ЗА ЯЗЫКОМ ДО КИЕВА

(Загадки топонимики)

Язык до Киева доведет.

Народная пословица

МЯКИЛУОТО

Книги начинают с предисловий: так удобнее… Но мне пришло в голову: а что, если попробовать на сей раз начать “просто так”, с существа вопроса?

Кто помешает мне, если так уж это понадобится, заменить предисловие “средисловием”?..

И вот на чистой первой странице я написал странное слово: МЯКИЛУОТО.

Оно пришло ко мне из очерка Владимира Александровича Рудного “Маяк Каллбода”; он был напечатан в 1965 году.

Рудный в дни войны был одним из самых смелых и инициативных военных корреспондентов на флоте. Он опубликовал свои – тех дней – поденные записи и ряд позднейших очерков о местах, где ему пришлось воевать и куда посчастливилось попасть уже в послевоенное время.

“Мякилуото, – прочел я. – …Сорок первый год. Тяжелые походы из Таллина в Кронштадт, из Кронштадта – назад, к устью Финского залива. И всегда это зловещее имя: Мякилуото. Остров, на котором стояла сильная, далеко достающая батарея. Проскочил Мякилуото – порядок! Идешь на траверзе – берегись крупных фугасов… Какая-то там есть могила давней поры – то ли времен Крымской войны, то ли от более поздних сражений, могила англичанина Мак-Эллиота, вряд ли приходившего в чужие воды с добром.

Может быть, с могилой связано имя зловещего острова? Уж больно схожи имена острова и англичанина, на нем погребенного. Кто знает, возможно, оно и так: я потом видел на острове и намогильную плиту, и руины старинных бастионов… Но сейчас я предчувствовал иное: после этого глыбистого гранита откроется Каллбода…”

Сложная штука – наше восприятие окружающего мира.

Смотрите: бывалый воин в шестидесятых годах оказался там, где ему пришлось переживать тяготы боев года сорок первого. Все настораживает его: он еще ничего не видит, он только слышит, слышит имя места: Мякилуото. И пятисложное звукосочетание уже вызывает в нем смутную тревогу. Имя кажется ему зловещим. За ним встает представление о скалистом островке с расположенной на нем тяжелой вражеской батареей. Малый корабль пробирается по лабиринту шхер. Орудийные стволы грозят ему смертью. Снаряды заставляют суденышко брать мористее, а там – минное поле… Ночь, тяжкий гул, всплески разрывов, свист осколков, опасность. И все это – Мякилуото…

“Я услышал название, и что-то тревожное шевельнулось в памяти…”

Но почти одновременно то же самое имя напоминает автору очерка и совершенно другие вещи.

“Там есть могила англичанина Мак-Эллиота… Может быть, с могилой связано имя зловещего острова?”

Смотрите: самый остров уже отошел куда-то в сторону. Осталось его название. Но в то же время – хотя только что как раз оно, это имя, казалось “зловещим”, теперь “зловещим” представляется уже самый остров: мрачный колорит оторвался от имени и прикрепился к тому, что оно называет. Там было “зловещее имя”, тут стало “имя зловещего острова”.

Переставшее само по себе вызывать тревогу, имя порождает совсем другие чувства. Любопытство, живой интерес: что оно значит?

Конечно, военный корреспондент и писатель Рудный, можно поручиться, не специалист по науке об именах мест; нечего от него требовать глубоко научного исследования одного из них. Но, как каждому любознательному человеку, ему трудно перенести видимую бессмысленность любого названия, даже заведомо иноязычного. Любое непонятное географическое имя мешает спокойно жить. Оно “шерстит”, как грубошерстный шарф, раздражает, как попавшая в обувь песчинка.

Рудному вспоминается: “На острове том есть могила”. На могиле – надгробная плита. И как будто на плите обозначено, что под нею погребен английский офицер Мак-Эллиот, По-видимому, моряк, закончивший свой жизненный путь “далеко-далеко от Типперери”, в чуждом море, у враждебных берегов. Когда? Может быть, в 1854-1855 годах, когда корабли адмирала Нэпира маячили перед Свеаборгом и Кронштадтом?.. Возможно, в 1919 году: англичане и тогда шарили тут, пытаясь задушить на корню революцию…

“Кто знает, возможно, оно и так…” – пишет Рудный, нетопонимист.

Но я-то давно уже живо интересуюсь топонимикой. И теперь предположения Рудного начинают беспокоить, “шерстить” уже меня: “А возможно ли?”

С одной стороны – да: Мак-Эллиот, Мякилуото… Очень похоже! Но в то же время тот, кто вслушивается в название, может заметить: что-то уж очень по-фински оно звучит.

Что значит “звучит по-фински”?

Я пишу эти строки в поселке на Карельском перешейке, который сейчас именуется Комарово. До Великой Отечественной войны он носил финское имя КЕЛЛОМЯКИ. По-фински оно значило “колокольная гора”. Довольно ясно: “мяки” – гора, и имена, в которые входит “мяки”, всего вероятнее, финские.

Но тогда становится очень существенным вопрос: а “луото”, не значит ли и оно чего-либо по-фински?

Я смотрю в словарь и обнаруживаю: “luoto” – подводная скала, риф, каменистый островок. “После этого глыбистого гранита откроется Каллбода…” – записал Рудный.

Совпадение с неким значением одного из элементов, составляющих имя места, еще ни от чего нас не страхует. Чудак, который, узнав географическое имя ФУДЗИЯМА, название вулкана, стал бы объяснять его тем, что на вершине каждого вулкана есть кратер, то есть русская “яма”, тотчас же уперся бы во второй составной элемент – “фудзи”. По-русски “фудзи” ничего не означает, приходится обращаться к японскому языку: там оно значит “огонь”, “пламя”, “огненный”. А “яма” по-японски, наоборот, – гора.

Два элемента уже что-то доказывают.

Ну что же, все стало ясным: Рудный не прав, и дело о Мак-Эллиоте, так сказать, “закрыто”?

Ничуть не бывало: оно только начинается.

Давайте рассуждать “натрое”, а может, и “начетверо”.

Самое простое предположение таково: был среди тысяч островков в финских шхерах один никому не нужный и неинтересный. Люди “называют” только то, что привлекает их внимание, в чем они кровно заинтересованы. О том, мимо чего проходят равнодушно, они иной раз упоминают и разве что описывают этот предмет, не присваивая ему никакого личного имени:


В море остров был крутой,
Не привальный, не жилой;
Он лежал пустой равниной,
Рос на нем дубок единый…

Помните, в “Сказке о царе Салтане”?

Не нужен никому “не привальный”, “не жилой” остров, вот он и не назван. И нет у него имени. Но изменяются обстоятельства, и что-то привлекает к “пустой равнине” человеческое внимание. Неважно что: у берегов обнаружилось “ловкое место”, на самом островке нашлась горшечная глина, кто-то взял да и поселился на нем и начал разбойничать. И тут сплошь и рядом безымянный островок переживает своеобразные “крестины”. Вчера еще “рос на нем дубок единый”, а сегодня он может уже стать “Дубовым островом”, “Дуб-островом”, “островом Зеленым”, “Маячным” (дуб-то стал маяком, приметой!). Да мало ли еще какое имя может к нему прилепиться? “Мимо острова Буяна…”

Вполне возможно, что и в нашем случае произошла такая же история. То, что раньше просто описывалось – мякилуото, “каменистый островок”, – превратилось в некий момент в Мякилуото – остров, носящий такое собственное имя. Кругом уйма столь же каменистых рифов, но только один – Мякилуото.

Разве не могло так быть? Вполне могло: в таком случае английская фамилия Мак-Эллиот никакого отношения к названию данного клочка земли не имеет. Простое совпадение: в городе Петровске на кладбище может находиться могильный камень с надписью: “Петр Петрович Петров”. Из сего отнюдь не следует, что город назван в память об этом Петрове. Так и тут: простое совпадение. Случайность!

Но ничуть не менее правдоподобен и другой вариант.

Островок мог оставаться ничем не примечательным как раз вплоть до того времени, когда при неких нам неизвестных обстоятельствах на одной из плит была высечена надпись:

“Здесь погребен офицер флота Ее Величества Мак-Эллиот”.

Представьте себе, что вскоре вслед за этим на заброшенную в волнах скалу случайно высадился какой-то “финский рыболов, печальный пасынок природы”. Он видит могильный камень, видит английскую, вырезанную хорошо знакомым ему латинским алфавитом надпись на нем. Из длинного ряда слов ни одно ему не понятно: по-английски-то он не говорит. И только буквосочетание “Мак-Эллиот” что-то напоминает ему.

Что? Да, конечно, финское слово “мякилуото”. И, как все не слишком образованные люди, будучи вполне уверен, что другие языки можно знать и не знать, но уж его-то язык, самый естественный, знает и понимает каждый, он решает: чужаки, кого-то зарывшие здесь в каменную могилу, просто были людьми малограмотными и всем известное финское слово “мякилуото” написали так странно. Неправильно. Он возвращается домой, рассказывает о неожиданном случае соседям, все едут, смотрят… И остров получает имя “Мякилуото”, на сей раз уже при участии чужеземного мертвеца и некоторой ошибки, невольно допущенной местными жителями.

Если бы вам было известно, какое множество географических имен рождается из прямых ослышек, описок, из неточного понимания чужого языка, вы, бесспорно, признали бы такую версию вполне возможной.

Она требует, однако, одного непременного условия: надпись на плите должна быть начертана латинской азбукой, не русской: финны навряд ли прочитали бы русскую эпитафию, а те, которые могли бы это сделать, – то есть знающие русский язык! – не смешали бы фамилию с названием островка: они поняли бы смысл всего текста.

Спрашивается, на каком же языке была учинена надпись?

Первое, что я сделал, прочитав “Маяк Каллбода”, написал Рудному письмо-запрос:

“Плиту-то вы видели, а точно ли помните вы, что именно написано на ней?”

Владимир Александрович любезно ответил мне, что надпись он помнит смутно, но в старых записных книжках сохранил краткую запись:

“Могила англ. офиц. Мак-Елиота и 30 матросов”.

“Елиота”? Час от часу не легче!

С одной стороны, становится почти несомненным, что надпись на плите русская: человек вполне образованный и современный, Рудный, прочтя английскую надпись, не воспроизвел бы фамилии с “е” простым, написал бы “Эллиот”. С другой – возникает вопрос, почему такой странной орфографии придерживались те, кто почтил Эллиота надгробным памятником? Предположений можно сделать несколько. Может быть, в те времена, когда надгробие сооружалось, такое правописание английской фамилии было в России общепринятым?.. Надо проверить, было ли такое время и когда. Может статься, плиту заказали не в Англии и не в России, а поближе к месту захоронения, в Финляндии. Тогда мастер-финн мог оказаться нетвердым в русской грамоте и по ошибке заменить непонятную букву “Э” на более знакомое ему “Е”. Значит, следует выяснить, кто именно возлагал камень на могилу – сами ли англичане, русские ли по их поручению или еще кто?

А если – очевидно, из этого и следует исходить – надгробная надпись сделана русскими на русском языке, то очень мало шансов, чтобы финны прочитали ее, еще меньше – чтобы, прочитав, не поняли и спутали “Мак-Эллиота” с “мякилуото”, и совсем уж никаких – чтобы таким письменным путем фамилия превратилась в имя места.

Письменным путем? А устным?

А что, если дела разворачивались иначе? Остров так и оставался безымянным, пока русские либо сами не установили там мемориальное надгробие (вполне возможно – по просьбе англичан, Англия всегда проявляла достойную всяких хвал заботливость о могилах своих солдат, где бы они ни находили себе вечное упокоение), или пока они не обнаружили установленную самими англичанами гробницу. В этом тоже нет ничего невероятного: русские моряки постоянно вели съемки в балтийских шхерах, составляли и исправляли мореходные записи, так называемые лоции. Любой топограф мог занести на планшет название “О. Мак-Эллиота”.

Балтийский военный флот до самой революции опирался на финские базы, был по разным поводам и в разных формах связан с прибрежным финским населением – с рыбаками, моряками-каботажниками, береговыми рабочими. Ничем не удивительное для флотского офицерства английское имя собственное (точнее, шотландское имя собственное) могло стать известным и шкиперам финских лайб, и береговым жителям, обслуживавшим флот. Стать известным именно из уст в уста, в обычной скороговорке: “Макелиот”.

Для финнов же такое звучание было, во-первых, неосмысленным и, во-вторых, близко напоминало финское слово “мякилуото”. А люди, как я уже сказал, не любят непонятных географических названий, особенно в своей родной стране. Слыша такое имя места, они невольно начинают искать ему объяснение, вытекающее из их собственного языка.

Рудный, обнаружив на острове Мякилуото могилу Мак-Эллиота, стал объяснять непонятное ему имя понятной фамилией.

А финны за много лет до этого вполне могли проделать обратную работу: непонятную им фамилию они постарались истолковать по прекрасно знакомому и понятному родному слову.

Так какая же из многочисленных гипотез справедлива? Представления не имею!

Чтобы ответить, надо еще дознаться до многого.

Может быть, достаточно будет ознакомиться со старинными нашими мореходными картами и лоциями финских берегов. Если в конце XVIII века или в первой половине XIX века я найду на них имя “Мякилуото” – все будет в порядке. О мистере Мак-Эллиоте можно будет забыть.

Если хоть на некоторых более поздних картах удастся обнаружить надпись “Остров Мак-Эллиота”, придется счесть наиболее близкой к истине нашу последнюю, третью догадку. Тогда все началось с англичанина.

Вполне вероятно, что ключ к решению мне придется искать в университете Хельсинки, у финских топонимистов: у них-то должны быть соображения на сей счет. Может быть, нужно будет послать запрос в Британское адмиралтейство, в Лондон: тамошние архивы должны хранить память о моряках, по какой-то причине похороненных на “пустынном и мрачном граните” в далеком северном море…

Я обратился к крупнейшему знатоку истории русского флота адмиралу Е. Шведе с просьбой проглядеть старые лоции и карты финских шхер: они могут точнее всего сказать, когда “мякилуото” превратилось в “Мякилуото”, не назывался ли когда-нибудь тот островок и на самом деле именем неведомо откуда взявшегося чужестранца?

Исследования, которые произвел Е. Шведе, дают основание считать имя существовавшим задолго до 1850-х годов и, очевидно, не связанным с мистером Мак-Эллиотом.

Зачем же я занял ваше внимание этими рассуждениями?

Во-первых, я рассчитывал на одном сравнительно несложном примере показать, что такое “имя географическое” и что мы называем наукой о географических именах.

Во-вторых, я был уверен, что попутно мне удастся продемонстрировать некоторые важные свойства и науки и предмета изучения.

Так оно и получилось. Выяснилось, что, взяв наобум первый попавшийся топоним, географическое имя, мы рискуем сразу же натолкнуться на целый ряд вопросов и загадок.

Выяснилось, что с такими именами могут быть связаны очень сложные обстоятельства прошлого, что далеко не всегда можно сразу сказать: откуда имя взялось и почему его дали месту?

Стало понятно, что нельзя установить, как оно возникло, спроста, вслушиваясь просто в его звучание. Может, понадобится углубиться в историю того, что было им названо, принять в расчет особые причины, иногда очень неожиданные, прислушаться к свидетельствам, порою по внешности совершенно ничтожным. Вспомните: запись фамилии погибшего англичанина в дневнике Рудного – “Елиот”, а не “Эллиот” – заставила нас допустить, что надпись на могиле русская, что финны не могли прямо прочесть ее и из чтения добыть свое слово “мякилуото”. Одна буква как много меняет!

Словом, выяснилось немало. Но одно осталось туманным: а существенно ли это все? Есть ли какой-нибудь смысл в изучении географических имен? Имеют ли они какое-либо влияние на нашу жизнь? Стоит ли ими заниматься? Ну что ж… Окончательный ответ на эти вопросы вы сами дадите себе, когда дочитаете книгу до конца.

Прежде чем вплотную заняться самими именами мест, пожалуй, неплохо выяснить: а что собою представляют по численности все эти особенные языковые образования? Много их или мало?

Был случай, когда на одном публичном выступлении мне пришло в голову задать моим слушателям простой на поглядку вопрос: “Сколько, по-вашему, топонимов на земном шаре?”

Большинство скромно умолкло, и только один разбитной товарищ, в свою очередь энергично донимавший меня каверзными вопросами, снисходительно пожал плечами: “Это, товарищ лектор, все равно что спросить: сколько звезд видно на небе?”

Ну так вот: звезд, которые можно одновременно рассмотреть у нас над головой, – так записано в Большой Советской Энциклопедии, – около двух с половиной тысяч. А топонимов вокруг нас?

КАК ЗВЕЗД НА НЕБЕ

Прежде чем вплотную заняться самими именами мест, пожалуй, неплохо выяснить: а что собою представляют по численности все эти особенные языковые образования? Много их или мало?

Был случай, когда на одном публичном выступлении мне пришло в голову задать моим слушателям простой на поглядку вопрос: “Сколько, по-вашему, топонимов на земном шаре?”

Большинство скромно умолкло, и только один разбитной товарищ, в свою очередь энергично донимавший меня каверзными вопросами, снисходительно пожал плечами: “Это, товарищ лектор, все равно что спросить: сколько звезд видно на небе?”

Ну так вот: звезд, которые можно одновременно рассмотреть у нас над головой, – так записано в Большой Советской Энциклопедии, – около двух с половиной тысяч. А топонимов вокруг нас?

Есть подсчеты их численности в больших городах мира. В частности, в Москве, по данным географа Э. Мурзаева, в начале шестидесятых годов насчитывалось “более 5300 топонимов”.

Имеются все основания предположить, что в Ленинграде, Киеве, Харькове, Баку, Ташкенте и других советских городах “первого ранга” число местных названий тоже даст величину, выражаемую четырехзначным числом.

А пространства между городами?

Я только что проделал такой несложный опыт: нашел на карте с масштабом пятнадцать километров в одном сантиметре место в Псковской области, случайно известное мне. Случайно – потому, что туда ездят на отдых мои дети.

Я поместил деревушку – она зовется КОТЕНИЦЫ – в центр квадрата 2,5 на 2,5 сантиметра, то есть площадью примерно около полутора тысяч квадратных километров. Сосчитал надписанные на карте названия, уместившиеся в прямоугольнике. Их оказалось, считая и реку Плюссу, шесть: ПОДОБРУЧЬЕ, ПОЛИЧНО, ГДОВ, МОШКИ, КРАПИВЕНСКОЕ и ПЛЮССА.

Если бы я отсюда рассчитал число топонимов по всему СССР, у меня получилось бы всего-навсего около 95-100 тысяч имен мест в его границах.

Но я взял другую карту, старенькую десятиверстку. И нашел то же самое место на ней и тоже окружил его квадратом со стороной в 2,5 сантиметра. И занялся подсчетом надписей-названий.

Хотя мой квадрат уменьшился теперь по площади (в натуре!) почти в десять раз, дело оказалось куда более сложным. В нем обнаружилось уже не шесть, а шестнадцать названий, и притом, за исключением Крапивенского и Котениц, все совершенно другие: квадрат-то уже не тот!

На территории СССР таких квадратов уместилось бы около 170 тысяч. Значит, я мог рассчитывать обнаружить в нашей стране уже 1 354 896 названий. Ну, скажем, 1 миллион 355 тысяч их.

Это более похоже на правду?

Я решил сделать контрольный эксперимент. “Вырезал” точно такой же квадрат в другом хорошо мне знакомом месте – в бывшем Великолуцком {4} уезде Псковской губернии, где прошло на реке Локне мое детство. Взяв карандаш, я стал подсчитывать то, что было обозначено на карте. Названий набралось 14. А затем закрыл глаза и припомнил вдобавок к ним те деревни в этом тысячекратно искрестанном мною в юности квадрате, память о которых сохранилась у меня в голове и теперь, сорок пять лет спустя. И – ахнул.

На той же стокилометровой площадке я без малейшего труда засек сорок девять хорошо мне знакомых имен населенных пунктов. Можно было бы прибавить к ним еще десяток мелких хуторков – каждый из них тоже обладал каким-либо названием. Но попутно, воображая свои пути от деревни к деревне, я быстро понял: между деревнями и вокруг них лежали рощицы и перелески. Я отлично знал и их имена: дача СТЕХНОВО, дача СИНЦОВО, роща ПОВАРИЩЕ. Я переходил, бродя там, болота, а они тоже назывались: ТРОСТА, БОЛЬШОЙ МОХ, АНКИПОВСКИЕ КЛЮКОВНИКИ… Там змеились речки и ручейки, у каждого было имя. Даже деревенские поля имели отдельные названия: СЕНЬКИН ВУЗОК, ЗАЯЧЬЯ ЛЫТКА, КАМЕНИСТКА, ДОЛГИЕ НИВЫ, КОРМЫ… Любой овражек был кем-то когда-то назван, и это название хранилось как зеница ока. И безусловно, при восстановленных моей памятью (сорока девяти) деревнях, вокруг каждой из них, на земле, составлявшей ее владение, густилось столько же, пятьдесят или шестьдесят, “внутренних топонимов”. А кто сказал, что их не следует принимать в расчет, что они менее существенны или менее интересны для науки, чем имена столиц, областных городов или великих рек?

Но ведь тогда же ясно: в квадрате 10 на 10 километров реально, не по карте судя, существовали и существуют уже не 49, а по меньшей мере 2400-2500 географических имен. И если даже принять в расчет, что я обследовал сравнительно густонаселенный район нашей страны, а в ней есть и тайга, и пустыни, и тундра, если уменьшить эту покилометровую насыщенность названиями вдвое, если в среднем по всей территории Союза принять их число равным 500 (то есть впятеро меньше, чем на моей родине) на 100 квадратных километров, то всего их наберется уже не полтора миллиона, а около ста миллионов… Чудовищно!

У меня возникло ощущение, что я все-таки где-то просчитался, сделал ошибку. И я полез в книги.

Нет, вероятнее всего, я ошибки не допустил. Исследователи указывают: в Швеции учеными учтено примерно 12 миллионов топонимов. А ведь площадь Швеции в 50 раз меньше, чем площадь СССР.

С одной стороны. С другой же – вероятно, даже аккуратные шведы переписали далеко не все до единого названия своих “географических мест”.

В самом деле, что тут регистрировать, что отбрасывать, какую мелочь брать на заметку, а от какой пренебрежительно отворачиваться?

Если вы не горожанин по происхождению (в городе все это проще и официальнее) или если у вас живет в вашей памяти какая-нибудь малая часть нашей Родины, которую вы осознаете как свою личную микрородину, попробуйте проделать такой внутренний опыт. Вообразите, что вы выходите летним утром из отчего дома и идете куда угодно – на прогулку или в соседнее село. Припомните, что вы при этом видели бы по дороге и что из виденного как называлось.

Скажу про свой дом. Вот я встал ясным утром 1913 года и решил пройтись просто так.

Спускаюсь с крыльца в сад. Справа от меня – глубокий травянистый овраг БОЛЬШАЯ КРЮЧА. На его дне течет речка ДРЕГОШЬ, приток Локни. За речкой на горке пышные кусты сирени: они называются ЛЕНОЧКИН САДИК, видимо пережиток еще крепостного, помещичьего времени. Иду по аллее. Она кончается полянкой, и полянку зовут – с тех же крепостных времен – ТЕТИ ЛИЗИН ЛУЖОК. Спрашивается: если бы я задался целью регистрировать топонимы, должен я отметить этот Лужок или нет?

Дальше прохожу мимо разрушенной плотины: место зовется СТАРАЯ МЕЛЬНИЦА, и так его зовут все, не только жители того Щукина, в котором я обитаю. Значит, она-то подлежит регистрации? Дальше, справа от меня остается большой луг – ГУМНИЩЕ; действительно, на другом его краю возвышается гумно. Перехожу вытекающую из пруда струйку воды и знаю, что это КОНЕЦКИЙ РУЧЕЙ, а в противоположной части щукинских земель есть другой ручеек – ГОРСКИЙ РУЧЕЙ, вытекающий откуда-то из болот на территории помещичьего имения ГОРА. Очевидно, они уже бесспорные топонимы (точнее, “гидронимы”, имена водных потоков или бассейнов). Поднимаюсь на гору. С ее вершины видно широкое, многокилометровое пространство, посредине которого там, вдали, течет Локня. Это пространство носит общее название ЛУГИ. Есть МИШКОВСКИЕ ЛУГИ – налево, есть ЮТКИНСКИЕ ЛУГИ – направо. Есть ЯКОЛЬЦЕВСКИЕ ЛУГИ – впереди, уже там, за Локней. Но на Лугах имеется еще множество отдельных мест. Вот еловая роща, и она называется ДОХЛЫЕ ПУСТЫРИ; говорят, когда-то, во время эпизоотии сибирской язвы, там были зарыты туши погибших домашних животных. Вот похожая на каравай хлеба горушка, округлый холм, на котором стоит изба-пятистенка. Тут живет Степан Яковлев из деревни Копачево, а холм называется МОЛОТОВКА.

С этим холмом на моем пути попадается первое непонятное название. Я отлично соображаю, почему место названо “Старая Мельница”, “Луги” или “Гумнище”. Представляю себе, как могли возникнуть имена “Леночкин Садик” или “Тети Лизин Лужок”. Но что может обозначать слово “Молотовка”, мне было неясно тогда, в детстве, осталось неизвестным и по сей день.

За Молотовкой влево лежит заросшее лозняком и черной ольхой болото – ТРОСТА. В Псковской области “троста” означает любую густую, непроходимую заросль по сырому месту, не обязательно тростниковую. Здесь образец имени нарицательного, ставшего именем собственным, топонимом. За Тростой течет река ЛОКНЯ, приток ЛОВАТИ, имена обеих рек, как и притока Локни, речки Дрегоши, мне ровно ничего не говорят о своем происхождении. Но я знаю по Локне целый ряд хорошо мне известных приметных мест: МАСЕЕВ ВИР – недлинный, но очень глубокий отрезок прямого течения, ПИЧИГАЛКИ – болотинка у берега, на которой и впрямь почти всегда можно спугнуть несколько пар пичигалок – чибисов. КРАСНАЯ ГНИЛКА – место, где к воде круто обрывается темно-бурый, почти что красный глиняный откос, БИКОВ НАРОТ… Откуда пошло последнее название небольшого омутка, мне неведомо, хотя знаю, что слово “нарот” означает у нас вершу, особую сетчатую рыболовную снасть-ловушку.

Я прошел каких-нибудь полторы версты и уже натолкнулся на два десятка топонимов и гидронимов. А ведь я шел не по своим собственным “владениям”, по землям, принадлежащим трем разным деревням. И если бы спросил у их обитателей, они, бесспорно, назвали бы мне особыми именами и ту вон темно-зеленую сосновую “сопку”, и участок распаханной пашни среди кустов, и поросшую иван-чаем и мелким ельничком узкую полосу старой вырубки, и многое, многое другое…

Так сколько же их тогда вообще, топонимов?

Не так давно я получил письмо от одного моего читателя-инженера. Инженер сомневался в утверждении, что человеческое мышление невозможно без языка, что каждое понятие, существующее в мозгу человека, непременно выражается словами или словом и что там, где нет слова, нет и понятия.

Мой оппонент привел, между прочим, такое доказательство неверности моего тезиса. “Ведь слов-то меньше, чем предметов в мире, а значит, и чем понятий, которые у нас есть о них…”

Выходило, что он прав. И в самом деле, разных предметов в мире – бесконечное число. А слов, даже в самом развитом языке вроде русского, – число конечное. Пусть двести тысяч, пусть даже миллион, но не “плюс бесконечность” же. Значит, существуют предметы, не названные словами. А ведь помыслить мы можем себе любой предмет, даже и не существующий, даже изобретенный нашей фантазией. Вывод очень логический: мы можем мыслить и без слов.

Что я ответил “вопрошателю”? Я ответил так: предметы, существующие в мире, разделяются на две существенные группы: нужные людям и ненужные им. Человек в мире знает, замечает, осознает только те вещи, которые имеют для него какое-то практическое или теоретическое значение. Таких предметов очень много, но все-таки их конечное число. И для каждого из этих предметов у человечества обязательно находятся и слово и понятие.

Предметы, которые, может быть, и существуют во вселенной, но человеку безразличны, ничем и никак не задевают его, они как бы не существуют для него вовсе. Их для него просто нет. Он не пытается находить для них названия-слова, потому что не нуждается в понятиях о них.

Можно привести довольно ясный пример. Спросите у горожанина, что растет на лужайке перед его дачей. Пожав плечами, он ответит: “Трава”. Он и видит там только траву, ничего больше.

Колхозник, вероятно, ответит на тот же вопрос иначе: “Ну, конечно, трава… Но… Клеверишко там есть, тимофеевки немного, а так – лебеда да глухая крапива… Косить там нечего”.

Ботаник же, прибывший к горожанину в гости, возмутится: “Что значит – трава? Какая именно трава? Каждая лужайка с травой есть сложнейшее растительное сообщество. Вот возьмите половину квадратного метра вашей травы. Здесь растут сотни интереснейших растений. Вот группка лютиков, экземпляров десять. Вот близкий к ним вид – гусиная лапка. Вот два кустика манжетки с ее листьями, приспособленными для водозадержания. У тропинки – подорожники. Здесь, в тени от забора, – вероника, а еще глубже в тень – звездчатка или мокрица… А куриная слепота, а сныть, а дягиль?.. Какая же это трава? Тут целый ботанический сад, да еще преинтересный…”

И на том месте, где человек незаинтересованный видел только один предмет, одно собирательное понятие, специалист обнаружит множество не похожих друг на друга предметов, ему понадобятся точные понятия о них, и он непременно назовет каждый из этих нужных ему предметов собственным, ему принадлежащим именем, то есть словом.

“Тунгусские охотники, – говорит ученый и писатель И. Ефремов, – уверенно чертили подробные карты речек, ключей… Самые мелкие речки, служившие основными путями при кочевьях, имели у них названия. Не так обстояло дело с гольцами. Практический ум охотника избегал загромождения памяти названиями не важных для передвижения или обитания мест, и для горных вершин мне приходилось придумывать названия самому…”

Приходится сказать, что хотя слов в распоряжении человека и ограниченное число, но в потенции их количество может увеличиваться совершенно беспредельно, тем более что мы всегда вольны из двух-трех, любого числа отдельных слов образовывать как бы “словоиды”, сложные имена для любого заинтересовавшего нас предмета. “Сныть”, “дягиль” – слова в прямом смысле. “Куриная слепота”, “венерин башмачок” – словоиды, словосочетания, которые постепенно превращаются в слова.

Пока человечество не знало никаких коротковолновых электромагнитных излучений, у него не было и слов для их наименования. Но как только Рентген открыл первое из них, он тотчас назвал его. Слово “икс-лучи” много лет повторял весь мир, пока не заменил другими, более удобными словами.

В глубинах Индийского океана миллионы лет жила одна древняя рыба. Островитяне ловили ее и ели, и, вероятно, у них она как-то именовалась. Европейцам она не попадалась или не представляла в их глазах никакой особой ценности, и в языках Европы для нее не было ни имени, ни соответственного ему понятия.

А затем, уже на нашей памяти, рыба эта случайно попала в руки ученой англичанки мисс Лятимер. Она увидела в странном существе черты животного древнейших эпох и сообщила своим ученым друзьям. Захолустная рыба стала научной сенсацией и тотчас же получила имя. В европейских языках появилось новое слово – “лятимерия”.

Да, конечно, слов у нас – конечное число. Но в любой миг к огромному конечному числу может быть прибавлено еще одно новое. И потенциально мир слов может расти без конца. Нет ни одного существенного для нашего рассудка предмета, который не мог бы быть назван словом. Ни одного из всей бесконечности вещей.

А теперь отнесем столь длинное рассуждение к нашему прямому предмету, к именам мест.

Да, “мест” во вселенной невыразимое числом количество. Всё вокруг – места: и этот двухметровой высоты пустой холмик, и та лужица ржавой воды посреди пустыря. Ни у холмика, ни у лужицы нет имени до тех пор, пока они безразличны человеку.

Но вот на холмике поселяется “жихарь”, землепашец, прибывший из соседней деревни, и холмик по его имени называется уже ХОРЕВА ГОРКА. Но вот у лужицы землемеры вкапывают в землю столб, на котором сходятся межи трех владений, и лужицу начинают звать ТРЕХЗЕМЕЛЬНЫЙ РЖАВНИК. Какие-то крестьяне поселяются на пустом месте за моховым болотом, и место их поселения, до того безымянное, становится деревней ЗАБОЛОТЬЕ… Советские геологи обнаруживают место алмазных россыпей в якутской тайге, и кусок таежной глуши получает имя МИРНЫЙ… И тысячу лет назад, и сегодня, и через сто лет длился, длится и будет продолжаться процесс наименования частей земной поверхности. Возникающие вновь имена будут заноситься в архивы людской устной и письменной памяти. Но, разумеется, они попадут в разные категории существенности.

Старая барыня Лизавета Анемподистовна любила, вынеся кресло, посидеть в тени березы на краю душистой лужайки. Почтительные племянники назвали лужайку Тети Лизин Лужок. Этот топоним оставался жить в памяти одного-двух поколений их потомков. Я, случайно вспомнив его, придал теперь ему некое искусственное “бессмертие”. Но уж ни на какую карту, ни в какой самый подробный перечень имен псковских урочищ он, разумеется, никогда не мог попасть и не попал.

Не были никогда зарегистрированы официально ни упомянутая мною Молотовка, ни болотце Троста, ни сосновая рощица Дохлые Пустыри. Но, вполне возможно, и сейчас мальчишки и девчонки колхозных деревень МЕШКОВО, КОПАЧЕВО, ЮТКИНО, КОНЦЫ, идя купаться на ту же речку Локню, называют эти места теми же самыми, памятными мне с начала века именами. Топонимами.

Гидроним Локня – иное дело. Я беру старый брокгаузовский энциклопедический словарь, том 34-й, и нахожу в нем на странице 921 справку:

“Локня, – река Псковской губернии, левый приток Ловати”.

Беру 35-й том БСЭ и на карте Псковской области тоже вижу ее. Вот вытекает она из озера ЛОКНОВАТО, вот она впадает в Ловать за городом ХОЛМ…

Но на любой большой карте СССР в любом атласе вы моей родной реки уже не увидите. Или, если ее голубая змейка и будет обозначена, надписи-названия при ней не окажется. Топонимы и гидронимы имеют свою иерархию важности, которая отражается на географических картах, в списках населенных пунктов, всюду и везде.

За пределами текста самых крупномасштабных карт остается многое, очень многое. Если взять даже карту, где один реальный километр будет превращен в целый сантиметр, то и на ней в одном квадратном сантиметре (километре на местности) мы сможем встретить в лучшем случае одно-два каких-нибудь названия. Это будут макротопонимы. А микротопонимы – названия малых объектов – останутся неуказанными. Между тем для топонимиста очень часто (и по многим причинам) именно они представляют собою особый интерес и имеют особое значение.

Так как же ответить на поставленный в начале главы вопрос: сколько всего их на свете?

На него так же невозможно дать однозначный ответ, как и на вопрос, сколько в русском языке всего слов.

Названия получают сегодня, как получали и века назад, все те географические места, которые имеют в глазах обитателей земли хоть какую-нибудь значимость.

В глухой сибирской тайге есть, несомненно, такие площади, куда никогда не ступала нога человеческая. На этих площадях имеются и овраги, и луговины, и источники, и малые ручьи, и броды через них, и омуты в их причудливом течении. Но для человека все они – ничто. У них нет названий.

И все же, как только первый зверолов проложит первую тропу, как только он поставит лесную избушку у этого бродка или возле того родничка, так родничок вдруг станет МАЛИНОВОЙ ВОДОЙ, а бродок – ФИЛИНЫМ БРОДОМ. И придут топографы и геологи, и вот уже безымянное озерко выглядит на карте ОЗЕРОМ ПЛЯШУЩИХ ХАРИУСОВ, а утес – УТЕСОМ ДЖЕКА ЛОНДОНА, и по неоглядному пространству тайги запестрели имена, имена, имена…

Каждый день к старым перечням топонимов прибавляется уж, наверное, не меньше чем одно новое название, а ведь если прибывает лишь одно в день, то в год их добавится 365. Чем быстрее протекает процесс освоения наших просторов, тем больше возникает новых имен, и топонимов, и гидронимов, и оронимов – названий гор. Обозначить их общую численность какой-либо определенной комбинацией цифр просто невозможно.

Сами судите, как же ошибался тот легкомысленный слушатель, который сказал мне: “Это все равно что предложить сосчитать, сколько звезд на небе”.

Звезд на небе (подразумеваются видимые на небесном своде простым взглядом, человеческие, а не астрономические несчетные звезды) в два с половиной раза меньше, чем топонимов в одной Москве. Их в 4800 раз меньше, чем учтенных географических названий в маленькой Швеции. Их, по-видимому, в 250 тысяч раз меньше, чем топонимов в Советском Союзе, если считать, что численность имен мест в современных культурных странах прямо пропорциональна площади самих стран. А если включить в счет все до единого микротопонимы, то утрачивается даже самый критерий сравнения. Жалкая горсточка звезд небесных, что значишь ты по сравнению с этим чудовищным множеством?!

Множество это еще в очень малой мере изучено. А изучить его нужно, и по целому ряду весьма существенных причин.

ЗАЯЧЬЯ РОЩА

Пассажир сел в такси. Водитель, покосившись на него, спросил, куда его доставить. Пассажир раскрыл было рот, но вдруг заколебался.

– Минуточку! – проговорил он, вытащил из кармана бумажку и по бумажке прочитал: – Проспект Тореза…

Тогда это название бывшего Старопарголовского проспекта в Ленинграде было еще внове.

– Не привыкли еще? – спросил водитель, давая газ.

– Да вот… – отозвался пассажир. – Помню, кто-то из видных деятелей Французской компартии, а кто именно – никак не могу сразу сообразить. Чуть было не сказал: проспект Кашена…

Таксист вдруг, совершенно неожиданно, расхохотался.

Пассажир поднял брови: ничего смешного! Шофер продолжал смеяться. Пообождав, пассажир счел нужным узнать, по какой причине такое веселье.

– Заячью Рощу вспомнил! – сквозь слезы проговорил водитель.

– Заячью Рощу? – вторично удивился пассажир.

– Ну как же! С этими названиями и смех и грех! Неделю назад стоял у Балтийского: нет работы, а план горит. Дай, думаю, подъеду к Варшавскому: там в девять часов рижский поезд, должен быть пассажир. Подъехал, да уже поздновато, главный “пик” кончился. Смотрю, стоят колхозники, видно, где-нибудь возле Пскова подсели: старичок и старушка. Узлы понавязаны, здоровому мужику не взять. Говорю: “Куда, мать с отцом, вас доставить прикажете?” Они: “Сделай милость, подвези, давно стоим!” – “А куда вам?” – “Да нам, – говорит старушка, – недалеко. Мы к дочке приехали. Нам в ЗАЯЧЬЮ РОЩУ надо”. – “Такого места в Ленинграде нет”. – “Как это нет? – возражает старуха. – Очень даже есть! Там наша Клава который год живет. И мы к ней каждую вёсну ездим”. И старичок поддакивает: “Живет, живет! Клава наша! Каждую вёсну…” Я руками развел: “Не знаю, дорогие пассажиры! Вы-то туда, может быть, и ездите, да я в таком месте отродясь не бывал и как до него добраться – представления не имею. Как же я вас повезу?” Но бабушка оказалась довольно бойкой. Говорит: “А вы, товарищ водитель, знайте поезжайте, я дорогу знаю. Как они называются, улицы ваши, не запомню, а где сворачивать, знаю. Вот сейчас через мост и дальше четыре пролета прямо…”

Ну что ж… Мое дело какое? Заячья Роща так Заячья… Включил счетчик, еду на Измайловский. Старушка показывает, что твой лоцман. Доехали до Первой Красноармейской, командует – направо! Доехали до Технологического, дает директиву – налево! Потом разворачивает меня на Загородный, потом на Бородинскую…

Я кручу баранку и думаю: “Странная какая ситуация! С одной стороны, такая чепуха, какую-то Заячью Рощу сельскохозяйственные работники требуют, а с другой – так уверенно меня эта гражданочка преклонных лет по городу направляет. Сомнений нет, она таки тут каждую весну ездит. Так куда же она меня приведет?”

Выехали на Фонтанку, она проявляет радость. “Вот, вот, – говорит, – сынок, теперь уж близко!” – “Тьфу ты, пропасть, – думаю. – До чего близко-то? До Заячьей Рощи?”

Переезжаю площадь Ломоносова и на всем ходу направляюсь к театру имени Александра Сергеевича Пушкина. И вдруг она: “Стой, сынок, стой, приехали!” И дедушка проявил признаки жизни: “Вот эти ворота, направо”.

Тормознул, конечно; встали. Я говорю: “Так чего же вы меня путали? Знаете, куда я вас привез?” А она, очень довольная, отвечает: “Не ты, сынок, меня привез, я тебя привела. На улицу Заячья Роща”.

И тут я хохотать! И вот до сегодня, как вспомню, не могу, хоть ложись! Вы проследили за нашим маршрутом, куда я с ними приехал? Плохо город знаете, гражданин! Привела она меня на улицу ЗОДЧЕГО РОССИ.


Человек, интересующийся тем, что мы называем именами мест, задумается над этим, казалось бы, чисто анекдотическим происшествием. И спросите его, что он в нем находит поучительного, он резонно ответит вам: “Очень много!”

Первое: имена мест бывают чрезвычайно разнообразного происхождения и разного характера. Они бывают порождены как бы стихийно, безымянным и часто коллективным создателем – народом. Очень трудно теперь, через много веков, в точности установить, кто именно, при каких обстоятельствах, по какой причине назвал городок на Волге СТАРИЦЕЙ. Мы можем сейчас только сказать: так назвал его народ. Невозможно установить тут индивидуального “крестного отца”, совершенно так же, как невозможно установить, кто именно является прямым автором песни “Разоряют, докоряют нас бояре-господа” или кто первый произнес пословицу: “Где тонко, там и рвется”. Разумеется, нельзя представлять себе дело так, что произведения народного творчества сочинялись всем миром: один сказал – “где”, другой продолжил – “тонко”, третий заключил – “там и рвется”. Когда-то кто-то эту пословицу, хотя бы вчерне, в одиночку произнес, выдумывая ее на ходу, всю сразу. Но подписи своей он под ней не поставил, гонорара не получил, и кем он был, когда жил, нам неведомо. А потом она обкаталась, изменилась, усовершенствовалась…

Точно так же и с названием “Старица”, да с тысячами, сотнями тысяч точно таких же “неподписанных” названий: НОВГОРОД, СТАРАЯ РУССА, ВЫСОКОЕ, КРАСНЫЙ КУТ… Народом они даны, народом сохраняются. В течение столетий народ спокойно и просто произносил их, произносит и теперь. И они представляются ему совершенно понятными. Только каждый понимает их по-своему.

В самом деле, что значит слово “старица”?

Владимир Даль приводит немало значений его. Старица – старая женщина, старуха, женский род к “старец”. Старица – монахиня, черница или келейница. Старица – оставленное рекою былое, обсохшее или заполненное стоячей водой русло. Старица – кое-где заматерелая старая овца, а иногда и шкура с такой овцы. Старица у псковичей – нищая…

В той же Псковской области я лично встречал и не отмеченные Далем употребления этого слова. У нас говорят: “Остался на старице” – о том, кто при разделе семьи унаследовал старую печину, усадьбу. Слышал я и выражение “пахать на старице” – где-нибудь среди поля или зарослей, где сохранились еще следы давней пашни.

Вот теперь и подумайте: от которого же из многих одинаково звучащих, но совершенно разнозначных слов образовано было в конце XIII века, когда был основан город, его имя? И тем не менее оно живет и сегодня, и каждый толкует его по-своему. Кто думает, что оно связано с местом давнего, когда-то существовавшего поселения. Кто рисует себе полусухое русло Волги, над которым крепостца могла быть построена. Кому кажется, что, возможно, на месте его основания жила когда-нибудь скитница, пустынница… Не все ли в конце концов равно нам, практическим людям, от чего имя пошло? Теперь-то оно значит просто небольшой древний город над Волгой, и только. Очень многие вообще ничего не думают по поводу имени: имя как имя, только и всего.

Но так как оно создано в недрах народа, по законам и нормам русского народного языка, ничто не препятствует его жизни, и всем, кто с ним сталкивается, оно кажется вполне понятным, не требующим никаких переделок и вроде даже как бы и знакомым.

Совсем другое дело имена мест, которые нарекаются, а значит и создаются, в наше время и уже не безымянными, а вполне определенными единоличными или коллективными творцами.

Населенных пунктов у нас на карте становится все больше и больше, старые города разрастаются с каждым днем, новые рождаются в местах, где еще недавно, как говорится, “был лес дремучий, непроходимый и орлы скрыжили”. И каждому новому поселку, каждой вновь проложенной улице большого или малого города обязательно, непременно присваивается имя.

Теперь уже невозможно (или очень редко, где еще возможно), чтобы имя родилось само по себе и лишь потом, в уже готовом виде и состоянии, было занесено в официальные перечни и списки, обозначено на картах и планах. Теперь каждое новое имя либо вскоре после своего изобретения утверждается соответствующими властями, либо придумывается определенным, на то уполномоченным человеком или даже целой комиссией.

Вот к примеру: в Ленинграде, на северо-западе старого Васильевского острова, на совершенно новой территории, искусственно намытой из морского ила мощными машинами, строится новая часть города.

Еще самой в буквальном смысле слова “новой земли” полностью нет. Еще кварталы и улицы можно видеть только на чертежах и макетах. А уже собирают предложения по будущим именам улиц, уже работают комиссии, которые имена либо примут, либо отвергнут и заменят другими.

Нам приходится сейчас заботливо думать о том, о чем никто не думал во времена князя Михаила Ярославича Тверского, по преданиям, основавшего Старицу. Думать, чтобы имя не выпало из общей системы русского языка и его географической номенклатуры. Чтобы оно оказалось удачным.

Мы не ведаем, князь ли приказал называть новый городишко Старицей или место у берегов Волги уже много раньше так звалось. Или так назвали чуть зачавшийся поселок первые его жители, а князь охотно принял его имя? Все могло быть, недаром речка, впадающая в Волгу возле самого городка, тоже является его тезкой: ее имя ВЕРХНЯЯ СТАРИЦА.

И не случайно за три с лишним тысячи километров от этой Старицы, на той же Волге, существовала неподалеку от Астрахани еще одна СТАРИЦА – небольшое село на речке СТАРИЦЕ, впадающей в один из рукавов Волги. Есть и другие Старицы, в разных концах нашей земли.

Значит, есть основания думать, что название места, топоним нередко бывает связан именно с гидрографией местности, с судьбой ее рек и речек, с конфигурацией их русел.

Но это могло иметь значение лишь для тех, кто имена давал. Для тех, кто ими теперь, много лет или веков спустя, пользуется, все они ровно ничего не значат. Названия и одной, древней Старицы, и другой, нижневолжской, в равной мере звучат для нас теперь как только имена. Во всем равные.

А вот те новые названия, которые мы даем или собираемся давать нашим селениям, частям городов, проездам, железнодорожным станциям, не всегда так легко и просто укладываются в общую и стародавнюю систему наших топонимов, как древние и просто старые.

В Подмосковье, возле давней аксаковской вотчины – АБРАМЦЕВА, рядом с такими названиями, как ХОТЬКОВО – от древнерусского человеческого имени Хотько, как СОФРИНО – от Софрон, тоже имени, как ЛЕПЁШКИ или АШУКИНО, всё чисто русскими, вы можете наткнуться вдруг на странное имя ГРАВИДАН.

Самые звуки его указывают на иноязычное происхождение: “гравидус” по-латыни – отягченный, беременный. Термин “гравидан” в медицине обозначает особое вещество, выделяемое организмом беременной женщины. Как же мог он превратиться в имя поселка?

Обитающие в близлежащих дачных местах утверждают, что когда-то, в двадцатых годах, здесь жил, имел дачу и при ней лабораторию известный ученый, занимавшийся физиологией беременности. Он открыл “гравидан”, как тогда считали, довольно сильное лечебное средство, он много сделал для того, чтобы пустить его во врачебную практику. И когда его лаборатория обросла соседями, когда там открылась больница, предложил для “своего” населенного пункта имя Гравидан, дорогое ему, первооткрывателю.

Будь новое лекарство столь же широко популярно, как, скажем, йод, касторка или салициловый натр, такой номер не прошел бы. А слово “гравидан”, мало кому известное, никого не шокировало, никому не показалось неподходящим и было, на некоторое время во всяком случае, утверждено как имя места.

Вот уж оно резко выпадало из системы русских названий ближайших окрестностей. Всеми, кроме медиков, воспринималось как иностранное и потому непонятное. И разве удивительно, что мне пришлось слышать от одной пожилой местной жительницы недоуменное: “Да новый поселок… Как его? Не то ГРУБИЯН, не то ХУЛИГАН. Не помню я эти новые имена”.

Совершенно не исключено, что год за годом подлинное звучание того или другого имени прикроется его суррогатом, приспособленным к пониманию или ко вкусу рядовых, не слишком образованных людей. И суррогат может напрочно занять место “правильного” имени. А века спустя тому, кто вздумает выяснить его происхождение, будет очень трудно догадаться, что же тут произошло и каким образом данная Заячья Роща или данный Грубиян образовались.

…Будучи землемером в Псковской губернии в двадцатых годах, среди если не всегда понятных, то, несомненно, русских названий урочищ, перелесков, болот и полей – роща ПОВАРИЩЕ, полевое пространство КОРМЫ, болото ТРОСТА, озеро ГЛУШАНЁК – я вдруг наткнулся на нечто странное: довольно зрелый саженый островок леса возле развалин помещичьего дома, который все крестьяне называли по-разному: УБИРЕНТ, ОБИРЕНТ, просто БИРЕНТ – непонятно.

На мои вопросы, что сие значит, старики отвечали глухо: “Господа Дерфельдины придумали Бирент, ну и мы говорим – Бирент”.

По землемерной должности моей я попал в тот Бирент и обнаружил в его сердцевине следы каких-то заглохших фигурных насаждений, фундаменты беседок, кирпичных стенок. И, обследовав все это, понял: предки “господ Дерфельдиных” разбили в саженой рощице “потешный лабиринт” и всю рощу, очевидно, стали звать ЛАБИРИНТОМ. А окрестные псковичи, не в силах преодолеть непонятное слово, не имея возможности раскрыть его смысл, примирились с его таинственностью, отнеся ее за счет барского чудачества. Впрочем, даже они как-то пытались осмыслить странное сочетание звуков: Убирент – вроде как от “убирать”, Обирент – от “обобрать”… Все-таки легче, чем бессмысленное Лабиринт…

Надо вот еще что отметить: тяга к осмыслению непонятного имени проявляется сильнее в тех местах, где его окружают ясные русские имена. Там, где оно возникает среди названий иноязычных, на его несуразность машут рукой.

Большой советский ученый-геолог академик Ферсман рассказал нам, как на Мурмане железнодорожный разъезд № 68 получил вовсе неожиданно имя АФРИКАНДА. Оно возникло благодаря африканской жаре, стоявшей в тех местах в тот день, когда имя придумывали, с одной стороны, а с другой – благодаря наличию поблизости населенного пункта с саамским старым именем ОКТОКАНДА. Эти два обстоятельства сложились в голове старого железнодорожника воедино, получилась Африканда.

И имя удержалось. А почему бы ему было не удержаться среди таких исконных, непридуманных местных имен, как озеро ИМАНДРА, горный хребет ХИБИНЫ, гора КУКИСВУМЧОРР? Места саамские, имена не русские, среди них в загадочной Африканде даже слышится что-то родное.

На фоне же “своих”, понятных или кажущихся понятными русских имен чужеродный пришелец всегда имеет много шансов “превратиться”.

В. Шкловский в книге о Толстом сообщает: крестьяне толстовского деда, князя Волконского, бывшего архангельского губернатора, быстро превратили данное суровым барином название деревни ГРУМАНТ (Шпицберген) в УГРЮМЫ. Оно и понятно, среди окружавших его народных названий – КОЗЛОВКА, ЯСЕНКИ, ТРУНОВО, КОСАЯ ГОРА, НИКОЛЬСКОЕ – импортный Грумант выглядел совершенно нестерпимо. И главное, был непонятен.

Но тут вот и возникает особая топонимическая проблема: что среди наших имен мест бывает явно непонятным, что бывает безусловно понятным и что кажется либо понятным, либо непонятным, а на деле оказывается прямо противоположным тому, что попервоначалу представилось?

ПОНЯТНО-НЕПОНЯТНО

Существуют, разумеется, имена мест прозрачные как стекло. Их можно обнаружить среди обоих только что рассмотренных категорий: и среди народных старых имен, и среди созданных искусственно, книжных, официальных.

Каждому ясно, что название слободка означает “небольшая слобода”, вышний волочек значит “город возле верхнего из нескольких волоков, перевалочных пространств между судоходными реками”. городок, посад, михайлов погост, княжой мост – задумываться тут не над чем, хотя это и весьма старинные топонимы.

Совершенно так же не вызывают сомнения ни у ученых, ни у народа и весьма многие недавно созданные имена: КИРОВОГРАД – город Кирова, ДНЕПРОПЕТРОВСК – город на Днепре, названный в честь большевика Г. Петровского в 1926 году. АПАТИТЫ – место, известное как центр промышленности по добыче химического сырья – апатитов, СЛАНЦЫ – место разработок горючих сланцев. О таких именах мы пока и говорить не будем.

Но вот возьмите имя могучей сибирской реки ЛЕНА. На первый взгляд оно совершенно ясно: уменьшительное от “Елена”, от женского имени. Между тем, подумав так, вы впадете в грубейшую ошибку. Название “Лена” существовало в такие далекие времена, когда, вполне возможно, самого девичьего имени Лена русские люди еще не знали. А река текла тут и до их появления на ее берегах. Как же она тогда называлась?

И вот, оказывается, по-эвенски она и теперь зовется ЕЛЮЁНЭ, что, как предполагают, могло некогда означать просто “река”. И, всего вероятнее, именно из этого слова, а не имени Елена (первые русские, пришедшие в те места, наверное, и не выговаривали Елена, говорили Алёна или Олёна) и родилось плавное, как великий северный поток, название реки: Лена.

Имя, казавшееся совершенно прозрачным, на поверку “решается” вовсе не так, как можно было подумать с первого взгляда или наслыха. За ним открывается сложная историческая перспектива. Происхождение и словарные связи его оказываются весьма неожиданными для нас, и наша ошибка объясняется просто тем, что мы упустили из виду, как давно оно возникло, какие сложные языковые воздействия должно было испытать, как с ним “играли” представители нескольких языков, как под влиянием их разнородных произносительных и грамматических привычек оно потеряло первоначальную форму и приобрело нашу, современную.

Возьмем прямо противоположный случай. В моем псковском детстве мне частенько приходилось летом ездить за белыми грибами на пустошь МОНИНО. Если бы вы спросили у меня тогда, какое название места я считаю совершенно непонятным, я бы, не раздумывая, сказал вам – Монино.

Но посмотрите: окончание “о” в этом слове совпадает с бесчисленным множеством таких же окончаний в других именах деревень и пустошей округи: СТИХИРЁВО, СТЕХНОВО, ЩУКИНО, КОПАЧЕВО, КОСЬКОВО. Окончание прямо как бы говорит: перед вами – имя места, селения.

Перед окончанием – суффикс “ – ин”. Он выражает принадлежность предмета, названного основой слова, не просто кому-либо, но владетелю, обозначенному существительным, оканчивающимся на “ – а” или “ – я”. Дом, принадлежащий Ивану, мы назовем Иванов дом. Дом, принадлежащий Ване, – Ванин дом.

По-видимому, пустошь Монино – владение, принадлежащее Моне. Да, но что такое “Моня”?

Я беру “Словарь русских личных имен” Н. Петровского и в разделе уменьшительных форм нахожу: “Моня – мужское, от Артамон, Пантелеймон, Парамон, Соломон, Филимон” и так далее (всего указано 17 мужских и 4 женских имени).

Теперь ясно: в топониме Монино (или Монина) нет решительно ничего непонятного. Он и впрямь мог означать место, где первым поселенцем был некий Моня, а уж был наш Моня Артамоном или Филимоном, при помощи лингвистического анализа не установишь. Это надо выяснять, копаясь в запродажных и купчих, в переписных данных по Михайловской волости Великолуцкого уезда Псковской губернии прошлого века, опрашивая стариков… Но не в том дело: имя явно непонятное оказалось безусловно понятным. Дело было не в имени, а в моем личном невежестве: тот, кто хочет изучать имена русских деревень, должен, среди очень многого прочего, назубок знать русские святцы со всеми уменьшительными формами к их именам.

Возьмем несколько больший масштаб.

В каких-нибудь полутора десятках километров от границы Ленинграда на западе есть дачный поселок ЛАХТА. Совершенно непонятное имя! Но непонятно оно только в русском сознании и лишь до тех пор, пока мы не бросим взгляд на карту соседней Финляндии и не обнаружим на ней множество населенных пунктов, озерных заливов и всяких иных урочищ, которые либо прямо называются ЛАХТИ, либо же слоги “лахти” входят в них как один из двух или нескольких элементов. Все эти имена финские, слово “лахти” по-фински значит “бухта, залив”. Этим словом в Финляндии называются либо сами извилины берегов, либо поселки, стоящие у таких извилин.

А наша Лахта расположена у прибрежья Маркизовой Лужи на территории Карельского перешейка, у самого его начала, в таких местах, где до того, как русские накрепко обосновались тут, “ногою твердой став при море”, жили финны и все пестрело финскими топонимами.

Наши предки нашли на берегу Финского залива рыбачий поселок Лахти. Они оставили ему его финское имя. Но по-русски слово с окончанием “ – и” выглядит чудно, как существительное “лахть”, “лахтя” во множественном числе. Такого слова – “лахть” – у нас нет. И новые поселенцы заменили чужое “и” на свое привычное “а”: деревня Лахта. Если можно сказать “на Лахте”, надо думать, в именительном падеже должно быть “Лахта”.

Непонятное опять превратилось в совершенно понятное. Но стало ясно – в пограничных районах, в местах, где народы волнами накатывались друг на друга, для того чтобы анализировать смысл и происхождение географических имен, недостаточно во всем совершенстве владеть своим языком. Надо знать, какой народ мог до русских оставить следы в местной топонимике, и уметь разбираться и в его языке.

Когда один народ и один язык где-либо сменяет собою другой народ и язык, происходят порою удивительные наслоения разных влияний в топонимике.

Сорок лет японцы владели русским Сахалином. В 1945 году мы возвратились на него. Изучая новые японские карты острова, советские люди заметили на них поселок МОРУДЗИ и другой, с удивительным именем МАРАУЭФУЭСИКИ. Ума нельзя было приложить, что они значат: ни в каких японских словарях таких слов не находилось.

Взяли старые русские карты острова конца прошлого века и на месте загадочных Морудзи и Марауэфуэсики обнаружили самые простые русские: поселок МОРЖ и село МУРАВЬЕВСКОЕ.

Удивляться тут нечему: когда в свое время прославленный русский путешественник Пржевальский обратился к пекинскому правительству с просьбой о разрешении ему посетить Тибет, в ответных китайских бумагах он неизменно именовался “милостивым господином Пи-ли-се-ва-ли-си-ки”. Иначе китайцы не могли ни произнести, ни написать его фамилию.

Очевидно, мало для расшифровки топонимов в местах народных передвижений, там, где изменялись границы государств и языков, знать хорошо один смежный язык, необходимо знать отлично и другой, соседний. Надо обладать еще сметкой и догадкой, чтобы сообразить, какие именно причудливые гибриды могут образоваться с течением времени на их стыках.

ОСТОРОЖНОСТЬ

На протяжении моей книги я буду множество раз призывать к топонимической этимологической осторожности: никакую теоретическую работу нельзя вести, не обладая этим ценнейшим свойством.

Сейчас, по-прежнему думая об улице Заячья Роща, я думаю об особом виде осторожности: тоже топонимической, но несколько иного рода.

Осторожность, конечно, нужна при разгадывании значения и происхождения географических имен. Мы с вами будем иметь случай познакомиться с великим множеством названий мест, по поводу которых учеными (не профанами!) предложено не одно-два, а три, десять различных решений. Каждое из них имеет свои положительные стороны, по поводу каждого можно подобрать немало доводов в пользу и – увы! – не меньше против.

Простой пример. Писатель Солоухин в книге “Владимирские проселки” влюбленным взглядом рассматривает названия деревень, нанесенные на карту Владимирской области.

Среди них он упоминает имя СОБОЛЯТА. Он приводит его, говоря о свидетельствах карты по поводу тех зверей, которые водились некогда в его родных местах, и считает, что раз имеется деревня Соболята, значит, там, где она издревле стоит, жили некогда соболя. Правдоподобно, а?

Но вот в одном из номеров “Огонька” появился очерк, посвященный пространствам на границе Брянской и Тульской областей. В этом очерке упоминалась деревушка ХОРЬКОВО или ХОРЕВО. Рассуждая по точной аналогии, каждый имеет право заключить, что перед нами прямой свидетель простого факта: место когда-то изобиловало хорьками.

Однако автор очерка, совершенно не имея в виду топонимику и ее интересы, между прочим сообщил, что в этой лесной деревушке не так давно скончалась последняя внучка тургеневского Хоря, героя знаменитого рассказа “Хорь и Калиныч”.

И все меняется. Становится ясным, что название появилось потому, что лесную выселку когда-то основал справный мужик помещика Полутыкина, могучий Хорь, с его лбом Сократа и крепкой сметкой хлебороба. Может быть, его самого прозвали Хорем именно за мысль поселиться на диких лесных росчистях, на пнях, “что твой хорь”. Но место, где он осел, получило название явно по своему первому поселенцу. И сохранило его, как видите, в течение целого столетия.

Теперь, пожалуй, становится ясно, что Солоухин, давая поэтический образ карты-собеседницы о далеком прошлом русской земли, был прав как мастер слова, но как топонимист допустил некоторую неосторожность.

В определенных частях России рядом с именами мест на “ – во”, на “ – ино”, на “ – иха” (АНЦИНОРИХА, ШАНТИЛИХА), на “ – ичи” (БАРАНОВИЧИ, ШАБУНИЧИ) попадается группа названий мест на “ – ята”, “ – ата”. Чаще всего суффикс этот примыкает к имени мужскому личному: СТЕПАНЯТА, ОВЕРЯТА (от Аверкий), ФИЛЯТА (от Филипп). Но нередко он присоединяется и к слову вообще, в частности к названию того или иного животного. Во всех случаях это означает только одно: на месте, так названном, поселился некогда основатель поселка и рода, и его имя – или его прозвище – отражено теперь в названии места. Если оно Степанята, родоначальника звали Степан. Если оно Филята, имя ему было Филя, Филимон. Ежели Соболята, то оно является как бы подписью, оставленной на карте старым дедом Соболем, одним из тех бесчисленных дедов с таким прозвищем, от которых пошли и часто встречающиеся граждане по фамилии Соболевы и множество мест с самыми различными суффиксами (СОБОЛЕВО, СОБОЛЕВА, СОБОЛИХИНО, СОБОЛЕВИЧИ, СОБОЛЯТА), но с неизменной основой “Соболь”, хранящей память о прозвище первого человека, осевшего тут на землю, или долголетнего собственника угодья.

А что же, неужели живой пушистый зверек соболь решительно не мог оказаться “крестным отцом”, как говорят ученые, “эпонимом” ни одного географического объекта?

Отчего же нет? Но больше шансов, что такое имя имело бы несколько иную форму, было бы произведено от той же основы, но другим суффиксом. Вот если вы встретите имя СОБОЛИНАЯ ПАДЬ или просто деревню СОБОЛИНАЯ, село СОБОЛЬЕ, много вероятней, что это значит “богатые соболями”. Деревня ЗАЯЧЬЯ, вероятно, означает какую-то связь с длинноухим прыгуном. Деревня ЗАЙЦЕВО – место, принадлежащее Ивану или Петру по прозвищу “Заяц”. Сами прислушайтесь: мы не любим суффикс “ – ев” соотносить с кем-либо, кроме людей. Мы не скажем “Зайцевы уши”, скажем “заячьи”. Мы не назовем участок леса лосевым, а лосиным – охотно. ЛОСИНООСТРОВСКАЯ значит – расположенная у лосиного острова, участка леса, богатого лосями…

Осторожность необходима топонимисту-теоретику, когда он изучает готовые, доставшиеся нам от предков имена. Я в дальнейшем сто раз призову вас к ней.

Но другая, не меньшая осторожность нужна тому, кто занят топонимической практикой, активным наименованием и переименованием мест – поселков, улиц, лесов и озер.

Я уже не говорю о том, что страсть переименовывать вырастает порою в какую-то болезненную и бессмысленную манию. Как-то в “Литературной газете” я наткнулся на горестное воззвание профессора Е. Величко, живущего в Краснодаре:

“…Была у нас в свое время улица ГИМНАЗИЧЕСКАЯ. Переименовали ее в РАБФАКОВСКУЮ. Ну что ж, вроде бы неплохо! Ан нет! Прошло два-три года, и решили наши „отцы города‹, что и это название устарело. Назвали улицу именем ХАКУРАТЕ. Прошло еще несколько лет. Переименовали теперь эту улицу в КОММУНИСТИЧЕСКУЮ… Живет человек безвыездно в одной и той же квартире, а адрес меняется каждые два-три года…”

Разумеется, чрезвычайная нелепость, и странно, что такая практика до сих пор у нас не запрещена строжайше.

Но я пока что думаю о другом…

Я думаю вот о чем. У русского народа издавна сложилась сложная и разветвленная система топонимических обозначений. Она складывалась, как все складывается в языке, медленно и неуклонно, не подчиняясь воздействию индивидуальных фантазий и причуд, как течет река. И, как река, она получила свою могучую инерцию.

Благодаря этой системе и ее инерции в подавляющем большинстве типических случаев мы узнаем топонимы, отличаем их, даже слыша впервые, от других словесных и именных категорий.

Вам говорят: ИВАНЬКОВО, или КОНЦЫ, или БРАТСК, или ТВЕРСКАЯ-ЯМСКАЯ, и вы без особого труда соображаете, что перед вами названия мест – деревень, городков, улиц. В то же время вы никак не подумаете, что Иваньково – название улицы. Вам в голову не придет, что БАССЕЙНАЯ может быть названием озера или города.

Категорической силы все это не имеет, но в великом и важном среднем оно так.

В силу воздействий этой системы (она сложна и пестра, но очень строга в своей пестроте) все то, что ею не охватывается и в нее не входит, ощущается – не мною, не вами, а языком – как нечто чужеродное, странное, требующее некоторой обкатки, замены, пришлифовки к системе. И язык неуклонно, ни у кого не спрашиваясь, ни с чем не считаясь, производит незаметную на первый взгляд, но весьма существенную работу.

В Петербурге сочли нужным посвятить одну из улиц памяти поэта Жуковского. Ей (раньше она звалась МАЛОЙ ИТАЛЬЯНСКОЙ) придали имя: УЛИЦА ЖУКОВСКОГО.

Русской топонимической системе такая форма топонимов не свойственна. То есть она может примириться с ними, но все-таки они ей как бы против шерсти. И она стремится пригладить их на свой лад. Прошло несколько больше полувека, и вы почти никогда не услышите в живой речи: “Я живу на Жуковского” или “на улице Жуковского”. Все мы говорим и не удивляемся, слыша: “На ЖУКОВСКОЙ”.

Эту улицу пересекает УЛИЦА ПОЭТА МАЯКОВСКОГО. Она уже после смерти поэта, лет тридцать пять назад, получила свое имя вместо НАДЕЖДИНСКОЙ, Но и ее в быту все уже воспринимают как МАЯКОВСКУЮ: “Поедете по Жуковской, направо на Маяковскую…”

Это неудивительно: такой тип названий, как “улица такого-то” или “того-то”, свойствен не русской, а французской топонимической системе. Французский язык с трудом образует от собственных фамильных имен прилагательные с притяжательным значением, да когда и образует, они наполняются совершенно другим, чем у нас, содержанием. Когда француз хочет сказать “Бальзаков дом”, он говорит “дом Бальзака”. Поэтому у него совершенно естественно возникают названия улиц типа БУЛЬВАР БОМАРШЕ, БУЛЬВАР ВОЛЬТЕРА, УЛИЦА РЕОМЮРА, ПЛОЩАДЬ СОГЛАСИЯ, ПЛОЩАДЬ ЗВЕЗДЫ и т. п. Француз не имеет другой модели таких названий, и у него не возникает желания приспособить их к ней. А у нас такая модель есть, у нас разветвленная система суффиксов и флексий, и нам противопоказан французский алгоритм образования имен мест.

Французу имя ПЕРЕУЛОК КОТА-РЫБОЛОВА кажется естественным, а русский навряд ли примирился бы с ним: превратил бы в какой-нибудь КОТОРЫБАЦКИЙ.

Конечно, не всегда и не все в равной степени такие притяжательные названия в форме родительного падежа вызывают резкое отталкивание. Случается, они приживаются. В частности, когда существительное или имя собственное, вошедшее в имя проезда, города, вообще выпадает из системы привычных ассоциаций русского человека. Так, в Петербурге еще привилась УЛИЦА ГОГОЛЯ, потому что от малопривычного слова “гоголь” (порода диких уток) не так-то просто образовать прилагательное “гоголевка” или “гоголевская”. А вот уж УЛИЦА ПУШКИНА, если бы ее сразу не назвали ПУШКИНСКОЙ, вероятнее всего, скоро превратилась бы в Пушкинскую.

Любопытно, пожалуй, рассказать тут один случай, подтверждающий наши соображения со своеобразной, так сказать обратной, стороны.

В одном из ленинградских пригородов администрация наименовала целый ряд улиц в честь деятелей русской культуры. Появились улицы писателей ДОСТОЕВСКОГО, ТОЛСТОГО, ТУРГЕНЕВА, ОСТРОВСКОГО, композиторов МУСОРГСКОГО и ДАРГОМЫЖСКОГО. Среди них была и УЛИЦА ПИСАТЕЛЯ ГОНЧАРОВА.

Прошло несколько лет. Уличные таблички на угловых заборах прохудились и исчезли. Было предписано владельцам участков восстановить их. И вот тогда между улицами писателей Достоевского и Островского появилась УЛИЦА ПИСАТЕЛЯ ГОНЧАРОВСКОГО. С чрезвычайной быстротой установилась инерция наименования, и с такой инерцией – не в ее комическом проявлении, а в широком и существенном плане – нам нельзя не считаться.

Вот почему я и призываю к величайшей осторожности при наименовании и переименовании мест, в плане возможно меньшего нарушения русской системы их.

Наша система не любит наименований с родительным падежом существительного в их составе. Лучше избегать названий, некритически заимствованных у Запада, и, сколько бы ни раздавалось голосов в их пользу, широкое языковое употребление всегда стремится исправить их, перевести в более привычную форму. Такие имена могут очень долго удерживаться в официальном языке (КРОНШТАДТСКИЙ СОБОР НИКОЛЫ МОРСКОГО), в быту они быстро заменяются другими типами (КРОНШТАДТСКИЙ НИКОЛА МОРСКОЙ).

Без особой приязни встречает язык имена, в состав которых включаются нерусские слова, даже если они являются фамилиями. Это особенно чувствуется там, где название сохраняет форму осмысленного словосочетания: УЛИЦА ЗОДЧЕГО РОССИ, УЛИЦА БАУМАНА. Мы уже видели, что может случиться с первым из них. Второе имеет естественную тенденцию превратиться в БАУМАНСКУЮ улицу, вернувшись, так сказать, к национально-утвержденному типу. Я думаю, не только не следует препятствовать такому вполне естественному процессу. Напротив того, ему надо было способствовать, с самого начала создавая имена в старой языковой традиции. И уж во всяком случае, в использовании не всем известных слов, особенно личных имен, следует соблюдать крайнюю деликатность.

ТОПОНИМИЧЕСКОЕ ЗАПАНИБРАТСТВО

Осторожная деликатность эта нужна еще и вот почему. Придавая месту имя в честь и в память, мы как бы хотим воздвигнуть монумент тому или иному уважаемому нами лицу, а иногда событию. Но, ставя на людной площади памятник, мы заранее уверены, что в течение обозримого отрезка времени памятник будет пользоваться почетом. Обычно так и происходит: никому не приходит в голову оклеить коня Медного всадника рекламными афишами или привязать к голове Екатерины Второй конец провода для подвески фонарей над сквером. Как правило, памятник вызывает – и должен вызывать! – у окружающих чувство благоговения, если даже не к тому, кто им возвеличен, то к мастерству скульптора, к тем событиям народной истории, которые в нем отражены.

Бывает, конечно, и иначе: “мальчишек радостный народ”, если с ним не бороться, способен иной раз и к памятникам проявлять запанибратство. Колоссальная змея, попираемая ногами фальконетовского петровского коня, бывало, превращалась подростками Ленинграда в своего рода гимнастический снаряд, и ее бронзовая чешуя начинала “как жар гореть”, натираемая штанами беззастенчивого ребячьего племени.

Но это отклонение от нормы. С ним либо борются, либо ликвидируют ставшую ненужной статую.

Куда сложнее получается с монументами топонимическими, с именами, созданными во славу и честь.

Надо понять вот что: становясь именем места, любое слово, в том числе (и в первую голову!) имя человека, переходит в совершенно новое состояние. Оно очень быстро утрачивает свое первоначальное значение, свой смысл – как слова или имени. Становится названием, и только. И неизбежно к нему, как к чистому названию, возникает совершенно новое, отличное от того, что было до сих пор, отношение.

Вряд ли найдется наивный человек, который поопасается поехать в командировку на станцию ПРОКАЗНА (в Пензенской области), потому что слово напомнит ему название страшной болезни проказы. Никому в голову не придет, что в поселке ПЬЯНСКИИ ПЕРЕВОЗ (Горьковская область) перевозят на другой берег реки одних только алкоголиков.

В дореволюционной России было множество населенных пунктов, имена которых означали то или другое высокое религиозное понятие. Таких, как УСПЕНЬЕ, ВОЗНЕСЕНЬЕ, БЛАГОВЕЩЕНЬЕ. Каждый, кто в те годы вздумал бы просто сказать: “Ну, знаете, все эти благовещенья и вознесенья – нелепые выдумки церковников!” – был бы обвинен в богохулении и мог быть, если он высказался так в публичном месте, приговорен к ссылке в каторжные работы на срок от шести до восьми лет. А если бы тот же человек, проведя в селе Благовещенье лето, хоть криком закричал в поезде и на вокзале, что, мол, это Благовещенье – мерзкое место, комариный заповедник, медвежий угол и смрадная дыра, ему никто и слова бы не сказал. И закон и люди понимали: слово – одно, а имя – нечто совершенно иное, и смешивать их никак нельзя. Тогдашние имена были созданы где-то во глуби веков, не нами, и с этим их курьезным свойством наши современники даже при желании ничего не могли бы поделать.

Но ведь мы теперь даем свои новые наименования сознательно, предвидя последствия. И крайне прискорбно, что не всегда считаемся с законами языка и мышления.

Вот назвали в Ленинграде площадь – ПЛОЩАДЬ ЛЬВА ТОЛСТОГО. И теперь, едучи в любом автобусе, вы можете слышать: “Вы на ЛЬВА сходите?” Неприятное словосочетание, а оно вполне законно. Во-первых, живой язык отталкивается от ему не свойственной конструкции: “площадь кого – чего?”. Во-вторых, он отвергает непривычные и нелюбимые им составные, из нескольких слов, имена, стремится их упростить: получается не площадь Льва Толстого, а просто Льва. И в третьих, каждый говорящий так же мало думает, произнося название автобусной остановки, об ее эпониме, о великом писателе, как и тот, кто, завертывая в кусок газеты селедку или запихивая его в калошу, чтобы не спадала с ноги, думает о фотографии какого-нибудь известного писателя, лауреата, любимца публики, которая при этом подвергается довольно небрежному обращению.

И уже тут не запретишь “так говорить”, как можно запретить мальчишкам ерзать штанишками по спинам бронзовых львов или по лапам сфинксов, изображающих фараона Аменхотепа III.

Как запретишь? Ведь имя площади есть и на самом деле только имя площади. Вот и получается, что дачную станцию Северной дороги называют высоким именем ПРАВДА, а пассажиры, толпясь на Ярославском вокзале у касс, второпях кричат кассиру: “Два до Правды и обратно!” Лучше было бы таких, нежелательных, словосочетаний избегать. Лучше заранее предвидеть их возможность и исключать ее.

Ведь подумайте: если бы ленинградская площадь была названа не Льва Толстого, а Толстовская, все бы пришло в норму. И сочетание слов: “Вы на Толстовской слезаете?” – никого не могло бы шокировать.

Бывает и по-иному. Под Ленинградом есть дачное местечко КОМАРОВО. Каждый нормально ощущающий слово русский человек понимает: Комарово значит – принадлежащее Комару, основанное Комаром. Вспомнив, что я говорил по поводу Соболят, мы заподозрим: речь тут шла, вероятно, не о комаре-насекомом (тогда бы было, скорее, Комариное), а о Комаре-человеке, основателе этого поселка, его дореволюционном владельце, или о ком-то по прозвищу Комар, в чью честь дачное место названо. В том не было бы ничего невозможного: в ленинградской телефонной книжке и сегодня значатся четыре Комара: А. П., Е. Г., И. М. и С. К.

И оказывается, рассуждая так, мы сделали бы ошибку: Комарово названо в честь не Комара, а покойного президента Академии наук, ботаника, географа и путешественника Владимира Леонтьевича Комарова.

Да, но тогда поселок должен бы носить имя Комаровское. Чье? Комаровское, принадлежащее Комарову. В данном случае ошибку допустил не тот, кто пытался раскрыть смысл названия, а тот, кто давал его, не считаясь с нравом и привычками русского языка.

Хочется предупредить и еще против одного топонимического греха, свойственного “крестным отцам” наших поселков, улиц и урочищ.

В системе русского языка подавляющее большинство топонимов состоит из одного слова. Встречаются двухэлементные: ВЫШНИЙ ВОЛОЧЁК, МАЛАЯ ДЕВИЦА, МОКРАЯ БУЙВОЛА, КРАСНЫЙ КУТ, чаще все это сочетание существительного, как бы самого имени, с прилагательным – определением, выделяющим данное имя в ряду других, похожих.

Можно сказать почти без особых оговорок: русских географических названий, состоящих из трех, четырех и более составных частей-слов, считанные единицы. Вот я беру первый попавшийся под руку справочник: “Список станций железнодорожной сети СССР” (издание 1941 года). Названия на букву “б” занимают там 18 страниц, всего их 804. Из них однословных – 747, двусловных – 52, состоящих из трех слов – 5. При этом среди двусловных 13 имен нерусского происхождения (БАБА-ДУРМАЗ, БАЙРАМ-АЛИ, БАЙ-ХОЖА), 7 – являются сочетанием имени с определением “большой” (БОЛЬШОЙ ДВОР, БОЛЬШОЙ КИТАЙ) и только 32 – обычные русские топонимы вроде БОРИСОВА ГРИВА, БЕЛЫЕ СТОЛБЫ, БОРКИ ВЕЛИКИЕ и так далее.

Ни одного трехэлементного названия, которое не являлось бы предложным образованием вроде Ростов-на-Дону (БАНИЛА-НА-СЕРЕТЕ, БАЛА-НАД-СТРЫЕМ), нет.

Четырехэлементных нет совершенно.

По-видимому, можно уверенно сказать: сложные составные топонимы нашей географии (а вернее, нашему языку) несвойственны.

Вот почему тем, кто занимается изобретением новых географических имен, надо ясно знать: не следует никогда “прати противу рожна”, выдумывать имена, самая форма которых несвойственна топонимике. А ведь бывает.

Случается, что “называтели”, увлекаемые самыми лучшими побуждениями, стремясь дать новому “объекту” самое лучшее, наполненное наиболее емким, веским, идейно полноценным содержанием имя, упускают из виду, что необъятное объять невозможно, и изобретают прекрасные по замыслу имена, которые если и останутся жить, то разве только в документах, на картах, но никак не в живой речи.

Испанские мореплаватели XVI века, люди суровые и жестокие, но которым никак нельзя было отказать в чувстве искренней и наивной религиозности, любили давать вновь открытым островам, вновь основанным городам сложные, состоящие из многих слов церковные названия.

Город в устье Ла-Платы его основатель де Мендоза нарек так: СИУДАД ДЕ ЛА САНТИССИМА ТРИНИДАД И ПУЭРТО ДЕ НУЭСТРА СЕНЬОРА ДЕ БУЭНОС АЙРЕС.

Это означало: “город святейшей троицы и порт нашей владычицы богородицы добрых ветров”.

Превосходное имя, настоящее имя для простых, грубых, по-мужицки верующих матросов-католиков.

Но прошло два-три столетия, и превосходное по смыслу имя оказалось непригодным именно как имя. Его было трудно выговаривать. Оно было слишком сложным, чтобы кричать его с мачты, или наспех записывать в шканечный журнал, или упоминать в длинном хвастливом перечне десятков посещенных портов и гаваней.

И оно, обкатавшись, сократилось в простой БУЭНОС-АЙРЕС. И стало значить просто: “благоприятные воздухи”. Испанцы остались испанцами, моряки моряками, католики католиками, но теперь даже сам папа римский в своих энцикликах не упомянет старого многоэтажного имени, а скажет просто: Буэнос-Айрес. А какой-нибудь кардинал Спеллман или его наследник пойдет и дальше. Он назовет тот же город БАЙРЕСом, как его зовут торопливые янки.

Двадцать девять слогов стянулись до двух. Тринадцать слов превратились в одно-единственное. И никто не выносил по этому поводу никаких постановлений, никто никогда не переименовывал столицу Аргентины. Она переименовалась сама. Потому что при ее “крестинах” были нарушены законы образования топонима. Потому что имя оказалось искусственно построенным и не уложилось в систему подлинно народных имен.

Держать этот пример у себя на слуху и перед глазами следует всем тем, кому обстоятельства дали в руки власть изобретать новые имена географическим объектам.

ЧЕЛОВЕК НА КАРТЕ

Километрах в десяти севернее города Невеля, у границы БССР и РСФСР, лежит озеро ИВАН.

Второе озеро с таким же самым именем плещется в Средней России, между Веневом и Епифанью.

Видимо, существуют имена собственные, которые равно подходят и людям и местам?

Как будто – да. Течет на Украине небольшая речка ХРИСТЯ, приток другой реки, тоже не слишком мощной, Грунь-Ташани.

Экое милое, нежное, нежное девичье имя! Помните, у Бунина:


Христя угощает кукол на сговоре,
За степною хатой, на сухих бахчах…

Однако украинский ученый О. Стрижак, например, сомневается, чтобы гидроним Христя мог произойти от женского имени Христина. Скорее он связан со словом “хрести” – кресты. Неподалеку от Христи есть село Хрести. Оба названия, вероятно, родились из понятия о перекрестках, скрещениях дорог, речных долин, балок, овражков…

Увы: девочка Христя отпала! А два Ивана?

И с ними не просто. Названия природных водоемов – морей, озер, рек – обыкновенно очень стары. Кто скажет, что родилось раньше: имя Ивана-озера или всем известная любовь русского народа к человеческому имени Иван? Имя-то нерусское по корню, вывезенное из Греции, оно не всегда было приятно и мило нашим предкам. Так что прежде?

Другое дело разбросанные по всей стране ИВАН-ГОРОДЫ. Тут обычно, порывшись в документах, находишь Ивана – человека, с которым название связано. ИВАН-ГОРОД под Нарвой, скажем, крепость, заложенная в 1492 году, в великое княжение Ивана III, Васильевича…

Но ведь это конец XV века! А кто и когда назвал Иван-озеро?

Какой же вывод? Нет на картах человеческих имен? Ни Иванов, ни Марий?

МИСТЕРЫ, СУДАРИ, ГОСПОДА…

Ну как нет? Вывод опрометчивый!

Беру карту Канады и вижу озеро ЧЕРЧИЛЛЬ и реку ЧЕРЧИЛЛЬ, уж это-то имя всем нам памятно. Был такой человек, очень шумно проживший жизнь.

Смотрю на Мировой океан – замечаю остров МАВРИКИЙ, так он назван в память одного из герцогов Оранских, Морица, а точнее, его “небесного патрона” – святого Мориса, Маврикия.

Еще чаще это бывает с поселениями. Город МЕЛЬБУРН – фамилия высокородного лорда. Город СИДНЕЙ – фамилия другого лорда, премьер-министра Англии в конце XVIII века…

Погодите, а у нас? Вот: город ВЛАДИМИР…

Оно и так, и не так. Во дни основания города, в начале XII века, он (по древним документам) получил имя ВОЛОДИМЕРЬ… В чем разница?

Она существенна. Владимир – существительное, Володимерь – отыменное прилагательное с суффиксом принадлежности на конце. Значило оно “Владимиров” (город). Это понятно: основан Владимир Владимиром Мономахом.

Русский язык обладает очень сложной морфологией. Наше личное имя по самому составу своему, по своей форме чаще всего резко отличается от наших же фамилий. Иван – явное имя, Иванов, Иваненко, Ивановский – фамилии.

У других народов может быть и не так. Был Георг Вашингтон, первый президент США. Вашингтон – тут фамилия. Был Вашингтон Ирвинг – знаменитый английский писатель. Здесь Вашингтон – имя. Есть город ВАШИНГТОН, столица США. Увидев на листе бумаги написанное отдельно слово “Вашингтон”, англичанин затруднится сказать вам, что оно собою представляет.

А вы, прочтя три слова: кузнец, Кузнецов, Кузнецовка, сразу пальцем покажете – где слово, где фамилия, где название деревни, и чаще всего не ошибетесь. Вы узнаете это по типичным суффиксам имен. По их форме.

Поэтому нам труднее, чем, скажем, англичанам, беззаботно превращать, ни в чем их не изменяя, личные имена в географические и наоборот. И все же, особенно в теперешние времена, мы так иной раз поступаем.

Во дни, когда Владимир Мономах основал город на Клязьме, ему, вероятно, в голову не пришло бы назвать его просто Владимир или Володимир. Поселок, естественно, получил имя-указатель: чей городок? Володимерь, то есть Владимиров.

Века спустя форма слова изменилась. Стало уже возможно иной раз назвать место и просто так, самим именем существительным в именительном падеже.

А в наше время мы, может быть отчасти под влиянием западных, иноязычных примеров, стали с такими названиями обращаться довольно свободно. Я полагаю, вы и без меня слыхали о совершенно исключительном случае, о русском населенном пункте с человеческим именем и отчеством. Я говорю о всем известной железнодорожной станции ЕРОФЕЙ ПАВЛОВИЧ в Читинской области, на 6693-м километре от Москвы.

Загадочного ничего нет: имя дано станции и поселку при ней в честь и память славного путешественника XVIII века, казака Ерофея Павловича Хабарова, того же, чье имя носит город ХАБАРОВСК.

“Крестины” произошли на рубеже XIX и XX веков, когда строился Транссибирский железный путь. Столетием раньше подобное название навряд ли бы закрепилось, даже если и было бы дано. А теперь появились новые средства для такого насильственного закрепления. Сегодня название придумали путейцы, завтра его по приказу свыше занесли в перечень новых станций, послезавтра всюду пошли письма с этим именем на штемпелях… Потом оно появилось в газетах, замелькало на багажных накладных, в ведомственной переписке, во множестве справочников, на тысячах официальных бумаг… Как же ему было не утвердиться, даже вопреки всем привычкам и обычаям чисто русской топонимии?

И все же посмотрите: укрепилось, но – как исключение. Живет. Но образцом и типом для других географических имен так и не стало.

Есть у нас город, названный в честь путешественника Пржевальского, так он зовется ПРЖЕВАЛЬСК, а не Николай Михайлович. На карте полярного океана вы найдете остров ИСАЧЕНКО – в честь академика-микробиолога, – так ведь не Борис Лаврентьевич. У Владивостока есть поселок ПОСЬЕТ – был такой достойный памяти адмирал. Но и тут – Посьет, а не Константин Николаевич.

Как ни приятно нам это добродушное, чуть-чуть запанибратское имя станции, оно осталось единственным на всей карте нашей страны топонимическим курьезом. Редкостью.

А вот простые отфамильные названия распространились после Октября достаточно широко. Город КАЛИНИН, город КИРОВ, город КУЙБЫШЕВ…

Иногда в прессе поднимается спор: резонно ли вливать новое вино в старые мехи – города и веси, возникшие в XII, XIII, XIV веках, заново называть именами героев века XX?

Я думаю, спор неразумен по поводу всего того, что уже было сделано в первые десятилетия после революции. В топонимике есть свое право давности: имя, прожившее полвека, вполне приравнивается в сознании народа к тому, которое существует пять веков. Еще раз распереименовывать такие города и села явно недопустимо.

А вот в дальнейшем со всяческими переименованиями следовало бы поступать как можно деликатнее и осторожнее.

Менять названия мест можно только в исключительных случаях, если точно установлено, что старое имя, так сказать, общественно-равнодушно, что с ним не связано никаких прочих исторических памяток, что оно невыразительно, плоско, незначимо. Мы столько закладываем и строим новых городов, поселков, станций, их вполне хватит для сотен воистину созвучных нашей эпохе новых горделивых имен.

Во-вторых, нельзя забывать вот чего. Создавать на карте страны топонимические мемориальные доски можно только в тех случаях, когда речь идет о людях поистине всенародной и вечной славы, о великих людях и великих событиях.

Когда народ твердо знает, что, сколько бы ни прошло десятилетий и столетий, имя этого человека будет по-прежнему восприниматься с тем же благоговением и восторгом, с каким воспринимает его сам народ сейчас, – он охотно врежет его в великую мраморную доску географической карты, придав его городу, столице, площади, проезду.

Любой новорожденный город можно сегодня назвать именем Юрия Гагарина, на всей земле не найдется ни одного несогласного. Еще бы: можно поручиться – сколько бы ни прошло веков, имя его не изгладится из памяти человечества, как не изглаживаются из нее имена Колумба, Галилея, Ньютона. Нет, собственно, даже надобности закреплять его в топониме: оно сохранится и без того, само по себе. Но потому-то и приличествует ему остаться и на карте.

Ошибается тот, кто думает, что славу человека можно искусственно законсервировать топонимическим путем. Она не померкнет в имени места лишь тогда, когда и без него пребудет нетленной.

Помните стихотворение Бунина:


Курган разрыт. В тяжелом саркофаге
Он спит, как страж. Железный меч в руке.
Поют над ним узорной вязью саги,
Беззвучные, на звучном языке.

Но лик сокрыт – опущено забрало.
Но плащ истлел на ржавленной броне.
Был воин, вождь, но имя Смерть украла
И унесла на черном скакуне.

Такие безымянные останки славы печальны. И все же, на мой взгляд, еще грустнее, когда натыкаешься на памятник, сохранивший только одно имя, но утративший самую душу свою – воспоминание о личности.

В 1944 году в Бухаресте мне довелось побывать на ШОССЕ КИСЕЛЕФФ, довольно красивой улице. Название заинтриговало меня: русское имя в Румынии! Но никто из румын не смог объяснить мне, кем он был, увековеченный в топониме человек. “Какой-то генерал, кажется…” – отвечали мне.

Потом я дознался. Да, был такой николаевский генерал, граф, министр, Павел Дмитриевич Киселев. Он заслужил себе уважение не только дома, но и в полуосвобожденных тогда от турок Молдавии и Валахии. И в его честь была наречена широкая улица от площади Виктории до улицы Поповича.

Горькое чувство шевельнулось во мне, когда я стоял там под зелеными акациями. Смерти в данном случае не удалось “украсть имя”. Но всю остальную память о человеке она “унесла на черном скакуне”. А почему? С топонимической памятью шутки плохи: она по-своему мстит тому, кто ее недостоин…

Я отвлекся. Мне сейчас придется вернуться к очень важному разделу в топонимике любой страны и народа и как бы вопреки сказанному поговорить как раз об отыменных названиях мест.

ИВАНОВКИ И ПЕТРОВКИ

Маленькое предупреждение. Составитель известного Этимологического словаря русского языка А. Преображенский, приводя в своем словаре примеры на употребление какого-либо слова в народе, застенчиво оговаривался:

“…Считаю своим долгом объяснить, что, м.б., слишком часто пользуюсь говором села Заулье Севского уезда Орловской губернии, где я родился и провел детство; надеюсь, снисходительный читатель простит мне это невольное пристрастие”.

Столь милое проявление скромности крупного филолога позволяет и мне надеяться на такое же снисхождение. Я уже ссылался, и впредь не однажды сошлюсь, на топонимию крошечного, но очень мне дорогого клочка русской земли – бывшей Михайловской волости Великолуцкого уезда Псковской губернии.

Там, в чудесных древле обжитых местах, я жил в детстве и юности. Там каждое озерко-глушанек, каждая деревнюшка знакомы и памятны мне куда больше, чем свои пять пальцев (не знаю, как вы, а я эти “мои пальцы” представляю себе довольно смутно!). Ничего странного, что их имена приходят мне на ум, как только я начинаю размышлять о топонимике.

Да я в этом и не вижу ничего предосудительного. Многие свойства морской воды проявляются в любой ее пригоршне, где бы вы пригоршню ни зачерпнули. И в нашем вопросе существуют закономерности, которые можно наблюсти одинаково на Псковщине и под Ярославлем, возле Смоленска или в Подмосковье. Я не сказал – все свойства: некоторые. Я не сказал – в любом месте: почти в любом.

Мысленно я беру циркуль и втыкаю острие в ту точку Псковской губернии, которая в первой четверти века была сельцом и именовалась ЩУКИНО. Растворив циркуль на пять верст, я описываю им окружность и получаю круг площадью около 80 квадратных верст (90 квадратных километров). Я вспоминаю названия селений, разбросанных по этому кругу. Мне приходят на память тридцать четыре имени, может быть одно или два я и запамятовал за полвека. Вот они:

МИХАЙЛОВ ПОГОСТ +

ПАШКОВО +

ЮДКИНО +

УЛЬЯНЦЕВО +

ЩУКИНО – +

ПЕТРЕШКИНО +

КОПАЧЕВО +

МИКУЛИНО +

МИШКОВО – +

МАРКОВО +

ЯКОЛЫДЕВО +

КРЕСЛОВО –

МИНИНО +

СИВЦЕВО – +

АЛЕКСАНДРОВО +

ЛИПОВИЦЫ –

ТОКАРЁВО – +

Б. АНТИПОВО +

УТЕХИНО –

М. АНТИПОВО +

ЛИТВИНОВО – +

АНДРОШКОВО +

ПРОКОПИНО +

ИСАКОВО +

ГОРА –

КОСЬКОВО +

СТАРОСТИНО – +

ПЫПЛИНО – +

ЖУКОВО – +

ИВАНЬКОВО +

ДАНИЛОВО +

СУББОТКИНО +

ВАСИЛЁВО +

КАРМАНОВО +

Я пометил все имена различными значками.

Крестиками обозначены те из них, которые явно и несомненно произведены из самых обычных, “календарных” православных имен.

Минусы стоят у тех топонимов, относительно которых ясно, что они ни с каким человеческим именем не связаны. Это имена описательные, они указывают на тот или другой внешний признак называемого. ГОРА – звалось помещичье имение, расположенное на возвышенном плоскогорье. ЛИПОВИЦЫ, наверное, когда-то славились липовыми зарослями вокруг или отдельными могучими деревьями на крестьянских усадьбах, в мои дни ничего такого уже нельзя было там увидеть. УТЕХИНОМ мог назвать свою деревню ее чувствительный владелец, помещик крепостных времен. Такие сентиментальные имена были когда-то в моде, вспомним хотя бы ОТРАДНОЕ, владение Ростовых в “Войне и мире”.

Есть еще значок – и крестик и минус. Им обозначены сразу два типа имен: образованные не из церковного, православного имени человека, но либо из его бытового прозвища, либо же из того, что в древности называлось у нас “мирским” именем, – таких имен из старых документов известны сотни и тысячи. Это один тип. Второй – названия, заключающие в себе определение профессии человека.

Привести примеры?

Ну, вот деревня ПЫПЛИНО. Название значит: “Принадлежащее Пыпле”. Странное слово, но в словаре Даля, настольной книге любого топонимиста, зарегистрирован глагол “пыплить”; значит он – копаться, медлить. Следовательно, пыпля – медлитель, копун; кое-где слово это понимается и как “лентяй”. Вот какому человеку обязана деревушка своим названием.

Поле к полю с Пыплином – “супольно” с ним – располагалась деревня ЖУКОВО. Несомненно, она была названа так не по жукам, которые там-де изобиловали, а потому, что ее основателем или первожителем был какой-нибудь чернявый землепашец, прозвищем Жук, облюбовавший себе место над небольшим рыбным озерком.

Не исключено, что таково было его старинное мирское имя. Почему я так уверен в этом? Да потому хотя бы, что русский человек, когда речь идет о букашках, не назовет место, ими богатое, Жуковом. Он скажет – ЖУЧИНОЕ, ЖУЧЬЕ… Может быть (редко) – ЖУКОВО.

Я не поручусь, но название КАРМАНОВО, вполне возможно, надо понимать как “принадлежащее Карману”. Был в Москве великий князь Калита (денежный мешок), почему бы не быть на великолуцкой земле зажиточному мужику Карману?

И ЛИТВИНОВО навряд ли обязано своим именем человеку из Литвы. В Псковской губернии до революции было принято словами “литва”, “литвин” клеймить озорников-мальчишек за их несносные шалости; бранные слова эти явно остались еще от времен литовских войн. По-видимому, один из таких шалопаев до того закрепил за собою сердитую кличку, что и будучи взрослым все слыл литвином, даже когда осел над каменистой бурливой рекой Локней и основал тут свой новый починок Литвиново…

Таких топонимов, как видите, не так уж мало, а считать отыменными одни только связанные с церковными святцами названия было бы совершенно неправильно.

Теперь – ТОКАРЕВО. Легко поверить, что в нем некогда обитал известный в округе токарь, возможно – “прялочник”… КОПАЧЕВО?.. “Копач” у Даля – “работник с заступом или мотыгою”; например, специалист-канавщик: их было немало в дореволюционной деревне. Но, с другой стороны, по тому же Далю, слово “копач” может значить и просто “лопата”, и даже “кабаний клык”. Поди теперь выясни, какое значение спрятано в названии псковской деревеньки! СТАРОСТИНО: здесь даже и доказательств подбирать не надо, имя само раскрывает свое происхождение.

Строго говоря, конечно, название профессии – не личное имя и даже не прозвище. Но вот как раз в деревне ЯКОЛЫДЕВО мне вспоминается одна женщина, прирабатывавшая печением из гороховой муки серо-зеленых пряников на патоке. В 1912 году никто не знал ее по имени, говорили: “Да Прянишница якольцевская!” Даже ее дочек звали “Прянишны девки”. Имя нарицательное на лету превращалось в имя собственное, и впоследствии из него очень просто мог бы возникнуть топоним. Фамилией-то Прянишниковы мир полон, почему бы и топониму не стать?

Вернемся теперь к тому, что у меня помечено крестиком. Смотрите: из 34 названий 21 возникло из всем известных, церковью признанных русских имен: МИХАЙЛОВ ПОГОСТ так или иначе (как – вопрос особый) связан был с неким МИХАИЛОМ; в ЮДКИНЕ когда-то жил и чем-то прославился некто Юдка (то есть Иуда; можно поручиться, что он был не дворянин: тот бы остался Иудой или, в крайности, стал Иудушкой). МИНИНО родилось из имени Мина, оно когда-то фигурировало и как мужское и как женское; ПРОКОПИНО – из Прокоп, Прокофий, АНДРОШКОВО – от Андроник, Андрошко… Порой не совсем просто подобрать к названию места подходящее имя, но это потому, что мы плохо знаем сложную систему народных и древних уменьшительных от календарных имен.

Я уверен, что название КОСЬКОВО связано с мужским фамильярным именем Костько, Константин, что в деревне СУББОТКИНО жил некогда человек с именем Субботка: в старых грамотах упоминается немало мужчин Суббот.

Процент отыменных названий получается равным 60, а если считать с прозвищами и мирскими именами, так и 85. На остальные названия остается небольшая доля, да и то еще не всегда можно точно сказать, что имя тут ни при чем.

Вон слово “кресло” у Даля имеет кроме привычного нам еще пять специальных значений: и “люлька для подъема на стену штукатуров”, и “рубка на палубе баржи”, и “две слеги с поперечиной на телеге или санях”, и какие-то “пяла, на которых свежуют убитую скотину”. Как знать, не могло ли от одного из них образоваться прозвище “Кресло” и не от прозвища ли пошел топоним КРЕСЛОВО?

Но, может быть, я придаю слишком большое значение частному случаю: в моем родном месте так, в других иначе?

На то не похоже! Историк С. Веселовский, например, изучая топонимику междуречья Оки и Волги, установил, что больше половины тамошних названий населенных мест происходят от личных имен их стародавних обитателей. Он доказывает, что к этой категории следует отнести немалое число имен мест, которые на поверхностный взгляд кажутся не имеющими ничего общего ни с человеческим именем, ни с прозвищем. Кто бы, не посвященный в тайны исторических архивов, мог сразу заподозрить, что названия подмосковных сел ПУШКИНО, ТУШИНО, ПОДУШКИНО, КРЮКОВО связаны с именами их владельцев: Григория Пушки Морхинина, Туши Квашнина, Крюка Скородумова, купца Подушки?

Добавляет кое-что топонимист А. Попов. Он обнаруживает такие сложные случаи отыменности, которые вообще заставляют призадуматься: оказывается, иной раз вскрыть личное имя в названии деревни или поселка можно только потому, что деревня называется одновременно на двух языках. Так, например, в Карелин есть селения, которые карелы именуют ТОПОЙ-НИЕМИ, ПИРИДОЙ-НИЕМИ. Что они значат, нельзя понять ни из карельского, ни из русского языка. И только потому, что те же деревни русские соседи называют СТЕПАНОВ, СПИРИДОНОВ НАВОЛОК, дело проясняется. Так, Топой, Пиридой в карельском произношении зазвучали чуждые финнам русские имена Степан и Спиридон…

Очевидно, отыменные топонимы – закономерность.

ГОРЫ И ДОЛЫ

То, о чем я до сих пор говорил, касалось лишь одной, сравнительно небольшой, хотя и важнейшей, части предметов топонимического называния: того, что среди безграничной природы создано человеком.

Естественно, что деревни, поселки, города большие и малые, по крайней мере в значительной части своей, носят людские имена.

Но достаточно хотя бы раз пролететь на самолете незначительное расстояние над нашей страной (нашей в особенности!), и вы выходите из машины пораженный: в безграничном море созданного природой сотворенное человеком, при всей грандиозности масштабов нашего века, совершенно теряется.

На тысячи километров тянутся нескончаемые леса. На сотни – дикие горные кряжи. На сотни и сотни – необитаемые пространства пустынь. И людское на фоне природного начинает вам представляться чем-то вроде слабеньких слоев лишайника, кое-где прилепившегося к поверхности гигантского горного кряжа.

Но хотя в природе еще много необжитого, нетронутого, неиспользованного, – неназванного в ней же несколько меньше. В том числе не названного человечьими именами.

А в то же время стоит только от имен населенных пунктов обратиться к названиям урочищ – гор, утесов, рек, озер, болотистых пространств, – как топонимическая картина резко меняется.

Позволю себе вернуться к тому же названному мною девяностокилометровому кругу великолуцкой земли. Разумеется, мне помнится, в нем несравненно меньше имен, относящихся к природным объектам, нежели тех, которые даны селениям. И тем не менее ясно: тут соотношение разрядов будет совсем другим. Чтобы припомнить и для этих предметов “человеческое имя”, приходится отчаянно напрягать память. Зато названий иных типов сколько угодно.

Вот река ЛОКНЯ. Вот ее приток, речка ДРЕГОШЬ… Озерко ГЛУШАНЁК, маленькое окошко чистой воды среди зыбкого мохового болота. Горка МОЛОТОВКА. Обширное пустое полевое пространство вдоль старого большака – КОРМЫ…

Некоторые из названий очень легко раскрывают свой смысл и свои связи с другими словами. Глушаньками на Псковщине вообще называются все глубокие, расположенные среди трясин озера-окна, остатки зарастающих некогда более значительных водоемов. Данный глушанек как бы только-только превратил свое нарицательное наименование в имя собственное. Говорят: “Поправей Якольцева – озерко Сорокинское; полевей – другое, малое, Глушанек…” – уже не слово, а имя.

Широкое полевое раздолье Кормы называлось так потому, что тут лет сто назад, когда по большим дорогам страны в столицу гоняли гоном гурты скота, были отведены участки для отдыха и подкормки стад. Унавоженные проходившими животными земли еще в двадцатых годах нашего столетия отличались особым плодородием. Болото ТРОСТА для прилегающих деревень имя собственное, соседняя трясина носит название КЛЮКОВНИКИ. Но в других местах вы можете услышать, как тем же словом “троста” вам назовут любую густую мелкую заросль по влажному месту, болотную чащу, состоящую из черной ольхи, различных лоз, камыша, тростника, осоки и тому подобных растений. Там “троста” выступает в качестве имени нарицательного. То же и с “клюковниками”…

Рядом вам попадутся наименования, раскрыть которые нелегко, может быть, даже и невозможно. Нет смысла сейчас заниматься ими: в книге мы будем иметь случай поговорить о подобных казусах вдосталь. Приведу для ясности лишь один пример.

Река ЛОКНЯ, приток Ловати, – откуда взялось это имя?

Были попытки объяснить его при помощи финских языков, тем более что для целого ряда речных названий (река ЛОКСА в Эстонии, река ЛОКЧИМ в Коми АССР) такое объяснение является, по-видимому, единственным. Имя реки ЛУГИ, текущей в этом же озерном крае страны, М. Фасмер толкует как связанное с финским “лаукааниоки” – лососья река. Но Лаукаан и Локня тоже дают достаточно тесные созвучия. Беда в том, что созвучие, увы, далеко не всегда свидетельствует о родстве слов.

Были сделаны предположения о связи нашего названия с литовским языком. Польский языковед К. Буга допускал тут общее с литовским “лукна” – болотистое место. Тоже ведь звучит убедительно: Локня в нижнем течении и на самом деле болотистая (в верхнем – быстрая и каменистая, форелевая) река.

Но тут ввязывается в дело одно обстоятельство. Псковская Локня не единственная в нашей стране носит такое имя. Есть, по сообщению О. Стрижака, несколько рек – его носительниц – на Украине. ЛОКНЯ – приток реки Сулы, воспетой в “Слове о полку Игореве”, – течет в Харьковской области.

Так далеко на юг финские влияния никогда не могли простираться. Трудно допустить тут и литовское воздействие, хотя оно и более вероятно.

Поэтому ряд ученых (в том числе и О. Стрижак) пытается найти чисто славянское объяснение гидрониму. Стрижак связывает его со старославянским “локы” – дождь, с сербскохорватским “локва” – лужа, болото, и это кажется соблазнительным, раз там, на юге, текут несколько Локонь.

Однако названий близких достаточно и в моих родных местах: сама Локня вытекает из озера ЛОКНО, ЛОКНОВО, ЛОКНОВАТО – так по-разному значится оно в разных картах. Есть в тех же местах и меньшая речка, ЛОКНИЦА. И пока что приходится сказать, что решительно убедительного, бесповоротного ответа на вопрос: “Что значит и откуда взялось это имя?” – дать нельзя.

Вы разочарованы? Должен предупредить заранее: таким случаям в топонимике счета нет, и, вероятно, гораздо чаще серьезный топонимист может ответить вопрошающему любителю “не знаю”, нежели открыть тайну географического имени.

Так или иначе, приведенные мною только что имена не выражают никакого отношения места к человеку, не говорят об их принадлежности или связях с ним. Они построены по большей части на тех приметах и признаках, которые люди разглядели в самих называемых предметах.

По большей части не значит – всегда. Можно указать немало таких названий урочищ, в которых участвует и имя человека. Случается, чаще всего в новых, недавно родившихся топонимах, оно лежит на поверхности, видно простым глазом: ПОПОВА ГОРА, ПУСТОШЬ СТЕПАНЦЕВО, ТИМОШКИН РОДНИК. В именах давно сложившихся оно иной раз бывает как бы спрятано от невооруженного ока, может быть высвечено только рентгеном научного анализа. Заподозрите ли вы в имени пустоши СТЕХНОВО (она числилась при том имении Гора в Псковской области, которое я упоминал), что оно означает “пустошь Степаново”? А ведь Стехно – старинное уменьшительное от Степан.

Во всем этом удивительного и неожиданного нет. Чем дальше шла человеческая история, чем больше развивались цивилизации, чем решительнее люди врывались в природу, тем уверенней и каждый отдельный человек начинал признавать ее части своими. На никому не принадлежавшие еще недавно овражки, луговины, лесные поляны все шире и шире распространялось право собственности. “Государыня пустыня” превращалась в сложную чересполосицу моих и твоих, наших и ваших, его и их частных владений. Урочища превращались в угодья. И тот, кто первый садился на этот “запрокид”, на тот пустой “водобег”, на холмы и долы, у озер и рек, либо прикреплял к ним свое собственное имя (не всегда он сам, нередко соседи-поселенцы), либо же самовластно и самочинно окрещивал их любым ему понравившимся названием.

“Се яз, Крысалко Щукин сын Попов, вдал в дар деверю сестры моея Ивашке Дергунову пустоши мои и покосы и орамые земли по речке по ГРИДИЦЕ и по НАСВЕ, от ПЕТИНОИ ГОРЫ по праву берегу вверх до великого камня; под тем камнем в земле на три четверти уголье и береста и кирпич битый закапаны. И от того камня по ручью по ЗВЯГИНЦУ до горелой сосны, и через враг на БАРСУЧЬИ ЯМЫ и дале по живому урочищу, покуда топор ходил и коса ходила. И вдал я ему те пустоши со всем, что к ним потягло, и с путики, и с перевеслища, и с рыбьи ловли, и с бобровые гоны…”

Мир, вчера еще дикий, чрезвычайно просто и незаметно превращается в мир человеческий.

“…Я спросил у (Юры) Неверина, как следует называть место, где мы находимся.

– ЮРИН ТОЧОК, – ответил он, а потом, заметив мой недоверчивый взгляд, добавил: – Ну да! А чему вы удивляетесь? В прошлом году это место никак не называлось, было просто безымянным урочищем. А нынче, когда сделали для меня вот этот балаган, стали называть его „ЮРИНЫМ БАЛАГАНОМ‹. Но дело-то ведь не в балагане, а в тетеревином точке, ради которого я здесь и поселился. Вот и появилась эта новая точка на карте – Юрин Точок.

Александр Васильевич усмехнулся:

– Вот ведь как география-то делается!”

…Да, в малых масштабах если не география, то топонимия, сложная система географических названий, может делаться и так, как в приведенном мною отрывке из книги Гер. Успенского “По заповедным дебрям”.

Надо сказать, что пересказанная сценка имеет продолжение:

“Александр Васильевич… спросил меня:

– А знаете, почему эта вот балка называется „ТОРГОВОЙ‹?

– Разумеется, не знаю.

– Да потому, что лет сорок назад тут один черкес своего коня кому-то продал…”

Бывает и так вот. Хотя в само имя Торговая уже включено нечто от человека, тут больше все же от признака, заложенного в истории самого объекта.

В. Арсеньев поведал миру о дальневосточной долине, носящей название СТЕКЛЯННАЯ ПАДЬ. Она получила его не потому, что какой-нибудь катаклизм превратил ее склоны в вулканическое стекло, не по цвету и структуре почвы, а потому, что много лет назад в совершенно глухом тогда месте Приморья какой-то лесник, счастливчик и хитроумец, вставил в окошечко своей фанзы вместо рыбьего пузыря или слюды, которые красовались во всех соседних избушках охотников и сборщиков женьшеня, где-то им случайно подобранный осколок стекла.

В тех диких местах стекло было невиданной роскошью и так поразило воображение соседей, что глухому таежному распадку было ими придано и сохранилось на долгие годы гордое имя Падь Стеклянная.

Опять-таки: стекло принес сюда человек, но оно для окружающих оказалось важнее самого добытчика. Рядом лежащие долинки назывались: ДОЛИНА БОЛЬШОЙ СКАЛЫ, ТОПОЛЕВАЯ ДОЛИНА, ДОЛИНА СЕМЬИ СЯО (все эти имена звучали там тогда по-китайски), а вот эта так и осталась Стеклянной Падью. По самому поразительному своему признаку – стеклышку в ладонь величиной.

ЧТО ЖЕ ИНТЕРЕСНЕЕ?

Мы с вами столкнулись с двумя различными и довольно резко обособленными группами топонимов. Одну составляют те, внутрь которых человек как бы закладывает сжатое, лаконичное, иногда очень яркое, иной раз сухое и просто формальное описание признаков того места, которое он называет. Другую – топонимы принадлежности.

Среди последних обозначился весьма пространный разряд таких, которые прямо и бесхитростно построены на всем известных человеческих именах, иногда личных, иногда родовых, фамильных. Город, село, деревня такого-то.

Город ИВАНОВО. Село ПЕТРОВСКОЕ. Деревня ДУНИНА. Деревня ПАВЛОВКА. Город ПАВЛОВ ПОСАД. Поселки ГРИГОРЬЕВКА и ГРИГОРЬЕВО, ЕРМАКОВО и ЕРМИЛОВКА, деревня ОВЕРЯТА и СТЕПАНЯТА, а тут же рядом АВЕРКИЕВО и СТЕПАНОВО…

Вы проглядели перечень и, вполне возможно, подумали: “Это топонимика? А что же тут интересного? Какими неожиданностями, секретами, тайнами, загадками могут похвастать вот такие – проще простых – названия? Вероятно, их ученые просто отбрасывают: рассуждать в связи с ними нечего, все ясно и так!”

Вы ошибаетесь. Ошибаетесь, как те давние любители археологии, которые полагали, что раскопки нужны, чтобы извлекать из земли только золотые сосуды, прекрасные статуи прошлых веков, всевозможные драгоценности и редкости. Современный археолог куда больше интересуется самыми простыми, невзрачными следами давно ушедшей жизни.

Он ценит и предметы искусства, сохраненные землей, и золото, и серебро, и мраморные скульптуры.

Но для него куда важнее находимые там черепки битой глиняной посуды, обломки охотничьих снарядов, следы допотопных кострищ, ржавые гвоздики и сорокатысячелетней древности костяные рыболовные крючки. Именно их множество, их массовая совокупность позволяют ему восстановить картину бесконечно далекого человеческого прошлого. И он жадно разыскивает все эти “обыкновенности”, чтобы, изучив их, сделать из своего анализа выводы, часто совершенно необычные.

Так и тут.

Среди отыменных топонимов России встречаются такие, которые построены при помощи суффиксов принадлежности “ – ов”, “ – ев”, “ – ин”. Их очень много в северной части страны. Вернитесь к моему перечню великолуцких названий, они почти сплошь будут такими. Взгляните на карты других северных наших областей, ну хоть Ярославской: АРЕФИНО, КЛАДОВО, ВАРТАКОВО, ДАНИЛОВ, АБРАМОВО, ЧИРКОВО, ПЕРШИНО, ТУТАЕВ. Сплошные “ – ов”, “ – ев”, “ – ин”…

А теперь перенесите взор на более южные места, положим, на Херсонскую область: КОЧУБЕЕВКА, АЛЕКСАНДРОВКА, НОВОДМИТРИЕВКА, БЕЛЯЕВКА, ГАВРИЛОВКА, СЕРГЕЕВКА, ЕКАТЕРИНОВКА… Как по заказу! Лишь кое-где попадаются отдельные “ – ов” и “ – ев”: ЛЬВОВ, ХРУЩЕВО, ДАВЫДОВ БРОД…

Неопытному глазу и слуху это ничего не скажет. Но не так смотрят на это явление ученые. Известный топонимист В. Никонов, например, исследовал распределение названных мною суффиксов по областям СССР и обнаружил, что если в Ивановской области на 49 процентов названий с “ – ов” приходится только 7 процентов имен на “ – ка”, то в районах Тульской области соотношение обратное: на “ – ов” – процентов, а на “ – ка” – 36,5 процента. Так и в других местах. Чистая случайность, слепая причуда населения, которая ни о чем не говорит?

В. Никонов нанес свои данные на карту страны и увидел, что царство “ – ов” от царства “ – ка” отделяет четкая граница. Она проходит примерно от Брянска через Тулу и Арзамас к устью Камы. Почему именно так?

Да потому, что тут когда-то пролегал государственный рубеж Московского царства XVI века. К северу лежали старые обжитые земли, и города и веси их носили старинные привычные названия… На “ – ов”, на “ – ин”… Но именно в том веке в языке внезапно одержал победу новомодный суффикс для топонимов, это самое “ – ка”. На старых пространствах он мог овладеть лишь небольшим числом названий новых поселений. А к югу от границы расселился свободно и широко, почти нацело вытеснив своих соперников.

И теперь историк, желая уточнить древние пределы московских территорий, внимательно приглядится к названиям мест: старинные “чертежи” – карты не дают малых изгибов границ, топонимы могут исправить и дополнить их.

Встречаются отыменные названия и с более резкими и причудливыми на наш слух суффиксами. На Урале в дни войны я не без удивления обнаружил немало деревушек, имена которых оканчивались на “ – ата”, “ – ята” (например, ОВЕРЯТА в Шабуническом районе возле Перми). Можно было легко понять их значение: оверята – дети, потомки Оверки, родоначальника по имени Аверкий. Таких имен на востоке европейской части РСФСР много. Чем западнее, тем их меньше, и за меридиан Москвы они уж совершенно не переходят. Но вот в Ивановской области, в бассейне речки с непонятным названием ЛАНДЕХ, обнаруживается вдруг небольшой кружок, где они просто пестрят. Их тут бок о бок около трех десятков: ФИЛЯТА, СТЕПАНЯТА, ОВЕРЯТА, еще и еще…

Если в Иране ботаники обнаружили рощицу эльдарской сосны, которая во всем мире дико растет только на Эльдарском плоскогорье, на границе Грузии и Азербайджана, они не думают, что сосна переселилась за тысячи километров чудом. Они знают: ее туда занесли люди.

Так и здесь: может быть, названия на “ – ата”, “ – ята” в Ивановскую область занесли из Заволжья и Приуралья люди, переселившиеся сюда. А возможно, место имел прямо противоположный ход событий, и типичные ивановские “ – ата”, “ – ята” постепенно были разнесены далеко на восток с берегов тихоструйного Ландеха. Дело историков выяснить, что это было за переселение, как и когда попали либо на Ландех из Заволжья, либо в Заволжье из нынешней Ивановской области странные топонимические чужаки.

Так или иначе топонимисты подали “сигнал”. Расшифровать его падает на долю представителей смежных наук.

Можно было бы приводить здесь множество таких же примеров и наших, отечественных, и зарубежных. К сожалению, у меня нет для этого ни места, ни времени…

ВЛАСТНЫЕ, СВЯТЫЕ, БОГАТЫЕ…

В древности люди рассуждали просто и логично. Человек основал город или первый поселился на месте будущей деревни. Как же и назвать этот город и эту деревню, если не его именем? Надо их отличить от других…

Мало-помалу на место “отличения” пришло и хвастовство властных людей. Вероятно, Владимир Мономах, назвавший город на окраине государства ВОЛОДИМЕРЬ, не просто хотел отличить его от других, но имел уже в виду и прославить свое имя. Я бы не стал клеймить его: людям всегда свойственно честолюбие, а уж в те времена оно было общим качеством властителей. Земли известного тогда мира покрылись названиями, назначением которых было напомнить об их силе, мощи, победах, мудрости. ЯРОСЛАВЛЬ – город Ярослава, ИЗЯСЛАВЛЬ – крепостца, построенная Владимиром Киевским для Изяслава и Рогнеды, МСТИСЛАВЛЬ, окрещенный в честь одного из князей Мстиславов.

Еще больше их было в античном мире, многие из них сохранились, нередко претерпев сложные изменения в звуках своих имен, и до наших дней. ГРЕНОБЛЬ – город императора Грациана, ГРАЦИАНОПОЛИС; ОРЛЕАН, названный в честь цезаря Аурелиана. Известны многие Александровы города и города, носящие имя Юлия Цезаря. Можно добавить сюда БАРСЕЛОНУ: она названа в память о семье Барку, карфагенском роде, из которого вышли Гамилькар, Ганнибал, Гасдрубал.

Можно упомянуть ГИБРАЛТАР. Имя места образовано из арабского ДЖЕБЕЛЬ АЛЬ-ТАРИК, Тарикова гора. Тарик был полководцем арабов, впервые вторгшихся на Пиренейский полуостров. Его воины и соотечественники наименовали место счастливой высадки именем своего героя. И как ни думать теперь о подвигах завоевателей и тиранов, их топонимическое чванство приходится признать вполне естественным. Если угодно – логичным.

Но прошло несколько столетий, на Европу налег гнет средневековой фанатической религиозности. Власть церкви как бы подавила светскую власть. Человек – даже богатый, даже знатный, даже могучий – стал расцениваться как “скудельный (глиняный) сосуд”. Его земные страсти, его честолюбие, его гордость одинаково осуждались и отвергались. Все это было в глазах людей того времени “от диавола”. И стало совершенно недопустимым в кратковременном, тленном, грязном мире, управляемом свирепым и невежественным богом, оставлять какие бы то ни было следы мерзкой человеческой жизни.

Что такое сей мир? Юдоль скорби и греха. Что такое человек, даже самый богатый и властный? Горсть праха, готовая уйти в землю. И его имени придавать бессмертие?.. Нет уж!

Но люди жили. Но история шла. Сотни кораблей уходили за моря в далекие плавания, открывали – все чаще, год от года – новые острова, новые материки. Церковь не возражала против этого: золото из заморских стран лилось и в ее ковчеги. Но теперь каждый новый клочок земли, каждый новооткрытый пролив, залив, основанный в далеком море порт должны были именоваться только в честь людей, поправших иго соблазна. В честь святых. В честь самого христианского бога, являющегося в трех лицах. В память о событиях, описанных в евангелии, в библии, в житиях святых…

Карта мира полна такого рода названиями. Очень многие из них отыменны, только имена, заложенные в них, принадлежат, так сказать, не людям, а божеству.

САНКТ-ВОЛЬФГАНГ в Австрии и САНКТ-ГОТАРД в Швейцарии. САНКТ-МИХЕЛЬ в Финляндии и САНКТ-ИОГАНН в Трирском округе Пруссии – все города и местечки, озера и купальни, названные в честь святых Вольфганга, Готарда, Михаила, Иоганна. Само собой, назвав их святейшим именем, народ быстро забывал об их святости. Вы отлично знаете породу собак, выведенную в Альпах, у САНКТ-БЕРНАРДСКОГО перевала. Собак уже давно зовут сенбернарами. Пес святой Бернар – неплохо, но и не слишком благоговейно!

Но давались в свое время эти имена с глубокой верой, с трепетом, в надежде, что имя преподобного заступника принесет счастье тому, кто будет жить под его эгидой.

“Санкт”, “санто”, “сан”, “сен” – в зависимости от языка и нации – составные части имен, означающие “святой”, расползлись по всем картам мира.

Особенно усердствовали в таком географическом прославлении святых католики, и самые фанатичные среди них – испанцы и португальцы.

Они просто запорошили карту мира своими благоговейными топо – и гидронимами. Я раскрываю старый “Брокгауз – Ефрон” на 369-й странице 56-го полутома. И начинается!

САН-АМБРОЗИО и САН-ФЕЛИКС – группа островков у побережья Чили. САН-АНДРЕС ДЕ ПАЛО-МАР – город в Каталонии. САН-ГЕРМАН – город на Порто-Рико. САН-ДИЕГО ДЕ ЛОС БАНЬОС – курорт на Кубе. САН-КРИСТОБАЛЬ ДЕ ЛОС ЛЬЯНОС – город в Мексике. САН-МИГУЭЛЬ ДЕ САЛЬТА – Аргентина. САН-ПАОЛО, САН-ФЕЛИПЕ, САН-ФЕРНАНДО, САН-ФРАНЦИСКО – в Бразилии. Бесчисленное множество коленопреклоненных восторженных имен.

САНТ-ЯГО – река, приток Амазонки. САНТ-ЯГО – город на Сан-Доминго. САНТ-ЯГО – город на реке САНТ-ЯГО на Кубе. САНТ-ЯГО ДЕ ЧИЛИ. САНТ-ЯГО ДЕЛЬ ЭСТЕРО в Аргентине… {5} Всюду и везде, куда доходили свирепые конкистадоры, куда доплывали каравеллы и галеоты жадных пиренейских мореплавателей, они благословляли новые берега именами своего обожаемого святого Иакова, святого Иосифа (Сан-Хосе), и уж всего больше небесной владычицы, девы Марии.

Испанцы испанцами, но и в других христианских странах шла, пусть несколько менее барабанно, та же полоса.

И у нас на Руси довольно скоро начали исчезать именные, “мемориальные” наименования. Стали заменяться церковными, праздничными. АРХАНГЕЛЬСК – по собору святого Михаила Архангела. Бесчисленные НИКОЛЫ и НИКОЛЬСКИ, ТРОИЦЫ и ТРОИЦКИ в течение долгих времен ложились на карту страны и на само лицо ее. Правда, в православной Руси это никогда не разрасталось ни до такой множественности, ни до такой католической суесловной пышности.

Еще в XVIII веке этот способ наименования был “на полном ходу”. Вице-адмирал Питер Бредель, главнокомандующий Донской флотилией, докладывал в 1737 году Адмиралтейству, что в Азовском море он обнаружил косу, и “так как той косы на карте не положено, так и противу того места на карте ничего не подписано, а я обошел ее в день св. Виссариона, и я назвал ее тем именем КОСА ВИССАРИОНА”. Рядом “паки началась коса… а я шел подле оной сего ж месяца в 7-го числа, в день св. Федота, и назвал ее ФЕДОТОВА КОСА”.

Нетрудно установить, что “крестины” происходили 6 и 7 июня 1737 года. А вот тому, кто теперь видит перед собой эти косы, но не имеет под руками докладов мужественного адмирала, нелегко догадаться, что они наименованы в честь святых, а не в память о местных жителях, рыбаках или земледельцах.

Такое украшательство и такое “богомоление” значительно меньше касались топонимики малой, названий деревень, починков, небольших селений, хуторков. Тут по-прежнему возникали и забывались, рождались и навеки оставались названия, связанные с личными именами простых людей, основателей и первожителей поселков. Правда, теперь, читая карту, не каждый и не так-то просто может заметить все подобные названия.

Подите узнайте в названии РАДОНЕЖ (под Москвой у Загорска; имя принадлежало древнему поселению и осталось нам едва ли не только в прозвище Сергия Радонежского, церковного и государственного деятеля XIV века), – узнайте в нем старорусское имя Радонег, его притяжательную форму. А если узнаете, не заподозрите ли вы, что и имя города ВОРОНЕЖ могло быть связано с неизвестным нам аналогичным древним личным именем Воронег? Догадайтесь сразу, что РОСТОВ – город Роста, Ростислава; что ОСТАШКОВ принадлежал или был местом жительства некоего Остатка – Евстахия; что имя сельца БЕРНОВО в Калининской области, в котором жили Вульфы, друзья Пушкина, а Левитан писал свой “Тихий омут”, выросло из старорусского прозвища, а может быть, и мирского имени Верно, то есть бревно. Что такое мирское имя могло быть, свидетельствуют многие похожие на него имена: Туша (от него Тушины), Пушка (Пушкины), Полено (Поленовы). Что оно существовало, доказывается записями в писцовых книгах Новоторжского уезда: там упоминается фамилия Берновы, а ведь Берново и входило в этот самый уезд.

Точно так же и на Западе под парадным слоем христианнейших наименований жил, все время обновляясь, материк мелких “притяжательных” топонимов. И когда черный туман средневековья стал, отступая, рассеиваться, старые традиции называть места не в честь бога, а в честь людей завладели человечеством.

Правда, сначала робко. Вот город САН-ФРАНЦИСКО. Река САН-ФРАНЦИСКО (даже реки, их несколько) названа, безусловно, в память о святом Франциске, кротком монахе, обращавшемся в своих гимнах то к “братцу Солнышку”, то к “сестрице Травке”… Можно думать, что и город – тоже?

Нет, отнюдь. Город Сан-Франциско получил свое название тоже в память, но сэра Френсиса Дрейка, свирепого пирата, корсара ее величества королевы Англии, разбросавшего по всему западному полушарию легенды о своих жестокостях и о зарытых в землю кладах. Френсис и есть Франциско. Сэр Дрейк не решился все-таки закрепить память о себе прямо в имени, вложенном в топоним. Он пошел обходным путем: вроде и я, вроде и не я, а мой небесный покровитель…

Даже Петр I, основывая Петербург, колебался. Не прямо и гордо Петербург, город Петра, “мой город”. САНКТ-ПЕТЕРБУРГ – город святого Петра, а значит, и мой. Так смиреннее!

Понадобились два-три столетия, чтобы церемонии были отброшены. Многое изменилось. Место личного имени в быту цивилизованных народов заняла фамилия. Имя, как главный отличительный признак, осталось только в мире коронованных особ и их ближайших родичей.

Англичане разбросали по лицу всей земли имя Виктории – так звали королеву, отличную от других только тем, что она была редкостной долгожительницей на троне. Ее сын Эдуард VII состарился в наследных принцах и успел побыть королем каких-нибудь девять лет (1901-1910), тогда как мама царствовала 64 года. Поищите на карте – вы найдете десятки связанных с ней имен (ВИКТОРИЯ – в Гонконге, ВИКТОРИЯ – в Британской Колумбии, ВИКТОРИЯ – водопад в Африке, ВИКТОРИЯ – африканское великое озеро, ВИКТОРИЯ – штат в Австралии, ВИКТОРИЯ – город на Сейшельских островах). Перед нами, разумеется, чистый образец почетного приживления человеческого имени к месту: Виктория-королева не основывала, не жила, даже не бывала во множестве этих городов.

Бывало (бывает и сейчас) и иначе. Топоним РОДЕЗИЯ образован (уже не из имени – тогда была бы СЕСИЛИЯ) из фамилии Сесиля Родса, проходимца, слуги империалистов Англии, богача, сумевшего захватить огромные области на юге Африки. Город БРАЗЗАВИЛЬ в той же Африке, так сказать, посвящен графу Саворньяну де Брацца (или де Бразза), итальянцу родом, французу по подданству, который поднес чуть ли не половину Конго Французской республике. Граф Брацца и итальянец-то был не чистокровный, скорее далматинец: в Адриатическом море есть остров БРАЧ, над славянским населением которого графы, “предки данного”, когда-то владычествовали. Оттуда они и вынесли свою фамилию, видимо славянского корня. А теперь она живет в топониме Центральной Африки.

Вот и все. Я написал эту главу со специальной целью показать читателям, как и каким образом такая простая, обыденная вещь, как топоним, построенный на “антропониме”, на имени человека, оказывается весьма интересным объектом для изучения.

Вы видели, как сама форма таких топонимов может приоткрывать перед нами факты из далекой истории человечества и народов. Вы увидели, как положение человеческого (святые – тоже люди) имени в топонимике может характеризовать большие временные периоды, ибо оно, положение, меняется от века к веку. Топонимы и гидронимы остаются нелицеприятными свидетелями того, что теперь принято называть социальной психологией разных веков и разных народов.

МЕСТО И ЧИСЛО

Когда я живу в деревне, у меня образуется примерно такой адрес:

“Ленинградская область, Лужский район, дер. Голубково, Успенскому Л. В.”.

Когда я переезжаю в город, адрес становится таким:

“Ленинград, Центр-1, Красная улица, дом 41”.

Там было: “деревня ГОЛУБКОВО”, здесь – “дом СОРОК ОДИН”.

Очевидно, слова “сорок один” можно рассматривать как своеобразный вид топонима. Они означают место, где я живу.

Можно стать на такую точку зрения, что числовое обозначение места является самым простым и самым естественным его указанием.

На Васильевском острове Ленинграда с XVIII века улицы именуются “линиями”, во всяком случае, все основные улицы его центральной части, пересекающие три поперечных проспекта.

Таких линий-улиц (строго говоря, половинок улиц: линией считается не вся улица, а только каждая из двух ее сторон; правая по ходу – четная, левая – нечетная) всего на Васильевском 32. Пять из них имеют различные собственные “определения”: БИРЖЕВАЯ ЛИНИЯ, КАДЕТСКАЯ (теперь СЪЕЗДОВСКАЯ), КОЖЕВЕННАЯ, КОСАЯ, УНИВЕРСИТЕТСКАЯ (теперь – МЕНДЕЛЕЕВСКАЯ). Двадцать семь остальных различаются только по своим номерам: ПЕРВАЯ, ВТОРАЯ, СЕДЬМАЯ, ШЕСТНАДЦАТАЯ, ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ…

Старые василеостровцы так зачастую и говорят: “Я на ВОСЬМОЙ живу”, опуская ненужное слово “линия”.

Названия улиц – топонимы? Тогда, безусловно, числительные “Первая”, “Седьмая”, “Восемнадцатая” также являются иногда самостоятельными топонимами, иногда – их составными элементами.

Можно было бы сказать – очень удобно, такие топонимы имеют немало преимуществ перед всякими другими.

Если я называю вам Лиговскую улицу, я только назвал ее и не сказал ничего больше. Если я называю Восьмую линию, вы по крайней мере знаете, что она расположена после Седьмой и перед Девятой. Это уже нечто: вы получили от меня какую-то информацию, какие-то более или менее точные сведения.

В дореволюционной Москве дома на улицах различались не номерами, а своей принадлежностью тому или другому хозяину. На конвертах писем писали так: “Петровка, дом Николаевых”, “Якиманка, дом Грищук”.

В 1888 году адрес Антона Павловича Чехова был такой: “Москва, Кудринская-Садовая, дом Корнеева”.

Разыскать по такому адресу нужного вам человека можно было лишь с помощью долгих расспросов. Почтальоны носили письма по адресатам только после того, как наизусть заучивали, где живет Корнеев, где Лидерт, где какой-нибудь Петренко или Василевский. Легко было представить, какое количество всяких ошибок возникало из-за такого положения вещей и как часто случалось, что “адресованные в Ладогу письма едут в Еривань”, как сказал А. К. Толстой.

Стоило столь примитивные “топонимы принадлежности” заменить простыми номерами домов, как дело само собой во много раз упростилось.

Вероятно, простота соблазнила и такого любителя порядка, как Петр Великий, и то ли он сам, то ли кто-то из его помощников и ревнителей его дела придал “зело удобную систИму” названий улицам Васильевского острова.

В те времена вряд ли где-либо еще в мире можно было наблюдать такую сетку арифметических топонимов. Теперь при строительстве больших городов мира они расплодились основательно.

Взглянув на план Нью-Йорка, вы увидите, что двадцатикилометровый остров Манхэттен почти во всю свою длину прорезан длиннейшими проспектами – авеню, с ПЕРВОЙ по ОДИННАДЦАТУЮ, их пересекает около сотни стрит – улиц. Есть 36-я, есть 72-я, есть 93-я стрит.

Заблудиться при такой планировке города просто немыслимо. Казалось бы, чего же лучше? Казалось бы, проще простого: именно таким способом и надо бы называть, к общему удовольствию и удобству, любые заслуживающие названия места… С самой глубокой древности!

Но вдумайтесь как следует в положение вещей. Линии Васильевского острова имело смысл называть номерами только потому, что их было много одинаковых. Все они тянулись с юга на север, все вначале были еще не застроены, изобиловали пустырями, ничем не отличались одна от другой. Нумеровать можно (и даже само собой приходит в голову) только одинаковые, если не по внешнему виду, не по существу, то хотя бы по какому-то признаку, предметы. “На первый-второй рассчитаться” приказывают солдатам лишь в строю, когда они на время перестают быть индивидами и превращаются в “бойцов”, в единицы боевых порядков.

А практическая топонимика, вернее, люди-называтели имеют дело чаще всего (и имели, особенно в древности) как раз с совершенно не похожими друг на друга предметами называния. У них еще не было такого обширного опыта, чтобы заметить, что в чем-то все ручьи и все лесные лужайки похожи друг на друга. Их, вообще говоря, можно при желании перенумеровать: первый ручей, второй ручей, седьмой, десятый… Первая лощина, семнадцатая…

Но для каждого из них, назывателей, это было нелепым. Каждый из таких ручьев имел свое, несравнимое с другими лицо. В одном ловится форель, тот изобилует раками. В текущем справа есть опасные омуты, в текущем слева – вода слишком холодна… Сообщить своим ближним качество падей и лесных островков было важнее, чем учесть их номера по порядку. Да и как можно нумеровать то, что индивидуально?

К тому же число ничего не выражает, кроме количественной меры. А глядя на горные кручи, морские бухты, бурные пороги, люди испытывали множество самых разнообразных чувств. Одни представлялись им на кого-нибудь или на что-нибудь похожими: “гора, по форме похожая на медведя”, – сходство могло или умилять, или пугать. С другими связывались чувства зависти, страха, осторожности: полянка, на дереве борть, пчелиная колода, да не моя, а деда Якима. Ходить туда надо было с опаской: за кражу чужого меда вора по древнему закону лесовиков убивали на месте. И луговинка получала имя ЯКИМОВА БОРТЬ… Какой смысл был назвать ее ЛУЖАЙКА № 5? И не называли так.

Вот почему среди бесчисленного множества топонимов, рассыпанных по лицу земли куда гуще, чем звезды по небу, так мало таких, в образовании которых принимало (особенно в далеком прошлом) число.

Их мало сравнительно с общим количеством географических названий. Но не значит, что их мало вообще.

К тому же следует сказать, что мне, например, неизвестно, чтобы кто-либо провел разыскания, учел достаточное количество таких “аритмонимов” (такого термина не существует, я сейчас придумал его, ибо по-гречески “аритмос” – число и “онима” – имена), изучил их типы, выяснил законы их образования и существования. И все, что я тут по поводу такого рода словесных образований расскажу, я не могу считать изложением вполне доказанных строго научных истин.

Но ведь я пишу не научную работу.

НА КАРТЕ – ДРОБИ

Я неоднократно пробовал спрашивать у своих друзей – по большей части достаточно квалифицированных языковедов, географов, историков, – как они думают: возможны ли топонимы дробного образования? Все, как один, отвечали со снисходительными улыбками: “Ну что вы! Как же это?”

А они есть. Разумеется, исключения. Их немного, вероятно, очень немного. Мне, в частности, известно их только три-четыре, из чего, разумеется, не следует, что, изучая географию мира, нельзя найти их в десять и во сто раз больше…

Во-первых, населенный пункт в Якутии, в междуречье Лены и Чары. Я ничего не знаю ни о нем, ни откуда взялось его имя. В больших справочниках такого названия нет: место обозначено только на достаточно подробных картах и записано в перечнях названий, приложенных к атласам. Называется это место ПОЛОВИНКА.

Может быть, некоторым объяснением ему может послужить другой дробный (той же “абсолютной величины”) гидротопоним в Коми АССР.

“На карте между ручьем Нефть-Йоль и речкой Ярегой, – сообщает в книге о Ф. Прядунове большой знаток нефтепромышленности и ее истории профессор К. Кострин, – показан ручей, носящий смешанное коми-русское название ПОЛОВИН-ЙОЛЬ. Его устье было, по-видимому, пунктом половины пути от Усть-Ухты до реки Тобысь. Здесь стояла очередная охотничья изба”.

Очень вероятное предположение. Вполне возможно, что примерно так возникло и название Половинка, что оно тоже приурочено было к какой-нибудь половинной путевой мере.

Третья “дробь” имеется на западе Сибири. Это районный центр Курганской области село ПОЛОВИННОЕ.

Ни одной “четверти” или “трети” мне при моих поисках на карте РСФСР не встретилось.

Дробь иной величины я обнаружил только среди тюркских топонимов Крыма. Я не знаю, существует ли оно там сейчас, но в работах историка Крыма Бертье-Делагарди упоминается селение ШЮРУ с пояснением, что слово это по-татарски означает “десятая часть”, “десятина”.

Бертье-Делагарди жил в середине XIX века. В те времена можно было для топонима искать объяснение в экономике общества. Возможно, население местечка должно было кому-то платить десятую часть урожая. Возможны другие варианты происхождения имени.

Словом, и за пределами русского языка дробные числовые имена географических мест встречаются.

Я ничуть не сомневаюсь, что специалисты по разным языкам укажут их у разных народов и в разных странах если не сколько угодно, то вполне достаточно. Не исключено, что мой недобор пополните и вы, читатель.

Но пока что я здесь ограничусь теми, которые попали в мою картотеку.

ЕДИНИЦА

Само собой, если в реестр топонимов, основанных на числе “один”, включать бесчисленное множество ПЕРВЫХ линий, лучей, рот, Советских и Красноармейских улиц в Ленинграде, Тверских-Ямских улиц и переулков в Москве – их обнаружится немало, и очень немало.

Я пока, во всяком случае, оставляю их в стороне. Сейчас меня интересуют только имена, в которых принимает участие не прилагательное “первый”, а числительное “один”. Единица.

Их мне попалось не так уж много, и, я думаю, тому есть существенные причины. Основная часть географических названий создавалась не нами, а нашими более или менее отдаленными предками. Они, названия, возникали в те – кстати, совсем уж не такие далекие – времена, когда по отношению к числу в умах людей существовал целый сложный комплекс предвзятых предчувствий, примет, суеверий.

Нашим дедам и прадедам разные числа рисовались в разном, так сказать, обличье, казались обладающими разными таинственными, от человека не зависящими свойствами. У многих народов, у каждого по-иному, но в общем-то сходно, числа “три”, “пять”, “семь”, “сорок” всегда выделялись из ряда, предпочитались или отпугивали, казались благими или злыми, полезными и дружественными человеку или враждебными. В них как бы самой природой была заложена их изначальная многозначительность.

Число “один” реже получало в людских глазах такой ореол. Мне думается, топонимов, построенных на нем, должно быть в мире меньше, чем связанных с другими, более занимавшими воображение людей прошлого, числами, Так мне кажется, я не утверждаю этого.

Чтобы утверждать, надо провести огромную работу по обследованию топонимики всех стран и всех народов.

Но такие топонимы есть. Правда, мне они известны только за рубежом или на территории СССР, но в тех местах, где говорят не по-русски.

Вот БИР-КАЗАН – “один котел”, тюркское название озера на Сырдарье.

Вот МОНОПОЛИ – “одноградье”, город в Апулии, названный старым греческим именем: “монос” по-гречески – один.

Вот ОРУГАЛЛУ-КОТА в Индии, в штате Ангхра на Декане, в стране языка телугу. “Ору” на телугу – один, “каллу” – камень, “кота” – крепость. “Крепость одного камня”.

Пожалуй, тем и исчерпываются мои примеры, хотя я ничуть не сомневаюсь, что близких к ним можно найти много.

Большинство имен, связанных с единицей, кажутся не вполне ясными со стороны их образования. Я не знаю и не скажу вам, почему называвший, увидев пустынное озеро, решил отметить, что оно является именно одним, а не несколькими котлами, почему строитель индийской крепости счел нужным подчеркнуть существование в ней какого-то одного камня. Пожалуй, только Монополи объясняется проще.

В древнем мире существовало столько городов, слившихся из нескольких, в частности столько ТРИПОЛИСОВ, что такое обособленное обозначение, Монополис, могло сыграть полезную роль. Оно, может статься, отличало город от многих других, может быть, его создали переселенцы из какого-нибудь Триполиса – Трехградья…

Можно помянуть еще швейцарское селение ЭЙН-ЗИДЕЛЬН. Здесь “эйн” – один, по-видимому, выражало то же самое, что латинское наименование этого места: МОНАСТЭРИУМ ЭРЭМИТОРУМ – Монастырь Еремитов, отшельников, живущих в одиночку. Тут оба слова связаны с темой единичности: монастырь, монах происходит от греческого “монос” – один. Эйнзидельн – одиночное поселение.

Если не быть очень придирчивым, можно отнести сюда и имя “рая азартных игр”, лилипутского государства МОНАКО и его столицы. Монако в южнофранцузской переработке – греческое “монахос” – отшельник, живущий в одиночестве.

Не так уж много при поисках по картам попадается и топонимов с элементом “перво – ” или со словом “первый”, входящим в них целиком. Моя картотека обнимает многие десятки тысяч названий, но может похвастаться буквально полудюжиной таких имен, причем в большинстве своем новых.

Одна ПЕРВОМАЙКА, три ПЕРВОМАИСКА, девять поселков с названием ПЕРВОМАЙСКИЙ, пять – ПЕРВОМАЙСКОЕ. Все, разумеется, наименованы уже после Октября. Есть в полусотне километров от Свердловска город ПЕРВОУРАЛЬСК; на картах начала века он не значится.

Вот, пожалуй, только ПЕРВОБЛАГОДАТНЫЙ (рядом со ВТОРОБЛАГОДАТНЫМ) рудник в старой Пермской губернии да станция ПЕРВАЯ РЕЧКА на Дальнем Востоке являются на карте заведомыми старожилами.

Есть в СССР одно очень соблазнительное название – ЮКСИ. По-фински “юкси” значит “один”. Правда, это Юкси расположено так далеко от Финляндии, что я не берусь прямо сказать: что же, оно так и означает – “один” или “первый”?

Впрочем, поселок лежит недалеко от Ижевска, в Удмуртской АССР, население которого говорит на удмуртском, финно-угорском языке, а неподалеку от Юкси находится населенный пункт ЛЮЧЕ-КАКСИ, “какси” же по-фински – “два”.

Ну что ж, будем считать и Юкси в перечне топонимов со значением “единица”.

ДВА

“Двоек” в топонимике мира, видимо, несравненно больше: я не могу винить мою картотеку в какой-либо предвзятой избирательности подбора. Основа, означающая “два”, “двойной”, широко представлена в названиях мест на множестве языков.

ТУ ВИГВАМС – “два вигвама” – урочище в Америке. Вероятно, оно имело название того же значения на каком-либо из индейских языков.

Гидроним ДВЕ ВИСКИ на далекой Колыме, конечно, занесен сюда русскими переселенцами. Слово “виска” в Архангельской области искони веков означало небольшую речку, особенно проток между озерами.

В тюркоязычных республиках нашей страны не представляет труда отыскать топонимы, начинающиеся с “ики” – два ИКИ-АГАЧ – “два дерева”, ИКИ-ТЕПЕ – “два холма” и т. п. Разумеется, в русской части Союза куда больше названий, в которые эта разноязычная “двойка” входит только как часть сложного слова.

ДВУЛУЧНАЯ – населенный пункт в Воронежской области, расположенный у двух речных излучин.

ДВУРЕЧКИ – такое место есть на Тамбовщине…

Топонимы-числа обладают тем дополнительным удобством, что без всяких затруднений переводятся на другие языки.

Нынешнее ЦВАЙБРЮККЕН в Баварии некогда, еще в древнеримском мире, именовалось БИПОНТИУМ. И то и другое имя значит “двумостье”.

Топоним ТУАПСЕ на Кавказском побережье Черного моря разными учеными этимологизируется по-разному. Пожалуй, всего правдоподобнее видеть в нем черкесское слово, означающее “двуречье”.

Но то же самое значение заложено и в индийском ДОАБ – так называется огромное пространство в Индостане, лежащее между реками Гангом и Джамной.

Не всегда и не всюду легко сразу вышелушить число “два” из-под слоев фонетической обработки слова, возникших при переходе из языка в язык.

Подите попробуйте невооруженным глазом разглядеть латинское, древнеримское БИВИУМ – “двудорожье”, “место, где пути расходятся”, – в франко-швейцарском ВЕВЁ – конечном результате многовековых изменений латинского слова.

Мы сейчас не пытаемся уследить в каждом топониме тот путь мысли и обстоятельств, который привел к его возникновению. Мы просто констатируем наличие в них идеи двойственности.

Поэтому я не буду расследовать, почему и как одна из железнодорожных станций в нижневолжском правобережье получила имя ДВОЙНАЯ. Безусловно, к тому были какие-то основания.

Я поверю на слово латышам, утверждающим, что имя курортного городка ДУБУЛТЫ, связанное с основой глагола “удваивать” (дубулт), дано ему потому, что он лежит на узком перешейке между двумя водами – Рижским заливом и рекой Лиелупой.

Я только курьеза ради укажу вам на такое тамбовское название, как ДВОЙНЯ СОЛДАТСКАЯ. Кто знает теперь, чему оно обязано своим появлением на карте?

Впрочем, любители покопаться в исторических материалах могут расследовать все эти казусы. Они могут добавить к уже упомянутым топонимам и еще ДВУЯКОРНУЮ бухту у Феодосии. Почему не пошарить в старых морских корабельных журналах, не поискать описания какого-нибудь шторма, сорвавшего с двух якорей поочередно то или иное судно? Что за “два якоря”? Откуда они взялись?

В таких кропотливых, скрупулезных поисках, длящихся порою годами, и досада и радость топонимиста.

ТРИ, ЧЕТЫРЕ, ПЯТЬ…

Число “три” на протяжении всей истории человечества имело в людских глазах особую колдовскую силу. В мире существуют бесчисленные множества предметов, существ, явлений. Человеческий глаз с особой легкостью и охотой выделяет из них заметные ему “тройки”.

Его привлекают три звезды в Поясе Ориона, хотя девять звезд Плеяд представляются ему только как целая совокупность, без точного учета.

Он любит и в семье находить “тройки”. “Один сын – не сын. Два сына – полсына. Три сына – сын!” Вспомните, в скольких сказках является это число: у злой мачехи – три дочери: две любимые, одна ненавистна. У старинушки – три сына: два умных, один дурак. Постоянно повторяются – по три раза – многочисленные припевы, приговорки, рефрены и присказки в народном творчестве. Тривикрама – совершающий три шага – бог Вишну в индийской мифологии. Тримурти – тройственный в образе – сложное представление о единстве трех индийских же богов: Брахмы, Шивы и Вишну; этот образ близко перекликается с христианской Троицей.

Что же удивительного, если столь многозначительное число человечество во всех концах мира перенесло и в свои топонимические системы?

Число островов в различных архипелагах Земли зависит от чистой случайности их образования и геологической жизни. Но если их одиннадцать или шесть, человек как бы не считает их, он видит перед собою просто острова, архипелаги и называет их словом, привязанным к любым другим их свойствам, кроме количества: острова Зеленцы на Ладоге, Соловецкие острова в Белом море.

Но он непременно выделяет те архипелаги, где так или иначе обращает на себя внимание “троица” островов – самых ли крупных, самых красивых, самых гористых – и называет именно их. Этот тип названий распространен повсюду и применяется к самым различным предметам. Вот ТРИ ОСТРОВА – маленький архипелажек на Белом море. Вот УЧ-АРАЛ (три острова) – населенный пункт в Средней Азии. ТРЕХГОЛОВАЯ гора высится на острове Врангеля, гора ТРИГЛАВ поднимается над Савой, Сочей и Быстрицей в Югославии.

Есть урочище САНГОУЗА (три долины) в нашем Приморье на Дальнем Востоке, и было УЧ-ДЕРЕ (три ущелья) в Крыму, в ряду других татарских топонимов.

Древние именовали Сицилию ТРИНАКРИЕЙ, по-видимому за треугольную форму острова или же за то, что он отличался тремя прославленными мысами – Пахином, Лилибеем и Пелором.

Я думаю, второй вариант правдоподобнее: у древних мореплавателей не было карт, с птичьего полета видеть Сицилию они не могли, а слова “Триá áкра” у них могли означать как три вершины треугольника, так и три мыса. Чем хуже, так сказать, древние греки, нежели позднейшие испанские мореходы, назвавшие точно так же, ТРЭС ПУНТАС (три мыса), береговую излучину у залива Сан-Хорхе на юге Аргентины?

Прошло тысячелетие или два. Человек со Средиземного моря достиг противоположного полушария Земли. Но мысль его продолжала работать все так же: число “три” по-прежнему привлекало его, и топонимы продолжали оставаться теми же по значению.

Несчетно велико множество топонимов, на разных языках выражающих одно: город или село образовались из трех отдельных поселков. Греки такие слившиеся города именовали ТРИПОЛИСАМИ – трехградьями. Это греческое обозначение широко распространили принявшие его (и конечно, видоизменившие) славяне. На Балканах доныне существуют ТРИПОЛИЦЫ, не имеющие никакого отношения к полям и трехпольному земледелию. Есть и у нас на Украине такое ТРИГЮЛЬЕ, относительно которого существует основательное подозрение, что его имя возникло не из трех полей, а из древнего ТРИПОЛИ. Село лежит на Днепре ниже Киева. Поселение столь древнее, что по его имени названа археологами даже особая, неописуемо древняя (3000-1700 лет до нашей эры) дославянская трипольская культура в Среднем Приднепровье.

Но такие же “трехградья” существовали и у других народов. Образцом их пусть послужит для вас индийское ТРИПУРИ – имя древнего города на берегу реки Нармады и ТРИПУРА – название другого, сказочного города, вероятно существовавшего только в воображении древних индийцев. Оба значат “трехградье”.

Любопытно, что второй, “значимый” элемент в этих именах, по существу, почти не имел реального значения: все как бы перекладывалось на многознаменательное число. Именно поэтому вторые элементы так причудливо разнообразны. В конце концов не все ли равно, как назвать какие-нибудь три утеса или три острова – ТРЕМЯ КОРОЛЯМИ, ТРЕМЯ БРАТЦАМИ (ТРЭС ХЕРМАНОС) или ТРЕМЯ СЕСТРИЦАМИ (ТРЭС СОРЕЛЬЯС)? Существенно, что чего-то там три.

Очень часто затруднительно бывает установить, что именно послужило прямым поводом к такому числовому наименованию. Возьмите село ТРИКРАТЫ на Херсонщине. Почему оно названо так?

Там, на месте, утверждают, что село трижды подвергалось разорению, троекратно было сметено с лица земли татарами… Так это или нет? Кто знает…

ТРИЛИСЫ (три леса на Украине у Киева), ТРЕХБУГОРНЫЙ мыс в Обской губе, САНЬ-ГОУ-ЧЖЕНЬ – урочище в Китае (место, где сходятся три ущелья), ТРИ ОСТРОВА – железнодорожная станция в Пензенской области и САМГЕРИ (трехгорье) – урочище в Грузии близ Тбилиси… По-украински, по-русски, по-китайски, по-грузински – всюду идет тот же счет, всюду число “три” представляется особенно значительным.

И дальше: ТРЕНТО, ТРИЕНТ, город и область на севере Адриатики (трезубец). ТРЭС КОРАЧОС (три сердца) – местечко в Южной Америке. Кто знает, откуда название взялось? ТРЭС КРУЦЕС (три креста), ТРЭС АРРОЙОС (три ручья) там же. УЧ-ГЕЛЬ (три озера) на Крымской Яйле. УЧ-КУРГАН (три кургана) – поселок в Узбекской ССР. УЧ-ТЮБЕ или УШТОБЕ (три холма) – обитаемое место в Казахстане. На всех языках – одно.

Единообразие топонимического мышления у самых разных народов, разумеется, приносит некоторое облегчение ученым-топонимистам. Очень трудно обнаружить сущность какого угодно процесса или явления, если они всюду и всегда протекают совершенно по-разному. Значительно проще открыть в нем некую законосообразность, когда наблюдается некоторая повторяемость, когда заметно, что в длинной цепи явлений есть и различия и сходства.

Я думаю, что одной из конечных целей работы всех ученых-гуманитаров является раскрытие (или, как теперь говорят, построение модели) мышления не только отдельного человека, но и всего человечества.

А оно существует – общечеловеческое мышление? Вот такая малая подробность, как некий общечеловеческий стереотип в названии географических мест, удостоверяет его существование. Народы разные, расы разные, языки различные, условия жизни не одинаковые, но всюду и везде возникают топонимы-числа, в частности топонимы – “тройки”. Значит, человек всегда и всюду остается человеком. А ведь это очень существенный факт…

Топонимов, построенных на числе “четыре”, на свете достаточно много. Точно так же, как и с “тройками”, они встречаются на всех материках и у всех народов. Но, так мне по крайней мере кажется, они по сравнению со своими предшественниками обладают одним отличием.

Вот смотрите: остров ЧЕТЫРЕХ ГОР в архипелаге Алеутских островов.

Остров ЧЕТЫРЕХБУГОРНЫЙ на Каспии.

Река РИО-КУАРТО (четвертая) в Аргентине.

Озеро ФИРВАЛЬДШТЕДТ (четырех лесных кантонов) в Швейцарии.

Селение ДЕРТ-КОЮ (четыре деревни) в Средней Азии.

Долина СЫ-ДА-ГОУ (четвертая большая падь) в Приморье.

ЧЕТВЕРТАЯ авеню в Нью-Йорке.

Железнодорожная станция ЧЕТЫРБОКИ на Украине.

И так далее и тому подобное. Не замечаете ли вы, что в отличие от многих имен со включенной в них “тройкой” у этих, так сказать, нет никакого “второго плана”. Ни признака мистики, суеверий, высокой образности. Все они точно и спокойно описательны. Счетоводческие имена.

Остров Четырехбугорный, несомненно, характеризуется наличием именно четырех видных издали бугров. Река Рио-Куарто есть, считая от какого-то условного рубежа, именно четвертая по счету, это доказывается тем, что неподалеку течет Рио-Кинто – пятая река. Фирвальдштедтское озеро окружают и на самом деле именно четыре лесистых (некогда) кантона Швейцарии. Было бы их пять, озеро назвали бы Фюнфвальдштедтским; это уже не топонимика, не “крестины”, а регистрация.

И Сы-да-гоу стоит в возможном ряду других “номерных” названий между САНЬ-ДА-ГОУ – третьей и У-ДА-ГОУ – пятой падями, долинами. Сколько ни ищи, никакого личного чувства “называтели” здесь не вкладывали, да и вкладывать не собирались. Даже несколько иронически звучащее Четырбоки, и тут, вероятно, станция названа так за расхождение из нее дорог по четырем различным направлениям. Она ничем не отличается от французских КАРРУЖ и КЭРУА, восходящих к древнеримскому “куадрувиум” – перекресток, четырехпутье; никакой словесной или числовой игры в ее имени, скорее всего, нет. Во всем этом мысль, а не образы, рассудок, а не чувство.

Собственно, и числовые топонимы, основанные на “пятерке”, тоже почти таковы. Конечно, число “пять” несколько отличается от своих ближних соседей: половина десятка, пять пальцев на каждой руке; в древности счет пятерками был распространен достаточно широко. Но, с другой стороны, особенной, таинственной силой число “пять” как-то в глазах людей не отличалось.

Названия мест могут включить его в себя, скажем, в тех случаях, когда в обычном положении они обладали бы признаком четырехкратности, но вдруг, в виде исключения, оказались, так сказать, пятеричными.

Чаще всего на перекрестках пересекающиеся улицы образуют четыре закономерных угла. В Ленинграде есть такое место, где встречаются Загородный проспект, улица Рубинштейна, Разъезжая и ее продолжение – улица Ломоносова. Загородный и две последние улицы секут друг друга под прямым углом. Улица Рубинштейна внедряется в этот крест наискось. В результате вы видите перекресток с пятью, а не с обычными четырьмя углами.

Если поискать, то теперь в Ленинграде наверняка можно найти и другие похожие перекрестки. Ну, скажем, там, где скрещиваются улицы Фурманова и Чайковского и в самое перекрестье вклинивается Косой переулок {6}, картина получается такая же.

Но по каким-то причинам только то, первое – единственное – пересечение из всех наличных было еще в XIX веке замечено, отличено от других и получило хоть не официальное, а только народное, но зато чрезвычайно стойкое имя У ПЯТИ УГЛОВ, или ПЯТЬ УГЛОВ.

Здесь дело уже не просто в констатации факта: перекресток с лишним углом. Здесь, несомненно, заложено и какое-то эмоциональное отношение именно к данному, а не к любому другому пятиугольнику, перекрестку.

Большинство “5 – топоним – 5” стоят как-то на грани между эмоцией и чистым прозаическим описанием предмета.

Конечно, гора БЕШТАУ над ПЯТИГОРСКОМ имеет в своем силуэте нечто, что заставило местных жителей именно ее (а, скажем, не Машук) назвать ПЯТИГОРЬЕМ (из тюркского “беш” – пять, “тау” – гора). Но в то же время это же имя, с ничтожным отклонением, носит и гора БЕШ-БАРМАК возле Баку (“беш” – пять, “бармак” – пальцы), “пятипалая” гора, по скалам о пяти зубцах на ее вершине.

Можно поручиться, что не так уж точно были подсчитаны эти самые зубцы, чтобы можно было утверждать, что их именно пять, а не шесть и не четыре. Что ты будешь считать на вершине горы отдельным зубцом? Вопрос спорный.

Но народной фантазии гора пятиглавая приятнее, чем, скажем, одиннадцативершинная или двухвершинная. Народ подгоняет внешний вид предмета к своим излюбленным представлениям, и гора превращается в Бештау или Беш-Бармак; дальневосточная река – в УГЫДЫНЗУ (В. Арсеньев переводит это имя с испорченного китайского как “река пяти вершин”); истоки Амударьи в ираноязычных местах Средней Азии – в ПЯНДЖ, что значит “пять истоков”, хотя как подсчитаешь множество ручьев и речек, из которых могучая водная струя образуется? И сохраняют долгие десятилетия свои “маломощные” имена и город ПЯТИХАТКИ Днепропетровской области, и станица ПЯТИИЗБЕННАЯ на Дону, о которой уже в конце XIX века Брокгауз и Ефрон писали, что ее населяют 12 тысяч жителей… Так что тут это “пять” давно утратило свое точно-описательное значение, перестало быть числом и даже числительным. Превратилось в один из излюбленных топонимических элементов-основ.

То же самое можно сказать и про индийский топоним ПЕНДЖАБ – пятиречье (конечно, в каждом районе земли всегда можно при желании выделить пять, семь и сколько угодно нужных для учета рек), и про турецкое БЕШ-КИЛИССА (пять церквей), и про крымское БЕШ-ТЕКНЭ (“пять корыт” для водопоя, которых нет на этом месте уже множество лет)… Везде счетный момент отступает на второй план перед моментом числовой символики, теперь уже, возможно, и не очень доступной нашему пониманию.

А рядом, конечно, существуют во всех странах мира и чисто “счетные” пятерные топонимы. Вероятно, русское ПЯТЫЙ ПРОЛИВ Курильского архипелага и на самом деле является в какой-то системе отсчета пятым. ПЯТАЯ РОТА (так назывался некогда один из населенных пунктов Херсонской губернии, населенный сербскими колонистами), можно полагать, была связана с каким-то армейским делением полков. В австрийском ФЮНФКИРХЕНЕ – “пять церквей” (теперь это место входит в состав Венгрии и носит венгерское имя Печ), вероятно, в какой-то момент его истории было именно пять храмов.

Наверное, и у станции БЕШ-АРЫК в Узбекистане текут или текли действительно пять арыков, и РИО-КИНТО (в Аргентине), если идти в заданном направлении, следует, как и положено “Пятой реке”, за Рио-Куарто, о которой уже говорилось… Мы это видели и в связи с другими числительными: конечно, они могут образовывать и чисто описательные, как бы фотографирующие действительность топонимы. Мне было важно констатировать, что не всегда они ведут себя так.

ОТ ШЕСТИ ДО СОРОКА

Топонимы, построенные на числительном “шесть”, представлены в моей коллекции, да, насколько я могу судить, и на карте мира, несравненно слабее, чем “пятерки”, “тройки” или даже “четверки”.

Среди наших русских имен мест встречается немало таких, в которых можно обнаружить основу этого числительного. Но она обычно пришла в них из какого-либо фамильного имени или прозвища (ШЕСТЕРИКОВО, ШЕСТЕРНЕВКА) и прямого отношения к самому числу не имеет.

Попробуйте выяснить, откуда взялось имя населенного пункта на реке Ингульца в южной Украине – ШЕСТЕРНЯ. Сомнительно, чтобы им указывалось на что-то составляющее “шестеричный” природный признак места. Скорее всего, здесь прозвище родоначальника, основателя, владельца данного населенного клочка земли. Не хочу гадать без достаточных данных…

Разумеется, можно встретить и настоящие числительные топонимы, произведенные от слова “шесть”, означающего “пять плюс один”. Так, в архипелаге Курильских островов, очевидно, неподалеку от пролива ПЯТЫЙ существовал некогда и пролив ШЕСТОЙ. На современных картах можно найти только ПЕРВЫЙ, ВТОРОЙ, ТРЕТИЙ И ЧЕТВЕРТЫЙ КУРИЛЬСКИЕ проливы, Пятый и Шестой получили новые, уже именные названия.

Трудно сомневаться в том, что в урочище АЛТЫ-КАРА-СУ (шесть гнилых речек), речек (скорее всего не гнилых, а пересыхающих, со стоячей водою) и на самом деле шесть. Не три и не двенадцать их. И несомненно немецкое средневековое шестиградье – ЗЕХСШТЭДТЭ – состояло из Бауцена, Герлица, Циттау, Лаубана, Каменца и Любия – ровно из шести городов.

Но в общем-то число “шесть” – обыденное, прозаическое, ничем не выделяющееся из ряда число. И названий, посвященных ему, если я не ошибаюсь, не так уж много.

Иное дело число “семь” и связанные с ним поверья, суеверия, приметы, пословицы, фольклорные образы.

Семь звезд Большой Медведицы. Семь цветов радуги. Семь пар чистых и семь пар нечистых. Семь дней недели. Семеро одного не ждут. А когда-то еще и семь планет, семь сфер небесных, “пребывать на седьмом небе”… Наши предки жили под обаянием числа “семь”, и ничуть не удивительно, что географических мест с, если так можно выразиться, признаками, кратных семи, им виделось в мире куда больше, чем каких-нибудь шестикратных. Виделось потому, что хотелось видеть.

Вот русский топоним СЕМЬ БРАТЬЕВ – скалы на Иртыше. Вот удаленная от них на всю Европу и половину Азии СЕУТА – испано-мавританская переработка древнеримского “апуд сэптэм фратрэс” – то есть те же самые “семь братьев”.

Вот тюркское ДЖЕТЫ-ОГУЗ (семь быков) – скалы на Иссык-Куле. Любопытно, что теперь этих скал уже не семь, а девять. Гору пора бы переименовать в ТОГУЗ-ОГУЗ. Но древность имени и обаяние таинственного числа “7” мешают этому.

Я могу назвать здесь еще ДЖЕТЫ-КАЛА (семь крепостей) в оренбургских пределах, и семь островов (ИНЗУСИТИТО) в Японии, и другие семь островов (СЭТ ИЛЬ) у побережья Франции, и еще одни СЕМЬ ОСТРОВОВ, теперь уже русские, у нас, возле берега Кольского полуострова… Про последние интересно сказано в энциклопедии:

“Собственно, эта группа состоит из пяти островов: Харлова, Б. и М. Зеленецких, Вишняка и Кувшина, а два Лицких острова лежат вдалеке…”

Но как было тому, кто первый окрещивал место, не соблазниться “великолепной семеркой” и не подтащить неинтересно отделенные от архипелага островки к нему хоть в воображении!

ИЕТЫ-КЫЗ (семь дев) – горная гряда в тюркском Китае, ЕДДИ-КУЛЬ (семибашенный) – замок у самого Стамбула. СЕМЬ КОЛОДЕЗЕЙ – в Крыму…

Я уверен, что каждый из вас, только пожелав расширить перечень вдвое, втрое, наконец, всемеро, при помощи географической карты или подробного списка населенных пунктов любой страны достигнет этого без труда.

А еще больше, разумеется, таких топонимов, в состав которых “семь” входит только как составной элемент: СЕМИРЕЧЕНСКАЯ ОБЛАСТЬ, СЕМИПАЛАТИНСК, СЕМИОЗЕРНЫЙ (в Казахстане), СЕМИОСТРОВЬЕ (в Мурмане), СЕМИБРАТОВО (в Ярославской области) – вот вам только первые подвернувшиеся под руку, только русские имена.

Что можно сказать о названиях, связанных с числами 8, 9, 10? Числа эти занимали всегда в народном сознании несравненно меньше места, чем то же “семь”. Значение их было и остается, так сказать, чисто прикладным, арифметическим, и только. Топонимы, на них основанные, чаще всего выражают идею подсчета или точного описания. Наличие в них числа зависит не от настроения человека, а от некоего объективного факта, правильно или неправильно наблюденного. Речка ЦЗЮ-ЦЗЫ-ХЭ, описанная Арсеньевым в нашем восточном Приморье, потому называется “цзю” (девятой), что, как и Рио-Кинто и Рио-Куарто в Аргентине, она пришлась девятой при каком-то очень, конечно, произвольном отсчете. ДЕВЯТИФУТОВЫЙ РЕЙД в Волжской дельте, безусловно, при некоем промере показал как раз такую, девятифутовую, глубину. Пролив ДЕВЯТОГО ГРАДУСА лежит на 9-м градусе северной широты, несколько выше к северу, нежели пролив ВОСЬМОГО ГРАДУСА между Мальдивскими и Лаккадивскими островами, и значительно севернее еще одного пролива, который я напрасно не указал в разделе “дробных” названий. У него имя, представляющее даже смешанную дробь. Я говорю о проливе ПОЛУТОРНОГО ГРАДУСА у самого южного окончания Мальдивов. (Для любознательных замечу, что пролив ДЕСЯТОГО ГРАДУСА обретается в совершенно другой части Индийского океана: он отделяет Андаманские острова от Никобарских.)

Имен с основой “девят – ” гораздо больше, чем можно думать по этим моим словам, но главная их масса построена не непосредственно на числе, а на всевозможных, чаще всего именных, образованиях, с ним связанных. Таковы названия железнодорожной станции ДЕВЯТОЕ ЯНВАРЯ в Тульской области, поселка ДЕВЯТКИНО под Ленинградом и множества других.

Упомяну, пожалуй, своеобразное, как бы скрещенное, а на деле, видимо, полупереведенное имя соленого озера в низовьях Волги – ДЕВЯТИХУДУКСКОЕ. Что такое “девять”, вы знаете. “Худук” или “кудук” монгольское и тюркское слова, означающие “колодец”. Вероятно, исконное название озера звучало как ДОКУЗ-КУДУК.

Мне почти не попались (хотя, несомненно, найти их можно) “десятичные” географические имена. Разумеется, есть пролив Десятого Градуса, я уже его упоминал. Это счет, а не название. Есть на свете очень много “десятых” улиц. ДЕСЯТАЯ (линия) Васильевского острова в Ленинграде видна из моего окна. Есть сельцо со странным названием ДЕСЯТАЯ ПЯТНИЦА неподалеку от Москвы, в бывшем Богородском уезде Московской губернии (теперь Ногинский район, весьма возможно, что и сельцо переименовано). Когда-то в нем была церковь во имя Параскевы Пятницы, греческое имя Параскева переводится на русский язык именно как “пятница”, “приготовление”, “канун”. Пятница десятой недели после пасхи именовалась и праздновалась как “Десятая”. Отсюда такой чисто церковный топоним.

Довольно естественно, что гораздо реже в состав топонимов входили сложносоставные числительные выше десяти: несравненно труднее использовать для названия мест многосложные, так сказать, “полиморфемные” слова: девятнадцать, семьдесят два. Тем не менее – если не в русской топонимике, то в зарубежных – существуют и такие.

Может быть, как-то связано с тюркско-татарским числительным “отуз” (30) название одной из крымских долин на Южном берегу, между Судаком и Феодосией. Она зовется ОТУЗЫ.

Существует даже странный поселочек в Аргентине, неподалеку от атлантического побережья страны, который носит название ТРЕЙНТА-И-ТРЭС, то есть “тридцать три”. Мне нигде не попадалось никаких объяснений этому имени, хотя, вероятно, аргентинцы имеют их не одно.

Удивляет, что мне попало в руки очень немного топонимов, связанных с числом 40. Число это в мифологии разных народов имело (да кое-где имеет и поныне) особое значение, связано со множеством поверий и примет. Вспомним дожди всемирного потопа, шедшие; по библейскому сказанию, 40 дней и 40 ночей.

Вспомним ту же легенду, отраженную в русских народных приметах о погоде: “Сорок мучеников – сорок утренников”, “на Самсона дождь – сорок дней дождь”. Сорокоуст – сорок церковных заупокойных служб в память по умершему. Сорок сороков московских церквей. Сорокадневный пост Христа в пустыне.

А вот в зарегистрированной на картах топонимике, в перечнях населенных пунктов и урочищ, оно почти не фигурирует. Кое-что можно обнаружить в странах Востока, в частности Ближнего. КИРК-КИЛИССЭ, теперь КИРКЛАРЕЛИ (сорок церквей), неподалеку от Адрианополя в европейской Турции. КЫРКАГАЧ (сорок деревьев) – поселок в малоазиатской части той же Турции, да, пожалуй, самое любопытное, ДЖЕБЕЛЬ КАРАНТАЛЬ – горный хребет в Палестине. Это название скрещенное, арабо-романское. “Джебель” – по-арабски “гора”. “Каранталь” – романское, позднелатинское искаженное слово “куарантана” – сорокадневная. Название горного урочища существует со времени крестовых походов, когда набожные крестоносцы признали в этой именно складке местности как раз то место, где протекал сорокадневный искус Иисуса Христа, описанный в евангелии. Как видите, число “сорок” получило тут косвенное отражение.

Для полноты приведу одно совершенно современное, нового времени, географическое определение: СОРОКОВЫЕ (иногда РЕВУЩИЕ СОРОКОВЫЕ). Так именуют моряки широкие полосы, пересекающие океаны вдоль сороковых параллелей, страшные своими штормами и ураганами. Слово “сороковые” в лоциях и описаниях путешествий занимает точное место топонима:

“Пройдя Сороковые, мы встретились с многодневным штилем”.

В то же время это типичное название-описание, точное и четкое, лишенное в основе своей какой-либо образности. Недаром моряки охотно добавляют к нему эпитет “ревущие”: так получается много красочнее.

СТО

Образования с основой “сто” могут, вероятно, поспорить по своей численности с любыми другими арифмонимами. Они тоже распространены повсюду. ДЖЮС АГАЧ (тюркское), оно же ЦЗЮ-МОДЕН (монгольское) – “сто деревьев” в Средней Азии. Так сказать, чистые числительные. Таковы же СУТА МАДЖОЛЕ (молдавское) в Бессарабии – “сто курганов”. САТАКУНТА в Финляндии – “сто общин”. СИЕНФУЭГОС – “сто огней” на Кубе. ЮЗ-ОБА – “сто холмов”, урочище в Крыму, чистый татарский двойник молдаванских Сута Маджоле. СИЕНТЕ ПЕКАДОС – “сто грехов”, так именуется веселая улочка одного из южноамериканских городов. СЕТЛЕДЖ – река в Индии, по одной из этимологических версий – “сто ручьев”.

Рядом с ними встречаются, конечно, и производные и сложные образования: станция СТОДЕРЕВСКАЯ на Северном Кавказе или ЧЖУН-НАИМАН-СУМЭ (Монголия) – не “сто”, а “сто восемь кумирен” (имя населенного пункта).

Нет оснований соединять с ними опосредствованные через имя, прозвище, через другие слова той же основы топонимы вроде станции СОТНИКИ под Одессой или СОТНИЦКАЯ в Воронежской области.

Конечно, никто никогда не подсчитывал в точности, ровно ли сотня деревьев осеняла среднеазиатский кишлак, только ли сотней грехопадений грозила прохожему аргентинская или чилийская улочка. Число “сто” здесь уже обозначало “множество”, и очень поучительно видеть, как единообразно возникала эта языковая метафора и в Восточной Азии, и в Новом Свете, и у славян, и у тюрков.

Разные народы, разные зоны земли, разный цвет кожи, а способ мышления всюду один. Ибо человечество – едино!

ТЬМЫ ТЕМ

Нетрудно предугадать, что и “тысяча” должна играть точно такую же роль. Я просто назову тут несколько посвященных ей топонимов, опять-таки в самых разных местах мира.

КОЛЬ-ДЕ-МИЛЬ-ОР во Франции (теснина тысячи ветров).

БИН-ГЕЛЬ-ДАГ в Турции (тысячи озер гора).

БИН-БАШ-КОБА в Крыму (тысячи голов пещера).

ТАНАНАРИВЕ на Мадагаскаре (тысяча деревень).

Можно для оригинальности привести такое скрупулезно точное наименование, как турецкое БИН-БИР-ТЕПЕ (урочище тысячи и одного холма). Такое имя носит место, где существуют остатки усыпальниц лидийских царей. Не даю головы на отсечение, что их там ровно столько же, сколько ночей в сказках Шехерезады. Думаю, что погрешность в масштабе плюс-минус 100 можно вполне предположить. И это, по-моему, служит еще более твердым доказательством того, что число в топонимах далеко не всегда сохраняет свою счетную математическую силу.

Есть мнение (правда, не имеющее сил аксиомы), что имя города ТЮМЕНЬ в монгольском языке в древности могло означать 10 000. (Древнемонгольское “тумен” означало отряд 10 000 бойцов.)

Едва ли не рекордсменом по “абсолютной величине” является топоним ЛАККАДИВЫ (острова в Индийском океане) – если верить версии, по которой их имя восходит к санскритскому “лакшна двипа” – сто тысяч островов. И как же? Их на самом деле сто тысяч?

Справочники перечисляют обычно 10-11 названий, общая площадь островов равна 200 километрам. Если их сто тысяч, то каждый по размеру не превосходит 0,002 квадратного километра, а это, как понятно любому из вас, двадцать соток гектара. Небольшой огород. Видно, островов там много меньше.

Чтобы исправить, может быть, несколько унижающее числовые топонимы впечатление, сообщу вам один из них, на “порядок низший” по числовой величине, но зато уж свободный от всяких сомнительных расчетов. ВЕНТИМИЛЬЯ, городок в Северной Италии. Имя его означает “двадцать тысяч”. “Двадцать тысяч – чего?” – как спрашивала у Гусеницы Алиса в Стране чудес Льюиса Кэрролла.

Вот в том-то и дело, что теперь уж неизвестно “чего”: топоним существует с античной древности. Поди определи – “чего”.


Следующая часть

Скачать произведения можно этой ссылке - бесплатно и без рекламы.