Виртуально Я. Литература для всех Стихи, проза, воспоминания, философские работы, исторические труды на "Виртуально Я"
RSS for English-speaking visitors Мобильная версия

Главная     Карта сайта     Конкурсы    Поиск     Кабинет    Выйти

Ваше имя :

Пароль :

Зарегистрироваться
Забыли данные?
Без регистрации









Сергей Ручко
НЕЖИТЬ

*****

Знаю только одно, - на улице идет дождь, хотя зимою должен идти снег. Вода барабанит по подоконнику. Противный стук проникает в уши, будто бы он есть действительный металлический прут и ковыряет нервы, отчего становится страшно холодно…или отдельно, страшно и холодно.

Какой-то старый день. Лежу на диване, пытаясь заснуть. Укутавшись в одеяло, не согреваюсь. Конечности ледяные, вокруг мрак и холод…еще и сырость.

Адреналиновая тоска…нервный голод. Пришлось даже отключить телефон, дверной звонок, радиоточку (она еще работает!) и телевизор, завесить окно одеялом…лихорадка не унимается, предосторожности, вроде бы, все соблюдены, но что-то тревожное маячит в будущем, а может и в прошлом…

Всё в каких-то моментах. Что-то было и не было, что-то есть и не есть, чего-то будет и отчего-то убудет. Между моментами бред. Часто ловил себя на мысли, что иногда начинаю бредить. Кажется, что не живу, а умираю.

- Подвигай большим пальцем левой ноги.

Не двигается, не хочет. Что-то препятствует осуществить, такое, на самом деле, простецкое действие. Ничего вроде бы особенного, а большим пальцем левой ноги как не двигал, так и не двигаю.

Это свобода пальца не двигаться тогда, когда его заставляют двигаться. Свобода подавляет. Тело - раб своего большого пальца на левой ноге, раб своей собственной части. Палец – это тот, кто является его господином. Если нельзя его заставить делать то, что хочу, то он заставляет хотеть того, чего не собирается делать. Это подавляет. Палец постоянно обгоняет тело, он где-то впереди, а тело позади; он свободен, а тело зависимо от его свободы. Тело класс, а он - буржуйская часть класса.

В якудзе принято за провинность отрезать мизинец. Это означает отчуждение себя в рабство, отрезанием от тела частицы свободы.

Мысль о том, что тело свободно, изрядно воодушевляет. Оно свободно как класс, думающий о своем пальце. Пока о нем думают, заставляя его шевелиться, он не шевелится и потому свободен. Представить просто невозможно, что будет с телом, если его палец начнет вдруг шевелиться, помимо желания. А если все члены разом? Тело бы тогда, не желая, например, ходить, обязательно бы куда-нибудь шло…или танцевало. Но так, пока оно размышляет, то никуда не идет. Бросит размышлять, сразу же вляпается в какую-нибудь неприятность.

Делать и думать – две совершенно разные вещи. Думанье невыразимо. Если бы тело много не думало, то много бы делало. Голова пухнет от проектов, которые никто не собирается исполнять. Знание их абсолютной неисполняемости – самое любимое потаенное представление.

ПОТАЕННОЕ!?..

Оказывается, существует нечто потаенное, о чем нет никакого вразумительного представления. От него нужно отвлекаться, чтобы что-нибудь делать. Чтобы силою воли заставить палец двигаться, нужно придумать ему некое хорошее будущее или хреновое прошлое. С первым, все более-менее понятно. Нужно захотеть отправиться на кухню, зажечь духовку, закурить сигарету и греться возле неё, попивая горячий чай. Это нормальное желание тела зимою, поэтому на кухню идти не хочется. И здесь тепло, - пальцу, тем более, поскольку он весь накрыт одеялом, ничего не видит, ничего не хочет, ничего не знает, ничего не понимает. Ерунда, все это. Тело – общий класс его. Поэтому, если оно встанет и пойдет куда-нибудь, то и палец будет перемещаться вместе с ним, ему некуда деться, он прирос к общему делу и общему месту, без него никакое общее дело не сделается и никакое общее место не заполнится. Он есть палец, который палец не сам в себе, а нечто, имеющее некую общую особенность, он – общественность…

Со вторым – всё не так однозначно. В последнее время, например, сны снятся идиотские. Приснился Гриша. Ни друг, ни брат, ни сват…просто знакомый, работает слесарем, живет в соседнем доме. Ничего особенного, человек как человек. На работу ходит, слесарит, зарплату получает и живет. Но странно, что он приснился в образе хозяина магазина сланцев. Новый современный магазин в центре, с никелированными погремушками на входе от воров и стеллажами от пола до потолка, заставленными сланцами. Сланцы, причем, одного размера, одного цвета (телесного, по-моему, или светло-коричневого). И тапки все как на подбор… один в один. Тут же и он сам на кассе. Радостный, улыбается, мобильный телефон на шее висит, другой к ремню пристегнут, третий рядом с кассой лежит… он уже не слесарь Гриша.

С чего бы это вдруг, Гриша приснился хозяином магазина сланцев? Бывают ли вообще магазины сланцев? Никогда не встречал таких. Продуктовые встречал, гастрономы там всякие, бакалеи, универсамы, охотничьи, автозапчастей, водочные, хлебные и т. д. Но магазин сланцев – это что-то нелепое.

После встречаемся. По-приятельски здороваемся, о чем-то говорим, у него все в порядке, но смотрю на него и понимаю, как он отвратителен, потому что на самом деле он не слесарь Гриша из ЖЭКа, а торговец сланцами. Ничего поделать не могу… торгует он сланцами, хоть ты тресни или провались под землю на этом месте.

И ведь нет ничего дурного в том, что человек или слесарит или торгует сланцами, а отношение к человеку сразу же меняется.

Сны изрядно портят жизнь, потому что им веришь как в “отче наш”, даже если в “отче наш” совсем не веришь. Во сны нельзя верить – это понимаешь, но веришь, потому что нельзя по своему собственному желанию видеть сны. А коль не можешь сам, значит, может нечто другое, во что и веришь. Сны не дают покою. Приснится если такая пакость и если прилипнет надолго, то в целый век не избавишься от неё. Was ist das? – всегда остается без ответа.

Люди не обращаются, они превращаются в символы того, что они ни есть. Безусловно, не то, что Григорий есть то, что он есть, а то, что он есть “торговец сланцами”. Он об этом, бедняга, даже не догадывается. Какая должно быть жалкая судьба предоставлена человеку – он является тем, о чем даже не догадывается и даже догадаться не может.

Мир – это не совокупность людей, а куча беспорядочных символов.

*****

Холодно, почему-то. Потому что нахожусь уже на кухне. Каким-то образом встал с дивана. Включил телефон, свет, дверной звонок, в радиоточке, скрипучий как несмазанные петли двери, голос Велера, теперь греюсь возле духовки, слушая о том, что мы все погано живем… никакого впечатления – глупо было бы, если мы вдруг стали жить не погано.

Главное и печальное, оказывается, в том, что нет никаких дел… вообще никаких. Глупо! Не бывает такого, чтоб кто-то ничего вообще не делал, чтоб у кого-то жизнь стояла как болото, вода которого медленно покрывается тиной, обволакивается трупной вонью, зарастает камышом и тревожит голову отвратительным стрекотанием сверчков. Ненавижу лето. Люблю слякоть – от поздней осени до ранней весны.

Один из великих немцев, чисто по-немецки, огласил нелепость: “Вначале было дело!”. На самом деле, вначале ничего не было. Поэтому и в будущем ничего не будет, и в настоящем ничего нет. Если есть что-то, то это адреналиновая тоска, непонятно откуда взявшаяся. У меня еще есть символичный идеал – иметь, что не желаю и быть тем, чем не буду.

Яйца мерзкой жижей растеклись по раскаленной сковородке, с антипригарным покрытием. Покрытие такое, что все равно приходится наливать в сковородку растительного масла, мало, чем отличного от олифы. Если не нальешь масла, яичница пригорит, а когда наливаешь, кипяченое масло брызгает во все стороны. Чтоб сжарить яичницу, нужно надевать костюм пожарника или уходить из кухни.

Был в городе и зачем-то зашел в какую-то подворотню в центре. В подворотне стоят мусорные баки. Вокруг куча мусора. Над всем этим висит табличка с надписью: “Господа, год Свиньи кончился. Мусор не выбрасывать. Машина помои не вывозит”. Зачем, спрашивается, ставить мусорные баки там, где живут Господа и откуда их не собираются вывозить? Что-то подобное тому, почему собаки лают на неряшливо одетых алкоголиков и не лают на опрятно одетых трезвенников? Здесь может быть либо одежда не при чем, социальный статус субъектов роль играет, либо социальный статус не важен, главное, во что одет. А если, к примеру, собака находится за забором и не видит, кто проходит мимо двора, то облаивает всех подряд. Значит, если видит, значит, понимает…

Хорошо еще, что не написали “Господа Свиньи, новый год начался и т. д.”.

Наконец-то, яичница сжарилась - фыркать перестала. Захватил вилкой кусок и разглядываю его. Кусочек яичницы кажется больше, чем рот. Бросил вилку в сковородку, испытывая отвращение. Затошнило, наверное, от голода. Насилу поел.

Ненужно было думать о помойных ямах и бездомных собаках, а нужно было думать, о чем-нибудь хорошем, например, об аппетитном заливном судаке.

*****

Треск телефона пронзил тело электрическим током. Шестой или восьмой зуммер. Идти к аппарату нет никакого желания. После двенадцатого все же пошел. Это она, давнопрошедшая. Третий месяц, после нескольких лет расставанья, не можем никак снова встретиться. Это ненормально. А ей, наверное, дурно ничего ровным счетом не понимать. У нас с ней разница в возрастах чертова дюжина, большая не в её естественно сторону.

Нормально – радостно встречаться практически постоянно. Ненормально - вообще не встречаться, а только разговаривать по телефону или перебрасываться сообщениями. Она же женщина или девушка – двадцать шесть женских лет, непонятно вообще в какую сторону относить. На вид она и вовсе – девочка: худая, блеклая, больная, но красивая, с хорошим голосом, приятным тембром. Ничего ненужно от неё, только воображаемо видеть как она говорит.

Ей не объяснишь. Чтоб встретиться, нужно иметь средства, нужно проводить где-то время, нужно что-то делать… много чего нужно. Нужно даже забрать её куда-нибудь далеко от того места, где она есть сейчас. Но это-то осуществить невозможно. Для этого, опять же, необходимо где-то работать, как-то зарабатывать, где-то постоянно быть, с кем-то общаться… Скучно и тоскливо! И этого не делать – скучно и тоскливо. Везде – адреналиновая тоска, нежить желаний.

Правда ли, когда нет денег, нет любви или это только красивая метафора? Разве факт, что когда есть много денег, есть и много любви? Бывает, что и деньги есть и много чего есть другого, даже женщины есть, а любви нет…

- Что делаешь?

- Только собираюсь.

- Что собираешься?

- Не знаю, думаю пока…

Она долго объясняла, что нам не следует делать. Связь прервалась неожиданно. У неё кончились деньги на телефоне. Говорила что-то о наших странных отношениях. Мы как дикобразы, ей богу, никак не можем друг к другу приблизиться. Да и не хочется этого. Почему-то, очень жаль её. В современном мире, отвратительном мире, достичь простого и естественного гораздо труднее, чем чего-нибудь заоблачного.

Любви нет. Открыть утром глаза и увидеть её, плюс к этому еще и знать, что её в действительности здесь нет, мучительное сомнение в здоровом состоянии своего зрения. Она виновата в этом. Сделать пробуждение холодным, сумрачным, лишенным утреннего света, который приносит с собою первый солнечный луч, это вполне по её натуре. Почему-то вбиваю себе в голову одну и ту же мысль – нужно забыть её. Для этого должно порвать с чувствами раз и навсегда. Смысл чувств – страдание и значение: не желаю ни того, ни другого.

Для любви не нужен ближний, достаточно сентиментального вируса.

В самом деле, бывают ли вообще сентиментальные вирусы? Если бывают, то их можно вырезать вместе с чувством. Немудрено заболеть стоицизмом. Медицинская метода стоиков как метафора отчаяния и признания своей немощи может быть, наверное, полезна. Вот, что нужно было делать, дабы вылечить душу: ввести в рану скальпель, вскрыть нарыв, ампутировать, вывести излишки, назначить лечение, прописать горькое снадобье. С радостью испробовал бы на себе эти рекомендации. Есть скальпель, горькие снадобья и прочее в аптечке, но где взять душу и от чего её отрезать? Все эти: "сделать себя", "преобразовать себя", "повернуться к себе", “обратиться к себе” и прочие их софизмы нелепы в высшей степени. Куда в себя? Что такое «в-себя»? Там она, которая зияет бездонною бездной. Если куда-нибудь и обращаюсь, то это находится где-то позади: уже научился смотреть за угол, не выглядывая за него.
*****

Удалиться бы в какую-нибудь пещеру в Гималаях. Не жизнь, а рай!

В пещерах, говорят, температура почти не меняется. Это самое “не меняется” потому так называется, что летом в пещерах прохладно, а зимою тепло. В пещеры не проникают ни солнечные лучи, ни внешние звуки; там пусто и, как говорят индусы, пещера проникается возвышенными духовными потоками. Так как в пещерах отсутствует цивилизация, то в ней не возникает никаких мирских мыслей. Трудно в это поверить. Тем более, что цель жития в пещерах какая-то странная: чтоб научиться восприимчивости к укусам ядовитых насекомых и прочих тварей, привыкая, таким образом, к яду или чтоб уметь покорять диких зверей, имея теперь правильное мышление.

Практичным йогом быть вдвойне не хочется. Нет ничего лучше теории. Да и какая практическая польза может быть от привыкания к яду? Привыкнешь к нему, а потом, захочется отравиться, и не отравишься. Жизнь такая штука, что, бывает, хочется не жить, даже кричишь на манер известного гения “Яду мне, яду!”.

Мысли – это яд. Куда бы от них деться? Как бы сделать так, чтоб они исчезли, испарились, уничтожились.

Жить без мыслей, куда более приятно и замечательно. В этом много мудрости. Николай Петрович, учитель географии в местной школе, вчера высказал решительно гениальную мысль. До смерти, сказал он, еще дожить нужно.

В самом деле! Такое ощущение складывалось, когда он это говорил, что для него дожить до смерти решительно невозможно или, на худой конец, крайне трудно. Почему такие гениальные мысли возникают в голове школьного учителя географии и не возникают, например, в голове учителя физики или истории или биологии или самой даже литературы или в голове просвещенного буддиста?

У Николая Петровича географическое сознание. Для него, исключительно по бессознательным мотивам, что до смерти дожить, что весь земной шар пешком обойти, одна и та же географическая невозможность. Осуществить такое путешествие, значит, невозможно и до смерти дожить. То есть, жить – это не что иное, как куда-то идти.

Еще он убежден в том, что без знания географии невозможна никакая вообще школьная дисциплина, потому что сама мысль, уже география. Его, правда, никто не слушает. Какая молодая мамаша или женщина, собирающаяся стать матерью, осознает необходимость с самого детства читать ребенку не детские сказки, а учебник по географии. К тому же рекомендации учителя, обязательно иметь детские кроватки в виде глобуса, никак не могут быть удовлетворены чисто практически.

Но Николаю Петровичу, до лампочки. Он весь погружен в теорию, в самого себя или в прошлое; когда-то географические карты местностей стоили дороже золота.

Вообще-то о смерти мы разговаривали неспроста. Случай из ряда вон выходящий произошел у нас на днях. Жила семья. Отец, мать и взрослая дочь. Отец работящий, лет около пятидесяти. Всю жизнь прожил правильно. Работа, пчелы, дача. Жена где-то работала. Решили они дочке сделать новую квартиру в областном центре. Взяли миллион по ипотеке. Кое-как выплачивали. Вдруг, сначала его уволили, потом жену, следом и дочь. А ипотеку платить нужно. Пришло время выплачивать сумму, а денег нет. Мужик пошел на дачу и с охотничьего ружья застрелился.

Женская половина его жалеет, мужская - обвиняет в грехе. Хотел сказать учителю географии, вот тебе и “до смерти дожить еще нужно”. До неё не дожить нужно, а долетишь как пущенная стрела. Древние, по-моему, говорили что-то типа, стрела, которую долго ждешь, медленнее летит. Следовательно, которую ждешь быстро, тут как тут.

Жалеть и обвинять, уже поздно, некого, вот в чем заковырка. На самом деле, человек, который невинен как агнец, попав в ситуацию виноватого, жить с этим не может. Он вместо жизни, хочет не жить вовсе. Чтоб выплачивать ипотеку, нужно идти и воровать: такова истинная логика вопроса.

Долго вчера с Николаем Петровичем пререкались.

Он поступил, возмущался учитель, совершенно безответственно. И как вообще могла придти в голову человеку, такая нелепая мысль – убить себя! Почему безответственно? Потому что он не подумал о своей семье. Что с ней станется теперь? Как они будут расхлебывать эту кашу, без него? Он думал, только о самом себе. Будто бы ему одному трудно живется. Всем трудно, но все как-то живут. А это, бог его знает, что - достоевщина. Пусть, теперь, каждый идет и стреляется. И дело вовсе не в том, чтоб о самоубийстве рассуждать так, как если бы убить себя было бы все равно, что за хлебом в булочную сходить. Протесты такого рода, на самом деле, не протесты существующему положению дел, а согласие с ними и согласие с невозможностью их исправить. Человек должен ставить для себя посильные задачи, исполнять их и радоваться жизни. А пулю в лоб себе пустить – это, простите, давно изжитый предрассудок пьяного гусарства.

Столько пафосу, но все, без толку. Костям все равно, что о них думают и где им лежать – за кладбищем или внутри кладбища. Кладбища, кстати говоря, со временем перемещаются. Было время, когда кладбища располагались за городом, теперь они – в центре города. За городом – уже другое кладбище и так, до бесконечности.

Жена Николая Петровича пыталась спорить, но неудачно. У неё не хватало логических аргументов. Она жалела бедолагу, потому что он казался ей добрым и порядочным человеком, хотя она его знала постольку, поскольку. В конце концов, она договорилась до того, что назвала самоубийцу порядочным человеком, потому как он застрелился. Николай Петрович раскраснелся, стал похож на вареного рака, проиграл партию в шахматы, что с ним случалось крайне редко, закурил сигарету, хотя он не курил вовсе и многозначительно заключил: глупые бабы, чтоб быть для них порядочным, нужно пойти и застрелиться.

У нас, у русских, нет исторического самосознания. Русский – это дерево, растущее вверх корнями.

Невозможно что-то сказать об этом самоубийце, ибо его уже нет, он канул в прошлое и поэтому как бы неинтересен. Если и есть какой-нибудь интерес, то он обращен к настоящим причинам, повлекшим за собою трагический факт, ни более, ни менее того. Николай Петрович на основании этого факта излагает свою собственную теорию жизни, другой – разглагольствует о виновниках, третий – о положении дел, четвертый – просто молчит. То, что самоубийца был отцом, мужем, человеком, уже никого не касается. Это, так сказать, фон для разговоров, белая простынь для синематографа. Интересы находятся в совсем иной стороне.

Люди, порицая самоубийц, завидуют им, ибо они убежали из их маленького ада. Человек, убегающий из мирского ада, всегда ненавидим теми, кто предпочитает терпеть этот ад, предпочитает вечные бессмертные мучения.

Люди также ненавидят и живых. Был у нас один прапорщик. Обычный прапорщик: пил как все, дуру гнал как все, считался своим в доску. Но вдруг перестал пить, гнать дуру, оказался во главе какого-то общественного союза, разбогател и прочее. Сразу же стал практически для всех негодяем, каким, как оказывается, он всегда и был. Теперь выясняется, что он пьянствовал, бил жену, не любил своих детей и вообще он – уже не человек.

*****

Как-то всё остановилось вокруг. Ничто не живет, сплошная нежить. “Русь! Почто стоишь ты как надгробие?”. Люди – все равно, что тени, призраки. Они появляются откуда-то из пустоты и пропадают в ней. Каменные изваяния, имеющие способности ходить, перемещаться в пространстве, издавать какие-то звуки. Они символичны, символично их житие, но они не понимают этих символов, хотя и увлекаются астрологическими прогнозами.

Пришел, зачем-то, к дубу. В детстве любил сидеть на его могучих ветвях. Приходилось трудно залезать на него. Теперь рукою достаю до того места, куда раньше еле-еле взбирался.

Дуб, угол школы, дорога, остановка, на остановке девушка с молодым человеком. Она называет его “бамбусиком безголовым”, ему нравится. Что такое “бамбусик безголовый”, решительно непонятно. Понятно, что нечто приятное, молодому человеку нравится быть “безголовым бамбусиком”. Лучше, чем каким-нибудь Иван Иванычем Ивановым. Если подойти и спросить девушку, зачем она таким вопиющим и безобразным символом кличет своего любимого, то и она и любимый, сразу же оскорбятся, сразу же почувствуют, что в “бамбусике безголовом” скрыто что-то пошлое и неприятное. Но не потому, что словосочетание таково, а потому, что оно открылось кому-то другому. Пока оно суть их потаенное, то и, значит, хорошее, интимное, родное. Ей останется лишь одно, ответить на вопрос обыкновенным “кури бамбук, неандерталец!”.

Живем, в каком-то лапидарном бамбуковом миру.

Решительно, не согласен с ботаниками, которые утверждают, что растение сосет из земли пищу. Где, спрашивается, у дуба находится насос, который имеет способность сосать воду подобно тому, как люди через трубочки пьют молочные коктейли? Нет в дубе никакого насоса, дуб не вурдалак. Он намокает как фитиль в спиртовке. Дубу ненужно производить никаких вообще движений, для того чтобы жить, чтоб даже питаться. Для этого он и живет на одном и том же месте, раздается и вширь и ввысь и вглубь. Если бы дуб бегал по миру, то он бы не имел никаких способностей к питанию, поэтому далеко бы не убежал.

Хочу быть дубом. Хочу напитываться самой натуральной нежитью, намокать ею, не производя никаких вообще движений. Камень ведь тоже не натягивает на себя мох, а мох обволакивает его.

Человеческая нежить не напитывается соками земли, а намокает миром – ржавым школьным забором, перекошенною остановкой, кривоногой гражданкой, мимо идущей в мини-юбке и в ботфортах, рейсовым раздолбанным автобусом, портретом Толстого в классе русского языка и литературы, плакатом в столовой с надписью “Хлеба к обеду в меру бери!”. Помнишь, все плакаты с афоризмами в школьной столовой, но не помнишь, ни единой цитаты из Толстого, кроме той, которая врезалась в память позже, гораздо позже: “счастья нет, если только зарницы его”.

*****

Каким образом, человеку свойственно приспосабливаться к среде, которая решительно неприспособленна для него? Он не поглощает активно жизнь, а совершенно апатично напитывается нежитью, склизкой, влажной и холодной: человек – это житие фитиля в спиртовке с налитою в неё нежитью.

Это ли не диффузия душевного сознания, каким-то обрывками равномерно, медленно, согласно собственным законам распространяющаяся в пустом пространстве или в водном или в материальном фитиле… везде? Сначала нежить влечется потоками, следует едва уловимым течениям, блекнет, делается не такой насыщенной, какой она была изначально, представляя собою некую эссенцию. Со временем, напитываясь непонятно чем, она принимает равномерные формы и замирает в своей абсолютной неподвижности, превращаясь, как выразился Лосев, в “мраморное ничто”.

Но её хочется разбавить чем-нибудь или раздолбать ледорубом, желается вновь привести её в движение, мечтается оживить её изначальную спазматическую едкость. Болтыхая розовую жидкость в бутыли, разве можно сделать из неё [жидкости] жидкость цвета кумача. Ведь, молоко ставшее сметаной, не перестает быть белым. После несбывшихся мечтаний, пытаемся дать нежити того, что желаем давать сами, будто бы она наше домашнее животное, а она не берет, ей все равно, она безразлична к подачкам.

Усталость наваливается сверху, черные низко-ползущие тучи придавливают своею тяжестью, дышать становится тяжело, воздух, спертый до изнеможения, на вкус кажется металлическим, каким-то застарелым, ржавым, испорченным, как и люди.

Человек на вкус специфичен, будто бы армейский рассольник, терпеть который, можно лишь ненавидя.

Нежить гораздо умнее нас. Она, скорее всего, и думает вместо нас. Какие люди нам встречаются? Это, собственно, не наше дело, а дело нежити, нашей жалкой судьбы. Иногда, кажется, что встречающиеся все однотипны, все на одно потаенное лицо. Но вот из всего многообразия остается одно лицо. Человек говорит себе, он выбрал это другое лицо, он его избрал. На самом деле, нежить удалила всех остальных. Сумма удаленных других, равняется оставшейся единице, чему-то единому.

Единое, разве, может быть единственным? Может, только в умном разуме, где одно включает в себя всё, а всё имеет только то всё, которое касается одного.

Она написала в своем электронном дневнике: «Если ты склонен к добру, заведи себе дом. Как подобает госпожу его возлюби, чрево её насыщай, одевай её тело, кожу её умащай благовонным бальзамом, сердце её услаждай, поколе жив! Она превосходная пашня своего господина!», чтоб возбудить прошлое, которое мы помним как настоящее. Невозвратность прошлого губит все, чтоб мы когда-нибудь впоследствии вздумали получить. Неужели хочется обратимости и этой дурной повторяемости? Неужели желается вернуться, дабы не идти вперед? Неужели никто и никуда не идет? Иллюзия движения – вот что есть движение; иллюзорная активность под колпаком вечной пассивности, вечного стояния в очереди, которая зигзагами заворачивает за тысячью углами.

*****

Нежить не дает возможности нам встретиться еще раз. Она не желает избавлять себя от неё, не выносит её присутствия рядом. Нежить влюбилась до ненавистничества в это странное отсуствующее лицо, в тело, которое не имеет никаких телесных качеств, в этот суррогат материнской утопии. Пока встречи нет, пока нет контакта тел, нежить каждый раз оживляет её, оживляет в ней то, чего в ней нет. Мы должны быть разлучены, для того чтобы быть постоянно вместе.

Она никуда не денется из этого постоянства нежити, никуда и никогда. Она то, что осталось, осколок, оставшийся от всех других, потому что вонзился в разум. И всему виною, какое-то нелепое мгновение соприсутствия, начавшее мимолетным знакомством в каком-то, богом забытом, вшивом месте. Одно мгновение, которое растянется на годы.

Весь мир заворожен цветением и осыпанием японской сакуры, потому что цветет она короткое время. Это время с нетерпеньем ожидают, улавливают мгновение цветения и умирания… тем и живут все остальное время, живут от цветения сакуры до следующего цветения.

Почему-то она не пропадает где-то в прошлом. Наверное, нет памяти. У человека нет молчаливой памяти. Всякая память – это нечто, выраженное определенным временем. С одинаковой силой вспоминается и прошлое и будущее, но это не означает того, что прошлое или будущее есть. Кто сказал, что есть прошлое? Где бы увидеть его, пощупать руками, прикоснуться разгоряченной головою? Где то прошедшее, в котором можно утопиться, забыться, издохнуть, которое можно отбросить, уничтожить, выбросить, не принимать во внимание?

Ничего не помню, памяти нет. Сколь много взято из мира, столь много и забыто, забыто навсегда. Что за дикое мышление! Оно не запоминает что-то, а забывает всё. Не помню прочитанных книг, не помню ни названия, ни героев просмотренных фильмов, не помню, наконец, самого себя, вижу только её и ничто другое. Сознание не действует так, будто бы собирает картинку из пазлов, а, напротив, уничтожает все необходимые для собирания части, оставляя в результате одно единственное изображение. Это происки нежити. Она любит глумиться над жизнью, над всеми её богами, авторитетами, наслаждениями, удовольствиями и именами.

Почему именно она, а не кто-нибудь другой, третий, двадцатый, сотый? Что в ней есть такого особенного, которое и быть вместе не дает и до конца не отпускает, забавляясь разлучением?

*****

Повалил снег (хотел сказать, как из ведра)! Всё бело вокруг. Деревья стали, наконец, красивыми; белый снег прикрыл их голые уродства. Всё, так или иначе, прикрытое кажется красивым, даже куча мусора, заваленная снегом, представляется милым сугробом. Над речкой вьётся туман. Снег падает в воду, уже водою, каплями, будто бы не снег, а дождь идет. На другом берегу показался силуэт цапли. Силуэт тут же расплылся и полетел над рекою, превращаясь в седую летающую тарелку, с марсианами на борту. Что сокрыто в этой мрачной тиши округи, в этом дьявольском молчании предметов, в этой покошенной вышке, чахлом земснаряде, заброшенных дачах? К чему это тоскливое молчание? Зачем прилетел жид, примостился на камыше, и потрошит его макушку, раскачиваясь на сухом и смерзшемся стебле, точно он для него аттракцион? Или неужели этот бездомный пёс пришел за километр от людей, чтоб и в самом деле, попить из речки воды и уволиться у ног человека?

Солнце, где-то далеко. Аполлон – не символ Солнца. Символ Солнца – старый, скрипучий уличный фонарь, раскачиваемый ветром, или стеклянная банка, наполненная гелием. На Венере не летают радостно огромные стрекозы, там злобный пёс сидит на привязи в самом центре Земли Афродиты.

Мы с нею встретились, и что-то тут же умерло. Мы потревожили нежить. Так сильно любя, смотреть друг на друга нельзя. Если есть возможность смотреть искоса, то лучше смотреть именно так, исподволь, как-нибудь случайно. Да, и разве может умереть то, чего нет, чего, может быть, никогда, и не было? Нежить предусматривает всё наперед. Этой её мыслительной активности нельзя не позавидовать. С нею вровень не станут все наши самые мудрейшие из мудрейших рассуждения. Всякие там, Канты – всего лишь короли на шахматной доске, неприкрытые другими фигурами.

Если что вспоминается, то это нежелание что-либо продлевать, завершать, оканчивать. Совершенство смерти не впереди, но всегда позади, всегда уже здесь в каждом мгновении, в каждом вздохе, в каждом шаге. В каждом отдельном мгновении живет нежить. Она, нет, не возникает, она вечно здесь, не возникшая и не исчезнувшая. Но, где она, как взять её в толк, как понадеется на неё, если надежда такая вообще возможна? Нужно избавить себя от мыслей, от этого гнетущего наваждения, от этой сознательной адреналиновой тоски, от этой губительной нежити, проникающей как вода во все мыслимые и немыслимые трещинки бытия. Пронизывающей даже стены, будто бы она, с другой стороны, как призрак средневекового замка обречена на вечную бессмысленную жизнь, жизнь, в которой способность не жить, более развита, чем способность жить.

Белая женская рука из-под кофты, длинные пальцы, аккуратный маникюр. Рука жила обособленной от тела жизнью. Брала длинную тонкую сигарету из пачки, пододвигала поближе к себе пепельницу, щелкала тонкой зажигалкой и пропадала на время в табачном дыму. Шевелились тонкие губы, в такт этого движения их кончики аппетитно дрожали, и они замолкали. Мокрые глаза печально смотрели в сторону, поверх голов, куда-то в макушку, и что-то вспоминая, они время от времени прикрывались веками. Самое интересное в ней, именно эти её последние - пропадания, замолкания и прикрывания. Страшно мрачно чувствуешь себя в эти моменты, вплоть до головокружения, до самых извращенных мыслей, отчаяния, наконец. Не могут ведь нравиться исчезнувшие руки, молчаливые рты и закрытые глаза? Их страшишься, поскольку они выражают совсем иное. Бледное лицо, с покраснениями вокруг губ и слегка алым правильно-античным кончиком носа, скульптурная шея, лишенная морщин, потому как не привыкла носить голову опущенной и мутная печаль водяных глаз: она бы придушила кого-нибудь, если бы не её постоянная борьба со своим собственным добром. Добра в ней так много, что единственное, что она имеет, есть то зло, которое у неё отсутствует.

Она хотела сделать много хорошего, правильного и доброго. Угощала фруктовым салатом, который ненавистен одним лишь своим видом.

*****

Нежить – это любимое отсутствие. Это отсутствие холишь и лелеешь. Присутствие же ненавистно, оно проникнуто вкусом присутственных мест, учредительных, канцелярских, чиновничьих – мест “чинов-ничьих”. В самом присутствии заложена какая-то больная недееспособность. В него идешь как в больницу, проведать больного. “С чем вы к нам пожаловали? Не говорите, что с пустыми руками или пустыми карманами. Это неэтично. Вы же не посещаете больного, не принося ему гостинца. Или к заключенному в тюрьму, вы же не идете с пустыми руками. Ах, у вас проблемы. У всех проблемы. Но закрытою ладонью ничего не возьмешь”. Присутствие больно, ему постоянно что-то нужно, равно как и больному, необходимо много жизни, чтоб выкарабкаться. Для всех присутственных мест имеется один символ – больница. Для нас – палата № n или морское побережье поздней осенью. Она была там, даже не зная об этом.

Берег, недавно заполненный до отказа туристами, совсем опустел. Кое-где на набережной иногда попадались одинокие человечки, закутанные в прозрачные дождевики. Начинался сезон дождей. Дул мерзкий ветер. Он трепал вывески баров, переворачивал пластиковые кресла, срывал последние листья с деревьев, так и, норовя пригнуть гибкие их стволы к земле. Море бурлило и клокотало. Водянистые тучи с громами и молниями опорожнялись на землю. Урча и пыхая чахоточными легкими, небесное воинство двигалось туда, где оно остановится на отдых, поваливая свою ношу на землю. Поверх моря, между тучами и водою, металась зефирная пена. Хлопья ее, оторвавшись от воды, подхватывались ветром и кубарем как перекати-поле, подгоняемые движениями моря и дыханием неба, они бежали в сторону берега, превращаясь на кромке его в прах.

Стоишь на берегу и спрашиваешь, ты ли отсутствуешь, когда нежить есть или нежить отсутствует, когда есть ты? Почему, однако, она должна отсутствовать, для того чтобы постоянно быть? Остается одно – верить в будущее, в эту странную позитивную фатальность, ожидая от неё возвращения. Ждать, ни на что, не надеясь, ожидать, зная, что ничего ровным счетом не возникнет вновь, и умереть, ничего и никого не дождавшись. Всё равно, что стоять на берегу речки, тихой сапой куда-то ползущей, и ожидать от неё шторма.

Её взгляды, её тело, её магия – это мистика морской волны, мистика соленой воды. Почему-то казалось тогда, в бесконечности прошлого, что постепенно уподобляешься каменному утесу, который облизывают морские волны. Тогда верится в то, что и скала может подарить как тепло, так и нежность. Она сглаживает острые края, обволакивает своим вниманием, делает поверхность тела гладкой, обнимает любовью, разбивается, наконец, ненавидя, но вновь бьётся, отливается, отскакивает и вновь приливается. Находит ли она в этом процессе тепло? Почему она не Пигмалеон в женском обличье! Тогда бы она имела способность поцеловать скульптуру, и последняя бы превратилась в живое и иное уже существо.

ПОЗИТИВНАЯ ФАТАЛЬНОСТЬ??????????

Может ли она быть; можно ли верить в ту фатальность, которая с очевидностью возникнет в будущем некоей позитивностью? Разве, это оптимизм; он, ведь, не фатален? Было бы замечательно истинно верить в позитивную фатальность, в ту фатальную роковую судьбу, которая не есть негативность, но есть чистейшей воды позитивность. Нежить мешает и этому. Для неё фатальность и позитивность – вещи решительно различные, а сама позитивная фатальность – нонсенс, мечтания больного воображения. Но её хочется, хочется именно её и хочется именно как позитивную фатальность, а не как нечто обыкновенное, обывательское, всамделишное. Всамделишное мрачно и ужасно безумно.

Жила женщина в семье. У неё был муж, сын, квартира, работа, состоятельные родители. Муж работал на хорошей работе, приносил в клювике домой хорошие деньги. Они, одним словом, жили очень хорошо. Как-то она шла по улице. Возле питейного ларька стоял её одноклассник. В школе он казался мечтой всех девочек. Теперь грязный и пьяный, одетый в рваньё, он в одиночестве запивался ершом. Они поздоровались и разговорились. Он оказался не пьяницей, а наркоманом. Только что освободился из мест не столь отдаленных. Сидел за убийство пятнадцать лет. Она вновь полюбила его и полюбила пуще прежнего. Развелась с мужем, сошлась с наркоманом-одноклассником. Он нигде не работал. Она, уходя на работу, на холодильнике оставляла ему копейку. Если он был под кайфом, все друзья его знали, что на холодильнике ему оставили прилично; если он подшофе, то мало. Он, однако, не был ей благодарен за это, ревновал к мужу и бил. Последний раз избил до полусмерти. Неотложка отвезла её - в реанимацию травматологии, а милиция его – в следственный изолятор. Она оклемалась, выписалась из больницы, заплатила адвокату сорок тысяч и избавила своего любимого от тюрьмы. До полусмерти её он теперь не избивает, но живут они так же, как и прежде.

Добрый человек не потому страдает, что знает причину, по какой страдает, а потому, что добро, коль скоро оно добро, не может не страдать. Добру противно быть изобильным, полным, самодостаточным. Оно или само наносит страдание другим или само страдает от других; третьего, как говорят, добру не дано. И дело тут вовсе не в богатстве или благосостоянии, здесь именно есть вера в позитивную фатальность, в абсурдность будущности.

Другая дама живет с мужем, никак не состоятельным. Она и сама не имела представления о состоятельности. У них двое детей, он рабочий на заводе, она – торгует разливным вином. Повадился пить вино цыган из оседлой цыганской семьи, живущей в станице, в пяти километрах от города. Она влюбилась в цыгана и сбежала с ним в табор. Муж долго искал жену, пока не обратился в милицию. Там ему сказали, что жена его находится в таборе. Муж поехал к цыганам, где его, разумеется, послали ко всем чертям, сказав, что их цыган влюбился. Муж снова обратился в милицию, но милиция сделать ничего не может, поскольку “у них любовь, а не принуждение или захват заложника или насильственное удержание”. Знакомый мужа посоветовал вечером сходить в известный бар, где обыкновенно собирается местное хулиганьё и там поговорить с их авторитетом. Муж пошел. В дальнем углу бара сидело трое. Он подошел к ним и остановился возле столика. Не зная с чего начать, он просто стоит и теребит в руках кепку. Один из сидящих, ногою отодвинул свободный стул от столика, и сказал “чё яйца мнешь, падай, коль нарисовался”. Муж упал за столик. Ему налили водки. Он выпил и как на духу выложил им свою проблему. Троица чему-то дико развеселилась. Потом тот, который пригласил его за стол, потребовал от мужа, чтоб он все имеющиеся у него деньги отдал официантке. Муж отдал. Они вышли из бара и на “убитой шестерке” поехали к цыганам. Забрали у них жену и передали её мужу, сказав, правда, чтоб он больше к ним, с такою ерундою не обращался.

Всё в нежити, все влечется к ней; то ли к школьным, забытым, не осуществленным наслаждениям, то ли в цыганскую любовь, в эту нелепую пустоту бродяжничества, неприспособленности к одному месту.

Если бы люди были дубами, иной бы имело вид всё человечество.

Истинно жить начинаешь тогда, когда нет сил, жить вообще. Когда всё и вся – невмоготу, когда ноги еле-еле переставляются по земле, когда последние желания сожраны нежитью, когда решительно ничего не хочется, потому что неможется, тогда возникает одно единственное влечение – жить из последних сил, из тех сил, которых у тебя нет. Это другие силы, не свои собственные, не человеческие. Нужно очень сильно, невероятно сильно устать, стать уставшим. Таким уставшим, который ничего не может вообще. Хочется убежать в какую-нибудь иную нежить, но, почему-то, не можешь, потому что понимаешь, чем дальше от неё, тем она ближе, гораздо ближе, материальнее что ли.

*****

- У тебя слишком пессимистичный взгляд на мир, потому что ты…

Здесь она осеклась, печально заключив, “это не важно”. Какой “ты” действительно не важно, главное, какой у тебя взгляд на мир, если он вообще есть. Она видит в этом пессимистичном взгляде, что-то позитивное, а не негативное. Ей, почему-то, нравится его выслушивать. Она живет ушами как заяц, но боится ими как слон. Каждый из нас из других миров, между которыми влачит жалкое существование нежить. Мы не перейдем её, никогда, а если попытаемся, то это болото засосет нас в самое себя. Нежить – это само по себе не живущее.

Долго, очень долго ожидание.

- Мы не должны встречаться, - снова и снова повторяет она, - потому что это неправильно, неразумно, плохо, наконец.

Вспомнились, почему-то, японцы: “Человек встал из-за стола и, сказав, “я не ухожу”, ушел”. Понимаешь, что она не японка, все же предполагаешь в ней эту потусторонность. Она оттуда, из другого древнего мира, из мира, тем более чуждого нам, чем мы ближе к нему. Не верю ей. Она хочет встречи, мечтает о возвращении, потому что за прошедшие годы стала другой. Почему не зову её, а если зову, то неубедительно, вяло, скорее, с чувством нежелания этой встречи. Не всё, что встречается, встречается одинаково. Она уже не та прежняя, она – эта настоящая, другая и чуждая, какая-то холодная и менее страстная. В ней много безрассудного смирения. Всякий имеет право на безумство, безрассудство, неистовство, но не всякий этим правом пользуется сознательно.

Кажется, что человек лишь умирает по-человечески, никогда по-человечески не живя. У него всё должно и внутри снаружи умереть, для того чтобы он, наконец, стал человеком. Это дурно противно, но - правда.

Умер старик. Ему недавно стукнуло восемьдесят. Вчера вечером он еще смотрел по телевизору с соседями передачу о суде, сегодня утром – не проснулся, уснул навечно. Другой старик назвал его молодцом, потому что он правильно умер, умер, как подобает умирать приличному человеку.

Это, однако, умер не старик, а что-то, касающееся его. Едва ли можно вообразить, чтоб он воскрес в нежити и там, став, наконец, человеком, он понял объемный смысл всего человеческого. Кто сказал, что смысл есть там, потому что его нет здесь? Почему, скорее есть она, которой нет, чем все остальное, которое есть? Нас разлучало пять тысяч верст, масса границ нас разъединяла, иноязычье мешало общению, но она была там подобно бронзовому бюсту, который таскаешь с собою повсюду, чтоб постоянно устанавливать его на прикроватной тумбочке в меблированной комнате какого-нибудь дешевого отеля в самом центре европейского захолустья. В случае с ней, даже бюст не нужен, вместе с фотографиями, видеозаписями или другими намеками на тело.

У неё нет тела. Нежить расправляется с телом. Для нежити проблема тела не стоит, если не понимать тело как то, что мешается, путается постоянно под душевными ногами. Нежить не может придти к иному телу, ей не позволяет это сделать то тело, в котором она заключена как в темнице. Она сидит в этой сырой и мрачной одиночке и лишь одну радость находит в этом заключении – возможность смотреть сквозь решетки глаз на мир и жить не в том мире, который есть, а с нею, которой нет. С нею даже нельзя встретиться, потому что меж людьми, которые встречаются, сразу же умирает что-то человеческое. Они и не могут иначе встречаться, как только не уничтожив это самое человеческое. Встреча не есть событие человека. Нежить встречается с самой собою и радуется этому стечению обстоятельств. Она забывает все и смотрит на свое отражение. Ей хотелось потрогать руками мистику, но она подошел слишком близко к самой себе. Нежить не может нежиться в том теле, в котором она заключена, ей надобно быть подле иного тела, желается быть вне тела.

*****

- Встречай, я еду!

Ужасней новости еще не было. Зачем ей вздумалось осуществлять эту нелепую затею? Наверное, чтоб избавиться от наваждений и заодно от всех иллюзий сразу, явно терзающих её и денно и нощно. Как могло придти ей в голову избавиться от нас, таким положительным образом, таким сугубо обыденным и узаконенным титулом “нормальный” манером? Но не откажешься ведь от встречи, тем более тогда, когда мы ужасно близко оказались друг от друга. Она выпорхнула из своего уже устоявшегося мира точно так же, как птица вырывается из клетки на свободу. В ней, действительно по-платоновски, оперились крылья, они расправились, и она полетела навстречу тому, чего начало еще все впереди.

Встретились без многих слов, но с многими взглядами. Их повторяешь раз за разом, пытаясь ощутить их реальность. Вспомнил её тело. Счастье – это ощупывать больше предметов красивых и нежных. Но внутри нас живет нечто; у одних оно колючее, у других гладкое. Мы подбираем иные тела относительно противоположного. Не знаю как, но в любых случаях то, что возбуждает и то, что нравится и к чему влечет, всегда ощущается гладким, приятным и вожделенным.

Однако это все враньё: нет никаких плюсов с минусами, а есть нуль – огромная жирная сальная круглая рожа безразмерной нежити, к которой всегда что-то до бесконечности прибавляется и от которой ничего никогда не отнимается. Что можно отнять от бесконечности?

Дурная особенность – поглощать и изливать взгляды. Их чувствуешь, ощущаешь, переживаешь. Иной взгляд может и впечатлить и возбудить. Определенные взгляды и голоса означают известность. В них нет неизвестности иного. То в чем нет неизвестности, не может быть иным, следовательно, не может быть и интересным. Привычное и известное губит именно то, что для нас самое ценное, губит приятнейшую неизвестность иного, в котором мы блаженствуем.

Всякий человек – мигрант. Он даже мигрирует от своего тела к телу иному. Скачок к иному телу суть скачок к счастью, за этим счастьем неизвестное блаженство. Также и мигрант совершает свой скачок из примитивного мира в мир цивилизованный. Никто не прыгает обратно, конечно же, относительно тех, кто вообще прыгает. От иного тела разве можно совершить скачок обратно к телу своему? Свое тело на фоне иного, только и может быть истинно своим. Скрестить пальцы и покатать в перекрестии шариком. Покажется, что шарика два. Тела скрещиваются, чтобы одно тело никогда не чувствовало себя одним. Тела и их части регулируются взаимопроникновением магий. Они повязаны мистическими флюидами родства. Им нравится быть спаренными, скрученными, завернутыми в мистику иных тел.

Всякая её фраза являет её же тело, а вместе с ним и возбуждает интерес к aphrodisia, к натуральной, естественной aphrodisia. Это невозможно: здесь и там соединяются только в мистической нежити. Теперь она перед глазами всё такая же, какою она была когда-то давно, хотя годы, как говорят, производят изменения. Она стала одной огромной исторической фразой, которая разбивается различными манерами на части, - слова, словосочетания, предложения, жесты, - недвусмысленными приглашениями быть еще ближе, невероятно ближе.

Русые волосы растрепано падали на плечи, прикрывая лицо; глаза слезились нежитью, всматриваясь в другое выражения глаз; кулаки избивали иное тело, ненавидя его; душа изливала проклятья, не в силах унять свою дрожь; губы нервно впивались в другие губы, раскусывая их до крови; одежды второпях трещали по швам и отлетали на пол…сам Минотавр пил из нас душевные соки, надеясь избавиться от абулии.

Всё как-то спонтанно началось, кое-как продлилось и, наконец, кончилось. Она ушла, ни слова, на прощанье, не сказав и даже не обернувшись.

Мы ненавидим друг друга еще сильнее, до помрачения сильнее. В голове вертелось нелепое “лежит рядом тело под названием дева” и всё, более ничего. Мы хотели полакомиться тортом “Наполеон”, но довольствовались плюшками по рупь двадцать.

Одно желание – собрать себя в кучу. После встреч и интима обязательно должно следовать блаженство, удовлетворение, ленивая беседа, кофе с коньяком в постели, курение сигарет или, на худой конец, взаимные благодарения и похвалы. Язык не поворачивается ни в одну из этих сторон, поскольку они кажутся лживыми, поддельными, ненастоящими. Всё это – ненастоящее. Мы оказались заложниками уже запрограммированного разочарования.

Зачем, всё это, к чему; ради чего, наконец, и для кого? Точно одно – не для нас. Мир не может быть для нас. Незыблемо наше – лишь нежить. Может, хотелось чего-нибудь будущего? Ведь мечтаешь о будущем, делая что-нибудь сейчас или намереваясь только сделать. Знакомство с женщиной не предполагает факт знакомства или какого-нибудь простого ни к чему не обязывающего общения, а предполагает возможность оказаться с нею в постели. Нет знакомства, но есть мечтания о постельных сценах. Приобретаешь автомобиль, мечтаешь о том, куда будешь на нем ездить: в булочную, например, за хлебом или кататься по городу бомбилой или чтобы просто чувствовать себя хорошо. Начинаешь читать книжку, ожидаешь от неё чего-нибудь романтического или просто – проведение досуга, убивания бездеятельного времени. Идешь устраиваться на работу, мечтаешь о хорошей зарплате, которая позволит купить хорошую машину, познакомит тебя с прелестной дамой и вообще сделает жизнь лучше. Даешь милостыню нищему на паперти, ожидая в грядущем прощения. Каждое действие предполагает грядущее. В каждом поступке уже заложена частица будущего.

Человек живет в будущем, которое постоянно обваливается как древняя штукатурка в старом заброшенном доме, подлежащим сносу.

Чего она хотела? О чем она думала, о будущем? Каком? Почему-то не сказала. Говорила о какой-то ерунде, но не о будущем. О будущем говорить стыдно. Пророки поэтому все практически сумасшедшие, которым неизвестно чувство стыда. Ненужно вставлять цифры в астропрогнозы, они уже сейчас сбываются.

Сейчас печально, тоскливо и скучно. Это означает, на самом деле, симпатию к ней, можно подумать, не желание расставания. Но это сейчас. В первые же моменты её ухода было как-то радостно что ли. Радовался расставанию. Она тоже, наверное, в сердцах подумала: слава богу, я избавилось от общества этого идиота. Нежить нас развлекает. Быть с кем-то вместе, если скучно, то расставание приятно; если быть вместе приятно, то расставание скучно. Встретившись с тем, с кем расставание было скучным, мы радостно волнуемся и стремимся пролонгировать нашу встречу; завидев того, с кем хорошо расстались, мы переходим на другую сторону улицу, не желая повторения хорошего. Это похоже на мигание лампочки, происходящее из изъяна проводки. Дойдет до того, что, завидев друг друга издали, мы будем искать обходные пути, чтоб никогда уже не встречаться.

Логикой обладают лишь явления уже конченные: в них будущее сейчас решительно разрушается. Нежить между нами. Ни свет любви, ни мрак души, а самая натуральная естественная нежить. Мы ходим по её кругу, пытаясь найти свободную тропу диаметра. Мечтается, что, пройдя по диаметру половину пути, нам суждено будет встретиться в гипотетическом центре, где мрачные края периферии перестанут нас доставать своею пограничной бессмысленностью. Но это – центр нежити, абсолютная возможность для нас не быть вместе.

Она ушла, снова ушла, оставив огненный след страсти в душе. Вижу её, как мы опознаем комету по её хвосту или как видим космический свет дальних звезд, которые давным-давно погасли. Хочется, чтоб это расставанье осуществилось навсегда. Еще сильнее желается забытья. Хочется забыть, забыть всё – и то, что было и то, что есть и то, что будет.

Даже не знаю, за что её ненавижу более всего: или за то, что она имеет дурную манеру постоянно удаляться куда-то или, что она совершенно безрассудно, по своему собственному желанию, слишком близко приближается. Её перманентное мигание способно возбуждать дикую беспредельную ярость. Право дело, как рекламные ролики действуют на человека точно так же, как красная плащаница на быка, так действует и она.

Чертовый сентиментальный вирус! От него не спасут ни противогаз, ни ватно-марлевая повязка.

Не угнаться за ней, поскольку нет никаких сил. И ожидать тоже. К чему ожидать того, что и так известно как нежить. Пусть наше бытие станет каким-нибудь безразличным друг к другу, пусть мы станем совершенно отсутствующими для нас самих, примем какие-нибудь отвлеченные позы и начнем быть как-нибудь по-разному. Но она и с другим, решительно не исчезает. Тот другой – всего лишь практическая обстановка, трельяж из коммунистического времени. Даже он не гарантирует её отсутствия.

*****

Сомневаюсь в том, что человек живет один раз. Она, точно, живет много раз. Тысячу раз она уже умирала и вновь нарождалась как утренняя заря, которая всегда есть утренняя заря, но новая всяким утром. Этим утром на небе висели Белая Луна, - хрустальный шар, с мутными потеками лунных рельефов, - напротив неё – восходящее солнце. Пламя его отражалось от снега и слепило глаза. Приятнее было смотреть на Белую Луну, потому что она просто висела на небе, собираясь, пропасть. Она едва уловимо исчезала, становилась все менее видимой, прозрачной, призрачной - сквозь неё просвечивалось синее небо. Наконец, она растворилась в нем.

Кажется, что мы живем, как и светила. Больной вообразит, что светила висят в небе для него, что они ему о чем-то говорят, поэтому они светят для него. А он, разве, нужен этим светилам? Нуждается ли Солнце в человеке, в его действиях? Люди действуют и не для самих себя и не для других, все их поступки результатом имеют нежить, для неё все вообще действует.

Жизнь не есть движение, движение – это сумасшествие жизни, её безумие. Человек поступает не в соответствии с чем-то, а поступает просто так, от нечего делать. Что он делает, зачем, почему – не важно, главное – делать, то есть, жить. Что есть такое человеческая жизнь, задавались вопросом в прошлом веке, отвечая тут же: это система сменяющих друг друга деятельностей. Оказалось совсем наоборот: жизнь – это система сменяющих друг друга безумств, параной и идиотий.

Вдобавок ко всему прочему, у человека нет и ума, в смысле, мышления. Античным грекам это было известно доподлинно. Диоген, посмотрев на человеческий ум, решил сделаться безумцем, чем приобрел много мудрости, из чего вывел правило: собака гораздо умнее человека. Могут ли люди делать что-нибудь не для какой-нибудь материальности, а для ума? Они всё делают для нежити и это умно само по себе, но они считают умным лишь то, что делается для предметности, поэтому они безумны.

Для какого ума, интересно, она приходила и уходила, возникала и исчезала? Для какого ума “отцы городов, областей и стран” делают нищим народ, чтоб на обнищавшую сумму выстроить огромный собор или чтоб из обнищавшей суммы раздавать подачки в виде субсидий обедневшим, считая сии деяния богоугодными? Для какого ума работают, ничего не получая за работу? Для какого ума небесный фонарь осветил земной лепрозорий, если на него никто не собирается смотреть, потому что некому?

Это была не она, решительно не она. Исчезало и возникало нечто, ничему не принадлежащее, ничему неподобное, а какое-то свое собственное, одно и тоже, неизменное. Если бы оно отразилось от неё, то было бы или подобным ей или неподобным, но оно решительно бесподобно, поскольку подобно самому себе. Нежить не есть оно, скорее, она есть он, косматый лохматый дикий звероподобно активный, словно медведь-шатун. Терзаемый дурными сновидениями, он проснулся среди зимы и вылез из своей берлоги наружу. Увидел зиму – снег, уродливые деревья, замерзшие речки, - услышал свист ветра, почувствовал холод и опечалился. Ему невдомек, куда подевались пчелы со своим медом, куда исчезла ежевика и малина, почему речка покрылась стеклом, через которое он видит рыбу, которую достать не может. Голод заставляет его гоняется за оленями. Оленина в него не лезет. Медведь любит мед, а ест мясо.

И все оттого, что проснулся он не вовремя. Спал бы он себе всю зиму и не знал бы, что зима есть и думал бы, что на земле всегда есть только весна и лето. Так он и бродит по зимнему лесу, ожидая того момента, когда он вдруг окажется на весенней опушке.

Однако некое волнительное тревожное чувство все время сопровождает его. Он, надеясь на райское наслаждение, где-то понимает, что это не совсем так, а может и совсем не так, что его бытие закончится нелепой смертью, что все его мечты и надежды суть всего лишь плод его больного воображения, которое лишь на время согревает, принося вслед за этим спазмы разочарования. Весь путь существования шатуна, так или иначе, обращен лицом к летаргии несбыточности. Лишь перед смертью он напитывается верой в еще одну загробную жизнь, в которой он проснется, но уже вовремя, именно в мае месяце, когда пчелы соберут нектар с цветов и сделают для него первый майский мёд.

Человек не вовремя проснувшийся в этом мире – вот истинное положение человека. Он рожден апокалипсисом, где всё уже давным-давно рухнуло, от него же зависит лишь более-менее адекватное восприятие этих прошлых исторически-созданных развалин.

Он учился очень хорошо. Закончил ВУЗ с золотою медалью. Отличался от всех умом. О нем положительно отзывались, ставя его поведение всем в пример, будто бы и правда поведение и ум – одно и тоже. Он так сильно был востребован миром, что единственным местом, где он действительно мог послужить Отечеству, оказался одинокий Север. Год прошел в таежной глуши, в окружении сопок, холодного солнца, вечного полумрака. Как-то ему пришла в голову мысль, что он проживет всю жизнь так, как жил её раньше, что в его жизни не будет никогда безумных поступков, отчаянной любви, что никогда его разум не позволит ему быть ненормальным, а будет лишь сплошная скука, хандра и тоска. Не ведая, где взять толику безумства и отчаяния, он напился водки, взял револьвер, оставил в барабане одни патрон, приставил ствол к виску, и пистолет выстрелил.

У него было пять пустых шансов из шести, но убил его полный один, который никогда не казался ему шансом, которого, то есть, у него и не было.

*****

- Я буду молиться за тебя!

Час от часу не легче. Она ли это, любящая “Антихриста” Ницше, трактат Аристотеля “О душе” и кучу всяких глупых притч? Кому она собирается слать свои мольбы? Неужели ему, тому, которого нет, чье отсутствие, только и может быть истинным.

В холодном и мрачном соборе было тихо. Ноги посетителей издавали гулкие звуки, одежды подозрительно шамкали. Люди ставят свечи, шепчут молитвы, долго стоят возле образов. Старуха, бегающая со свечками, понимающе сверкает взглядом, ничего ровным счетом не понимая.

- Вам помочь?

- Очнись, старая, чем ты можешь помочь вообще? В больничных палатах размещаются больные, но не здоровые.

Даже здесь его нет. Всё это величие, пусть станет во сто крат величавее нынешнего, все равно не докажет его присутствия. Лучшее быть в фавелах, гетто, да коммунальных бараках. Там хотя бы дикого здоровья полным-полно.

Человек интересен тот, который все время что-то делает, но все время неудачно, безрезультатно.

И это – не она; она-то уже есть результат. Как же помыслить эту самую нежить? Без неё ничто не может быть помыслено, но то, что мыслится, не мыслится нежитью. Везде – похвала жизни и нигде – скорбь нежити.

Месяцы протащились незаметно. К долго ползущему времени привыкаешь. Оно кажется тогда молочною рекою, с кисельными берегами, некоей вязкой патокой, облепляющей бытие со всех сторон. Она еще отдает нафталиновой замшелостью краев, её чувствуешь кожей, точно так же, как чувствуешь себя после душа, вымывая тело хозяйственным мылом. Захолустье, решительно всё – воняет хозяйственным мылом и тарабанит банными тазиками.

- Позвонишь?

Мы так много разговариваем друг с другом, что воспроизвести смысл диалогов решительно невозможно. Они похожи на двусторонние допросы. В милиции задает вопросы только следователь, у нас – все задают вопросы, пытаясь таким образом избегнуть ответов. Это безобразие – исконно родной предрассудок, ноги которого торчат из гостеприимства. Радушный хозяин накрывает стол всякими яствами и постоянно заставляет гостя есть, дабы заполнить приемом пищи пустоты молчания. Если вам не о чем поговорить, то заткнитесь и лучше покушайте чего-нибудь. Кому решительно нечего сказать, тот в гостях много ест и потому толстеет. Почему-то в голову никому до сих пор не приходит увязать ожирение не с холестерином, а с гостеприимством.

Что бы хотелось услышать в этот раз? Всё равно: слышать и видеть – не напрягает. Эти чувства так же естественны как чувство голода голодного желудка. Мы ужасно близки друг другу, очень близки, поскольку во всем различны, решительно во всем. Понимать друг друга нам не составляет никаких затруднений, как если бы представить понимание между водою и огнем. Они быстрее поймут друг друга, но решительно не поймут самих себя.

Мы долго молчали. Это молчание ничего хорошего не предвещало. Не дожидаясь её слов, отключился. Она перезвонила через час, может больше. Не хотелось поднимать телефон – эту назойливую муху. Всё же поднял.

- Он умер! – сразу же выпалила она.

- Кто?

- Наш ребенок.

Связь прервалась…



Сергей Ручко         E-mail
http://lit.lib.ru/r/ruchko_s_w/








Посмотреть другие страницы :
| 905 | | 904 | | 903 | | 902 | | 901 | | 900 | | 899 | | 898 | | 897 | | 896 | | 895 | | 894 | | 893 | | 892 | | 891 | | 890 | | 889 | | 888 | | 887 | | 886 | | 885 | | 884 | | 883 | | 882 | | 881 | | 880 | | 879 | | 878 | | 877 | | 876 | | 875 | | 874 | | 873 | | 872 | | 871 | | 870 | | 869 | | 868 | | 867 | | 866 | | 865 | | 864 | | 863 | | 862 | | 861 | | 860 | | 859 | | 858 | | 857 | | 856 | | 855 | | 854 | | 853 | | 852 | | 851 | | 850 | | 849 | | 848 | | 847 | | 846 | | 845 | | 844 | | 843 | | 842 | | 841 | | 840 | | 839 | | 838 | | 837 | | 836 | | 835 | | 834 | | 833 | | 832 | | 831 | | 830 | | 829 | | 828 | | 827 | | 826 | | 825 | | 824 | | 823 | | 822 | | 821 | | 820 | | 819 | | 818 | | 817 | | 816 | | 815 | | 814 | | 813 | | 812 | | 811 | | 810 | | 809 | | 808 | | 807 | | 806 | | 805 | | 804 | | 803 | | 802 | | 801 | | 800 | | 799 | | 798 | | 797 | | 796 | | 795 | | 794 | | 793 | | 792 | | 791 | | 790 | | 789 | | 788 | | 787 | | 786 | | 785 | | 784 | | 783 | | 782 | | 781 | | 780 | | 779 | | 778 | | 777 | | 776 | | 775 | | 774 | | 773 | | 772 | | 771 | | 770 | | 769 | | 768 | | 767 | | 766 | | 765 | | 764 | | 763 | | 762 | | 761 | | 760 | | 759 | | 758 | | 757 | | 756 | | 755 | | 754 | | 753 | | 752 | | 751 | | 750 | | 749 | | 748 | | 747 | | 746 | | 745 | | 744 | | 743 | | 742 | | 741 | | 740 | | 739 | | 738 | | 737 | | 736 | | 735 | | 734 | | 733 | | 732 | | 731 | | 730 | | 729 | | 728 | | 727 | | 726 | | 725 | | 724 | | 723 | | 722 | | 721 | | 720 | | 719 | | 718 | | 717 | | 716 | | 715 | | 714 | | 713 | | 712 | | 711 | | 710 | | 709 | | 708 | | 707 | | 706 | | 705 | | 704 | | 703 | | 702 | | 701 | | 700 | | 699 | | 698 | | 697 | | 696 | | 695 | | 694 | | 693 | | 692 | | 691 | | 690 | | 689 | | 688 | | 687 | | 686 | | 685 | | 684 | | 683 | | 682 | | 681 | | 680 | | 679 | | 678 | | 677 | | 676 | | 675 | | 674 | | 673 | | 672 | | 671 | | 670 | | 669 | | 668 | | 667 | | 666 | | 665 | | 664 | | 663 | | 662 | | 661 | | 660 | | 659 | | 658 | | 657 | | 656 | | 655 | | 654 | | 653 | | 652 | | 651 | | 650 | | 649 | | 648 | | 647 | | 646 | | 645 | | 644 | | 643 | | 642 | | 641 | | 640 | | 639 | | 638 | | 637 | | 636 | | 635 | | 634 | | 633 | | 632 | | 631 | | 630 | | 629 | | 628 | | 627 | | 626 | | 625 | | 624 | | 623 | | 622 | | 621 | | 620 | | 619 | | 618 | | 617 | | 616 | | 615 | | 614 | | 613 | | 612 | | 611 | | 610 | | 609 | | 608 | | 607 | | 606 | | 605 | | 604 | | 603 | | 602 | | 601 | | 600 | | 599 | | 598 | | 597 | | 596 | | 595 | | 594 | | 593 | | 592 | | 591 | | 590 | | 589 | | 588 | | 587 | | 586 | | 585 | | 584 | | 583 | | 582 | | 581 | | 580 | | 579 | | 578 | | 577 | | 576 | | 575 | | 574 | | 573 | | 572 | | 571 | | 570 | | 569 | | 568 | | 567 | | 566 | | 565 | | 564 | | 563 | | 562 | | 561 | | 560 | | 559 | | 558 | | 557 | | 556 | | 555 | | 554 | | 553 | | 552 | | 551 | | 550 | | 549 | | 548 | | 547 | | 546 | | 545 | | 544 | | 543 | | 542 | | 541 | | 540 | | 539 | | 538 | | 537 | | 536 | | 535 | | 534 | | 533 | | 532 | | 531 | | 530 | | 529 | | 528 | | 527 | | 526 | | 525 | | 524 | | 523 | | 522 | | 521 | | 520 | | 519 | | 518 | | 517 | | 516 | | 515 | | 514 | | 513 | | 512 | | 511 | | 510 | | 509 | | 508 | | 507 | | 506 | | 505 | | 504 | | 503 | | 502 | | 501 | | 500 | | 499 | | 498 | | 497 | | 496 | | 495 | | 494 | | 493 | | 492 | | 491 | | 490 | | 489 | | 488 | | 487 | | 486 | | 485 | | 484 | | 483 | | 482 | | 481 | | 480 | | 479 | | 478 | | 477 | | 476 | | 475 | | 474 | | 473 | | 472 | | 471 | | 470 | | 469 | | 468 | | 467 | | 466 | | 465 | | 464 | | 463 | | 462 | | 461 | | 460 | | 459 | | 458 | | 457 | | 456 | | 455 | | 454 | | 453 | | 452 | | 451 | | 450 | | 449 | | 448 | | 447 | | 446 | | 445 | | 444 | | 443 | | 442 | | 441 | | 440 | | 439 | | 438 | | 437 | | 436 | | 435 | | 434 | | 433 | | 432 | | 431 | | 430 | | 429 | | 428 | | 427 | | 426 | | 425 | | 424 | | 423 | | 422 | | 421 | | 420 | | 419 | | 418 | | 417 | | 416 | | 415 | | 414 | | 413 | | 412 | | 411 | | 410 | | 409 | | 408 | | 407 | | 406 | | 405 | | 404 | | 403 | | 402 | | 401 | | 400 | | 399 | | 398 | | 397 | | 396 | | 395 | | 394 | | 393 | | 392 | | 391 | | 390 | | 389 | | 388 | | 387 | | 386 | | 385 | | 384 | | 383 | | 382 | | 381 | | 380 | | 379 | | 378 | | 377 | | 376 | | 375 | | 374 | | 373 | | 372 | | 371 | | 370 | | 369 | | 368 | | 367 | | 366 | | 365 | | 364 | | 363 | | 362 | | 361 | | 360 | | 359 | | 358 | | 357 | | 356 | | 355 | | 354 | | 353 | | 352 | | 351 | | 350 | | 349 | | 348 | | 347 | | 346 | | 345 | | 344 | | 343 | | 342 | | 341 | | 340 | | 339 | | 338 | | 337 | | 336 | | 335 | | 334 | | 333 | | 332 | | 331 | | 330 | | 329 | | 328 | | 327 | | 326 | | 325 | | 324 | | 323 | | 322 | | 321 | | 320 | | 319 | | 318 | | 317 | | 316 | | 315 | | 314 | | 313 | | 312 | | 311 | | 310 | | 309 | | 308 | | 307 | | 306 | | 305 | | 304 | | 303 | | 302 | | 301 | | 300 | | 299 | | 298 | | 297 | | 296 | | 295 | | 294 | | 293 | | 292 | | 291 | | 290 | | 289 | | 288 | | 287 | | 286 | | 285 | | 284 | | 283 | | 282 | | 281 | | 280 | | 279 | | 278 | | 277 | | 276 | | 275 | | 274 | | 273 | | 272 | | 271 | | 270 | | 269 | | 268 | | 267 | | 266 | | 265 | | 264 | | 263 | | 262 | | 261 | | 260 | | 259 | | 258 | | 257 | | 256 | | 255 | | 254 | | 253 | | 252 | | 251 | | 250 | | 249 | | 248 | | 247 | | 246 | | 245 | | 244 | | 243 | | 242 | | 241 | | 240 | | 239 | | 238 | | 237 | | 236 | | 235 | | 234 | | 233 | | 232 | | 231 | | 230 | | 229 | | 228 | | 227 | | 226 | | 225 | | 224 | | 223 | | 222 | | 221 | | 220 | | 219 | | 218 | | 217 | | 216 | | 215 | | 214 | | 213 | | 212 | | 211 | | 210 | | 209 | | 208 | | 207 | | 206 | | 205 | | 204 | | 203 | | 202 | | 201 | | 200 | | 199 | | 198 | | 197 | | 196 | | 195 | | 194 | | 193 | | 192 | | 191 | | 190 | | 189 | | 188 | | 187 | | 186 | | 185 | | 184 | | 183 | | 182 | | 181 | | 180 | | 179 | | 178 | | 177 | | 176 | | 175 | | 174 | | 173 | | 172 | | 171 | | 170 | | 169 | | 168 | | 167 | | 166 | | 165 | | 164 | | 163 | | 162 | | 161 | | 160 | | 159 | | 158 | | 157 | | 156 | | 155 | | 154 | | 153 | | 152 | | 151 | | 150 | | 149 | | 148 | | 147 | | 146 | | 145 | | 144 | | 143 | | 142 | | 141 | | 140 | | 139 | | 137 | | 136 | | 135 | | 134 | | 133 | | 132 | | 131 | | 130 | | 129 | | 128 | | 127 | | 126 | | 125 | | 124 | | 123 | | 122 | | 121 | | 120 | | 119 | | 118 | | 117 | | 116 | | 115 | | 114 | | 113 | | 112 | | 111 | | 110 | | 109 | | 108 | | 107 | | 106 | | 105 | | 104 | | 103 | | 102 | | 101 | | 100 | | 99 | | 98 | | 97 | | 96 | | 95 | | 94 | | 93 | | 92 | | 91 | | 90 | | 89 | | 88 | | 87 | | 86 | | 85 | | 84 | | 83 | | 82 | | 81 | | 80 | | 79 | | 78 | | 77 | | 76 | | 75 | | 74 | | 73 | | 72 | | 71 | | 70 | | 69 | | 68 | | 67 | | 66 | | 65 | | 64 | | 63 | | 62 | | 61 | | 60 | | 59 | | 58 | | 57 | | 56 | | 55 | | 54 | | 53 | | 52 | | 51 | | 50 | | 49 | | 48 | | 47 | | 46 | | 45 | | 44 | | 43 | | 42 | | 41 | | 40 | | 39 | | 38 | | 37 | | 36 | | 35 | | 34 | | 33 | | 32 | | 31 | | 30 | | 29 | | 28 | | 27 | | 26 | | 25 | | 24 | | 23 | | 22 | | 21 | | 20 | | 19 | | 18 | | 17 | | 16 | | 15 | | 14 | | 13 | | 12 | | 11 | | 10 | | 9 | | 8 | | 7 | | 6 | | 5 | | 4 | | 3 |

^ Наверх




Авторы Обсуждения Альбомы Ссылки О проекте
Программирование
Hosted by Хостинг-Центр