Виртуально Я. Литература для всех Стихи, проза, воспоминания, философские работы, исторические труды на "Виртуально Я"
RSS for English-speaking visitors Мобильная версия

Главная     Карта сайта     Конкурсы    Поиск     Кабинет    Выйти

Ваше имя :

Пароль :

Зарегистрироваться
Забыли данные?
Без регистрации










Червень Артёма

Потешное для русского уха украинское слово «червень» переводится просто – июнь. Июнь – первый месяц лета и погода июня, как и погода жизни, очень переменчива – иногда зной, иногда – слякоть. Это рассказ об Артёме. Он ничем особенным не отличался (ну, просто не успел) от остальных юношей и девушек своего возраста, населяющих Дубну. И возможно не заслужил рассказа о себе. Просто за 30 дней июня Артём прожил свою «микро жизнь» (хотя сам он тогда об этом не задумывался). Ему повезло прожить целую жизнь всего за месяц. Пережить то, что не все переживают за долгие годы. Не многим даётся такая возможность.

Принцип (лат. Principium начало, основание) – основное исходное положение какой либо теории, учения и т. д.; внутреннее убеждение человека, взгляд на вещи.

***

Не жалею, не зову, не плачу,
Всё пройдёт, как с белых яблонь дым.
Увяданья золотом охваченный,
Я не буду больше молодым.
(С. Есенин)


Дубна. Июнь. 2005 год.

11 июня. Суббота.
Студенческая страда. Сессия – именно этого слова боится всё население нашей страны, моложе двадцати пяти лет и старше семнадцати. За небольшим исключением, естественно, куда без исключений. Несмотря на то, что, на входе на этаж висит объявление, написанное с любовью и типографским шрифтом «Тихо! Идут экзамены!» в коридоре было достаточно шумно. Студенты кучковались группами по интересам и возможностям. Все со смешанными чувствами смотрели на двери, за которыми происходила процедура аттестации того, что обычно называют – знаниями.
Дверь кабинета распахнулась из кабинета выскочил Артём. Он на ходу расстегнул две верхних пуговицы рубашки и сорвал с шеи удавку (чаще ошибочно именуемую – галстуком), затем он обернулся и крикнул, видимо в кабинет:
- Сука! – его крик затерялся в гуле разговоров студентов.
- Отлично. Планета прошла эволюцию от амёбы до обезьяны, от обезьяны до того, чем мы сейчас являемся и всё для того, чтобы один представитель семейства якобы гомосапиенсов в один прекрасный момент сказал «Сука». – К нему подскочил, уже всё сдавший, его кореш, Феликс.
- Я всегда говорю то, что думаю.
- Это правильная позиция, правда, не всегда. Иногда такая хрень в башку лезет, что хоть бей тревогу, зови пожарных! Чо сказал-то?
- Сказал, через два года придёшь, поговорим!
- Сука!
- Нет, Фил, ты понял? Коллега! Мне! – Артём схватил Феликса за ремень, потом снова повернулся к двери кабинета, дверь, правда, была оккупирована студентами и внутри врядли могли слышать, что он кричит. – Тамбовский волк тебе коллега! Я нарочно иду нечесаным! Понял! С головой как керосиновая лампа, на плечах!
Феликс за руку оттащил уже собиравшегося возвращаться и явно не с благими намерениями (ведь, как известно, благими намерениями вымощена дорога в Ад) Артёма. Тот помотал головой, взъерошил уложенные гелем волосы, затем глубоко вдохнул, успокаиваясь.
- Вот это верно, это правильно, нервы они, где хороши? Там где нет места здравому смыслу! А в нашем деле, что главное?
- Что?
- Чтобы не дуло! Пойдем, покурим.
Артём почесал затылок и согласился с доводами Феликса. Что толку вздыхать о том, что было. Прошлого не воротишь. Всё вышло, так, как вышло. Вышло, правда, не сильно кошерно. Перспектива пересдачи не выглядела реальной, так как выходя (точнее – вылетая) из кабинета Артём не был вежлив и даже «до свидания» преподавателю не сказал. Наверное, где-то очень давно у него были предки англичане.
Они с преподавателем не сошлись во мнениях по поводу решения контрольных задач. Ответы, то есть – результаты были верными. Однако методу, которым Артём решил задачки, преподаватель их не обучал, это и было его доводом. Артём же знал, что в математике, как и в высшей математике вариантов решения, может быть много и единственно верного – нет. Так его учили его отец и дядя, оба учившиеся в МАИ и знавшие об МатАне и вообще, о высшей математике не понаслышке. Отец, например, гордился тем, что до сих пор помнил наизусть несколько страничек Кирпича (Кирпич – это знаменитый Маёвский учебник, тяжеленный такой). Это кстати было доводом Артёма. На что препод сказал:
- Не убедительно, коллега.
Артём, дёрнув щекой, ответил:
- Не вами наука писана!
- Два поставлю! – сделал контрвыпад препод.
- Ваше право! – пошёл на характер Артём. Он частенько выезжал на характере, но характер его частенько и подводил.
Препод стал ставить в зачётку пару (это была первая попытка сдачи экзамена Артёмом, обычно преподаватели не ставят два сразу, давая возможность нерадивому студенту осознать свою неправоту, подучить и пересдать, но наглое и беспардонное, по мнению препода, поведение Артёма говорило о том, что он не образумится и самое место ему в вооружённых силах Российской Федерации, сам-то препод никогда не служил) Артём развёл руками (надо сказать, что он всё же надеялся на то, что препод два не поставит, а назначит пересдачу, хотя маловероятно, что на ней Артём использовал бы метод преподавателя, гонор бы помешал), повернулся к сжавшимся за партами и слушавшим их с каким-то благоговейным ужасом (мол, как же так можно разговаривать с преподавателем! Он же царь и бог!) одногрупникам и сказал:
- И где же справедливость? Православные!
Эта насмешливая фраза и укоренила уверенность в своей правоте у преподавателя и он уже с чистой душой поставил таки «неуд». Он считал, что борзых щенков нужно учить, не понимая, что если и учить – то уж ни как не ему.
Они вышли на крыльцо Универа, спустились по лестнице вниз и поплелись по направлению к озеру. Артём подробно всё изложил другу, тот, помотав головой, сказал уверенно:
- Артемий, ты не прав. Препод же, как дитё малое, ему надо потакать и во всём с ним соглашаться! И вообще, преподаватель, как клиент – всегда прав!
- А правда-то у всех своя!
- Слушай, ну какая тебе разница, как решать? А? Ты что переломишься, если его методом решишь?
- Принцип.
Они сели в беседки, закурили. Приятный ветерок, подувший с озера, шевелил волосы на голове Артёма. Феликс был рыжим. Но рыжим не огненно, а как бы это сказать, светло рыжим, даже больше на блондина походил. Он стригся коротко (не по причине своей рыжеватости, как раз наоборот – его девушка считала это даже очень, таким, сексуальным), но не тупо всё сбривал, ему говорили, что это типа модельная стрижка такая и он всегда за неё платил не меньше двухсот пятидесяти целковых. В ухе у него были две серьги, а на правой руке у него было наколото распятие. Он был высокого роста и спортивного телосложения. Вообще он был весь такой – модельный. Феликс всегда одевался по последней моде и покупал самые модные и дорогие мобильные телефоны. Феликс был, безусловно, породистее Артёма. Прозвище у него, естественно, было – Железный.
- Всё равно – не прав ты, Тёма, нельзя так…
- Не, понимаешь, Фил, если б я какое левое решение там взял, ваще из башки, тогда вопросов нет – пара и аты-баты, шли солдаты! Так ведь нет! Я же нормальное решение написал, я в учебнике его в каком-то видел, дядя мне его ещё показывал. Понимаешь? Я ж не виноват, что этот барчук научную литературу не читает, а считает себя хрен знает кем! Капица, бл…дь! Сборник задач составил – и уже себя козырем считает!
- Ну, у него там степень какая-то есть, в Москве учился…
- А по мне, так хоть в Чучундрии! А я чо при нём ниже ростом становлюсь! Я ж тебе сказал – ответы правильными были!
- Главное не победа, а участие, – осторожно сказал Феликс, намекая на то, что в математике (по крайней мере в Университете) основная вещь – это всё-таки само решение, то есть сам процесс, а не результат, хотя и результат тоже важен.
Артём скривился, как от зубной боли и ничего не ответил, он считал себя правым.
***

Артём Сергеевич Бутусов родился в 1984 году в городе Дубна. Учился он в двух школах №5 и №3. Где-то класса с восьмого пацаны стали называть его «Наутилус», хотя Жюля Верна он никогда не читал. Предпочитая другую литературу. На него очень повлияла книга Булгакова «Белая гвардия» прочитанная им в одиннадцатом классе. Благодаря ей, он многое понял о революции вообще и о Российской в частности. Сразу после выпускного, он покрестился. Тем же летом поступил в Дубненский Университет. Учился Артём хорошо, но без огонька. Не совсем на своём месте Артём себя чувствовал, и это жгло его изнутри. Иногда это жжение выражалось в крепких запоях. Артём был высокого роста, черноволосый. На голове, как и в душе, вечный творческий беспорядок. Он почти всегда носил чёрные и серые вещи, смотрел на собеседника, озорно щуря карие глаза, поочерёдно, то левый, то правый, на вопросы предпочитал отвечать вопросами, специально зля собеседника, таким образом, его прощупывая.

***

Квартира в доме по улице Понтэкорова, 22. Они поднялись на этаж впятером: Бутусов, Феликс с пассией и Серёга Шаталов со своей девушкой. Празднование сдачи экзамена должно было начаться в квартире Кирилла Маревича, затем продолжиться где-то в каком-то заведении. В каком именно – решение пока принято не было. К слову, Бутусов, был единственным из группы, кто не сдал экзамен. Артём позвонил в дверь и сказал шёпотом:
- Щас опять начнётся: Пароль? Кто такие? Почему без панамы?
За его спиной раздались тихие смешки. Тихие, потому что Кирилл мог услышать. Из-за двери послышалось:
- Пароль? Кто такие? Почему без панамы?
Артём развёл руками, мол, что я говорил?
- Есть настроение устроить праздник и колыхнуть атмосферу. Пароль – трусы на голове! – скривившись, сказал Артём.
- Заходите! - дверь отворилась.
В квартире уже была куча народу, все поприветствовали вновь прибывших и опоздавших, а Артём, дабы колыхнуть атмосферу, взял гитару и спел:
Меня зовут – Артём Бутусов,
Мне это право, это право, всё равно!
Зато не обзывают – трупом,
Давным-давно, давным-давно, давным-давно!

Реакция на сей куплет была разной. Но равнодушным не остался никто. Дальше всё пошло по заранее накатанному (дедами и отцами) сценарию – пиво-водка-потанцуем и тд. Где-то в середине вечера Артём вышел на балкон, там стоял Славик. Славик с ними не учился, просто дружил. Славик и другой одногрупник – Витя – уже очень давно были в контрах. Как? Из-за чего? Из-за девушки, конечно. Хотя они не разговаривали, но всегда присутствовали на одних и тех же праздниках. Артём толкнул его в плечо и родил:
- Славик, вам нельзя ссориться, вы же почти тёзки!
- С какого перепугу? – поперхнулся дымом Славик.
- Ну, следи за моей мыслью. Ты Слава?
- Ну, – осторожно кивнул тот.
- Вот, он Витя, Виктор, значит.
- Ну, – не мог не согласиться с железобетонным аргументом Слава.
- Слава, по-английски – Виктория. Если сократить – Виктор? Вкуриваешь? Он Виктор и ты вроде как Виктор. Понял? То есть вам ссориться не с руки. Против языков не попрёшь!
- Круто, – Кивнул Славик. – Только, Слава, по-английски – Глория.
- Да? – расстроился Артём.
- Да. Trust me. Я на этом собаку съел.
- Жаль, стройная была версия. Красивая. Ну, тогда просто идите – нажритесь в муку, морды друг другу набейте и всё – завтра снова Вась-Вась!
- Мысль хоть и не свежая, но интересная, я пошёл.
Артём балагурил и развлекал восемнадцать человек, пел какие-то куплеты, рассказывал бородатые и не очень хохмы, естественно подпитывал колыхание атмосферы изрядным количеством алкоголя (а без него родимого веселящему всех человеку никак). В общем куражил как мог. А иначе для чего он здесь? Для этого. Он везде для этого. Потом он предлагал пойти покурить «по-нашему, по-бразильски!» (цитата из кф. «Здравствуйте, я ваша тётя») Все согласились. Конец вечера он запомнил плохо, помнил только, что обнимавшиеся Славик и Витёк (оба с фениками, у одного под правым глазом, у другого под левым) препирались по какому-то поводу:
- А что на это скажет рабочий класс? – еле ворочал языком Витя.
- Рабочий класс скажет – борща! – вторил ему Славик.
- Мысль интересная! – присоединился к их учёной дискуссии Шаталов. – Господа, оформите в бокалы!
Ближе к двенадцати вся толпа вывалилась из подъезда на улицу по направлению «куда-нибудь», напевая:

Крутится-вертится шар голубой,
Крутится-вертится над головой!
Крутится-вертится, хочет упасть,
Кавалер барышню, хочет!

Текст переврали, зато смысл передали верно.

***

12 июня. Воскресение.
Артём отлепил голову от подушки. Открыл глаза. Зря. Комната напоминала поле битвы, да ещё и кружилась (зараза!). Он скривился и закрыл глаза. Так спокойнее. На кухне кто-то гремел чем-то. «Всё берите! Только Крест Святого Георгия не трогайте!» - лениво подумал мозг Артёма. Он снова открыл глаза, встал с кровати, пошатываясь. Огляделся – пиджак и рубашка валялись на полу, а брюки были аккуратно сложены и лежали на кресле.
- Благородно, – сказал Артём и отправился на кухню. Интересно всё-таки, кто там? На кухне были не воры, там была… там была… «Блин, как же её зовут?» – подумал Артём. Он её вспомнил, хотя и не сразу она была одной из тех малолеток, которых они с Шаталовым вчера сняли, где-то. Так и не вспомнив имени, Артём решил использовать различные прилагательные:
- Красавица, доброе утро.
- Хеллоу, – ответила незнакомка.
- Их бин, – кивнул Артём. – А, что мы тут делаем?
- Чай пью.
- Это в корни меняет дело, – Артём попытался причесать волосы, вставшие дыбом, не получилось. – А мы… Это… Ну… Понимаешь…
- Не-а, – покачала головой «чаровница». - Врать не буду, ты мне анекдоты рассказывал. Расскажи ещё, что ли. Раз ничего другого не можешь.
- Чо-то ничего в голову не идёт.
- Скучный ты. Пойду я. Чо как, звони, – она поставила чашку на стол и вышла из кухни. Артём услышал, как закрылась входная дверь. У него не было слов, произошедшая сцена его добила.
- Скучный я, – повторил он. – Да уж! Старею, анекдоты по ночам рассказываю. Надо что-то менять.
Артём достал из кармана сложенных брюк обрывок бумаги и прочёл в слух свой кривой почерк:
- АлёЛёна, девятьсот три, два-три-девять, пять-семь, четыре-один.
Он порвал бумажку и выкинул её в форточку. Настроение было хуже некуда. Он оделся, вышел на улицу, дошел до ближайшего магазина и купил бутылку портвейна. Вжарил из горла, сидя на качелях. Голова прояснилась (у него в отличии от многих его знакомых от портвейна голова прояснялась, а не наоборот). Он вспомнил про проваленный экзамен и расстроился ещё больше. Выпив ещё одну бутылку портвейна он снова отправился домой. Спать.

***
Он проснулся тем же днём, в шесть часов вечера. Артём вышел из подъезда, во дворе, на лавочках сидели соседи по подъезду и играли в шахматы. На деньги.
- Тёма, – окрикнул его сосед Степаныч. – Подойди, будь ласка!
- Чо? – подошёл Артём.
- Подскажи чего-нибудь, – сосед умоляюще смотрел на Бутусова.
Артём осмотрел доску, по положению фигур чувствовалось, что играли давно и безрезультатно, конь стоял там, где ему никак нельзя было стоять по всем законам этой треклятой физики, Артём почесал затылок.
- Е2 – Е4 уже было?
Сосед так же осмотрел доску и через некоторую паузу неуверенно ответил:
- Было.
- Тогда не знаю…
Артём неплохо играл в шахматы и в другой ситуации, разумеется, помог бы соседу (маленьким вообще нужно помогать), но не сейчас – и настроение не то, да и жара для похмельного организма не в фарт. Он побрёл по городу, сел в маршрутку и отправился на БВ.
Артём вышел на площади Мира. Пошёл по направлению к ДК «Мир». Зайдя в скверик, он присел на лавочку и закурил. Повсюду сновали компании малолеток, громко смеющихся над бородатыми шутками, над которыми на «тридцатке» давно никто не смеялся, Артём вообще вывел формулу, согласно которой – чем человек старше становится, тем он тише смеётся в автобусе и в парке. Так же мимо него фланировали симпатичные дамы, которые настроения не поднимали, а наоборот понижали. Плохо было Артёму. Плохо не только физически – похмелье уже вошло в ту форму, в которой болит всё тело, а не только голова, плохо эмоционально. Причина была даже не в проваленном экзамене, она была в чём-то другом. Он посмотрел налево, там сидела и жалась друг к другу какая-то парочка. Артём сплюнул. К нему от соседней компании отделилась девица лет восемнадцати и испросила огня. Артём, как истинный джентльмен, встал перед девушкой и достал из кармана джинсов зажигалку, девушка наклонилась прикурить, а он посмотрел на право, и… ОНА была одета в лёгкое светлое платье, белые босоножки, на голове у неё был венок из одуванчиков. Артём такой красоты не видел никогда, даже не «не видел» (так как лицо девушки он не разглядел, она шла боком), он эту красоту почувствовал.
- Спасибо. Тебя как зовут? – спросила девушка, с проколотым носом и в каких-то невообразимых (дырявых во многих местах) джинсах.
- А? – у Артёма перехватило дыхание и смысл вопроса, его скрытый смысл, он не понял.
- Зовут тебя, говорю, как?
- Филипп Аврелий Диофраст фон Гогенгейм, – ответил Артём и быстрым шагом пошёл за НЕЙ, оставив зажигалку в руке девушки.
ОНА уже успела уйти довольно далеко. Артём догнал ЕЁ, не зная даже, как завести разговор, обычно для него это было не проблемой (язык у Артёма Бутусова был подвешен что надо), но именно сейчас всё из башки вылетело. Он просто поравнялся с НЕЙ и пару минут шёл рядом, искоса на НЕЁ поглядывая. ОНА, казалось даже его не замечала, будучи погруженной в свои мысли, вдруг ОНА остановилась и спросила у него:
- «Ёлочку» есть будем?
Артём настолько охренел, что у него даже отвисла челюсть (правда не на долго). Только сейчас он смог ЕЁ рассмотреть. Недлинные (чуть ниже мочек ушей) каштановые волосы, тонкие губы, маленький курносый носик с ма-аленькой родинкой (просто точкой) на правом крыле и глаза… Глаза. Глаза – это зеркало души человека. ЕЁ зелёные, чуть раскосые, большие, глубокие глаза. Они… Они были… Артём мог бы подобрать сотню эпитетов. К ЕЁ глазам больше всего подходило – чистые. Да, они были чистыми. И конечно венок на голове его просто скосил. Он так увлёкся разглядыванием и сравниванием, что забыл о нормах приличия. Девушка так же разглядев его, кашлянула и повторила вопрос.
- «Ёлочку» есть будем?
- «Ёлочку»? – хрипло переспросил Артём.
- «Ёлочку», – кивнула девушка.
- Ага, – тупо кивнул Артём.
- Пойдём.
ОНА продолжила движение. Артём остался тупо стоять на месте. ОНА обернулась:
- Ну?
Артём опомнился и стал ЕЁ догонять. Когда они шли вместе, то выглядели со стороны, наверняка, достаточно комично. Артём с его сто восемьдесят двумя сантиметрами живого роста и ОНА со сто шестьдесят пятью сантиметрами. Старший брат ведёт младшую сестру, есть мороженное. Но у Артёма такой ассоциации никак не могло появиться. Рядом с НЕЙ у него сейчас захватывало дух. Они подошли к магазину, Артём купил две «Ёлочки» и они не отходя далеко стали их поглощать. За всё это время они не произнесли друг другу ни слова, но глаза их постоянно пересекались. Когда ОНА шла, то смотрела прямо, иногда правда немного поворачивалась и глядела ему в глаза, а он всю дорогу на НЕЁ косился. Ему было… как-то ему не так было. Но это «не так» ни как нельзя отнести к категории негативных ощущений. Ему с НЕЙ было… тепло. Да, наверное, тепло, хоть на улице и стояла июньская жара. Но теплота здесь была не физическая. Теплота била глубоко внутри.
Они ели мороженное и смотрели друг другу в глаза. Просто. Стояли, ели и смотрели. Не надо слов. ОНА покончила со своей «Ёлочкой» и облизала губы. БУМ! Он понял, что пропал. Наблюдая за ЕЁ розовым язычком у него чуть не подкосились ноги. Он откашлялся, посмотрел на ЕЁ левую руку. В ней ОНА держала маленький томик стихов Леонида Филатова. Он удивился, честно говоря, он ожидал увидеть там Робски, Донцову или ещё какую-нибудь подобную херню. Чтобы что-то сказать, он сказал:
- Филатов? Интересно?
ОНА посмотрела на томик, улыбнулась ровными белыми зубами:
- Красиво, душевно и вообще… настоящее.
ОНА выбросила палочку от мороженного в урну, посмотрела на него и вдруг (он заметил, что ОНА вообще всё делает вдруг) засмеялась.
- Ты чего? – насупился Артём, подумав, что может быть мороженное на носу, стал вытирать нос рукой.
- Чудак, если девушка смеётся – значит это кому-нибудь нужно!
- Кому? – ошалел Артём.
- Сейчас это нужно тебе, – продолжала улыбаться ОНА.
Снова молчание. Артём сам начал на себя злиться. Что такое с ним происходит? Обычно не заткнёшь, а сейчас? ОНА наклонила голову к правому плечу, продолжая смотреть ему в глаза, кивнула, каким-то своим мыслям и сказала:
- Да.
- Что, да?
ОНА улыбнулась (на улице даже светлее стало) и сказала:
- Пошли.
И они действительно пошли, взявшись за руки. Всё изменилось буквально за одну минуту, Артём вновь обрёл уверенность и своё привычное остроумие, болтал, шутил, байки разные рассказывал, даже пару стихов изобразил. Они смеялись, разговаривали на многие темы. Дошли до набережной, там любовались Волгой, целовались. Их обоих будто подменили – напряжение первых минут спало, и оба расслабились. Артёму было легко и тепло рядом с НЕЙ. Говорили они по очереди. ОНА была интересной собеседницей, у них оказалось много общего. Артём и сам не заметил как они приехали к нему, и как… Ну, короче, как всё это у них произошло. Венок ОНА, кстати, так и не сняла и это его завело ещё больше.

***
Где-то часа в три ночи ОНА встала с кровати и оглядела комнату. Взгляд ЕЁ упал на жестяную банку из-под кофе «NESCAFE», ОНА открыла крышку и усмехнулась: кофе в банке присутствовал, больше половины, но вперемешку с сигаретным пеплом. ОНА развела руками и укоризненно посмотрела на Артёма.
- Не обращай внимание, погулял вчера немного, перепутал, там, на кухне вроде ещё должно быть, – потянувшись, ответил он. ОНА одела его рубашку и отправилась на кухню, Артём проследовал за НЕЙ.
ОНА залила в электрический чайник воды и поставила его кипятиться, затем насыпала в кружки по две ложки кофе и две сахара. У Артёма вдруг появилось ощущение, что ОНА уже здесь была, так свободно и легко ОНА находило всё нужное ЕЙ на абсолютно чужой кухне. Артём и сам здесь с трудом ориентировался, скольких нервов ему стоило найти здесь сахар вчера перед экзаменом, ОЙ! АЙ! А ОНА нашла сразу. Как будто здесь бывала раньше. Ему вдруг в голову заползла липкая и холодная мысль – а вдруг, вдруг ОНА за деньги? Нет, дело, конечно, было не в деньгах, деньги-то у него были, дело было в морально-этическом аспекте вопроса. Артём никогда этим за деньги не занимался и не собирался этого делать, да и ОНА ему так понравилась, что, если ОНА вдруг сейчас скажет цену, то у Артема, наверное, случится приступ.
ОНА повернулась к нему от окна и спросила внезапно:
- Думаешь я бл…дь?
Он закашлял, у него создалось впечатление, что ОНА читает его мысли, да и мат в её устах звучал как-то инородно… что ли. Чувствовалось, что матерится она редко. В отличии от его одногруппниц, которые употребляли мат и к месту и не к месту. Порою перебарщивая. Мат из женских уст это вообще мерзко.
- Думаешь, только бл…ди дают на первом свидании? – странно, но ОНА говорила совершенно спокойно и даже с усмешкой, хотя Артём улыбки и не видел.
- Нет-нет-нет, – замахал руками Артём. – Я так не думаю! – хотя если по чесноку, то он именно так и думал до сегодняшнего дня, и он думал, что если девушка согласится при первой же встрече, то он сам откажется (в отличии, от многих его знакомых).
- Я знаю, что не думаешь. Испугался? – засмеялась ОНА.
Артём тоже засмеялся. Как-то необычно всё было, но необычность его не пугала и не отталкивала. Ему было интересно.
Они посмеялись и Артём вдруг вспомнил, что в пылу сегодняшнего вечера даже не удосужился узнать ЕЁ имя. Вроде естественная вещь, а вот не догадался. Кстати, своего имени он тоже не называл.
- Ты, наверное, Артём хочешь спросить, как меня зовут?
Он подавился кофе, точно помнил, что не называл имени.
- А откуда ты знаешь моё имя?
- Очень просто, у тебя на кружке написано, – она дотронулась своей рукой до его кружки и прочитала: - Ар-тё-м.
- А-а-а…
- Ну…
- Что, ну?
- Ну, спроси, как меня зовут.
- Как тебя зовут?
- Искра.
- Извини, мне послышалось. Ира?
- Ис-к-ра, как икра, только с буквой «эС» после буквы «И» и перед буквой «Ка».
Артём удивился и с трудом удержался от смеха.
- Ага. Да ты смейся.
- Нет-нет-нет, не смешно, очень красиво.
- Хочешь отчество узнать? – сверкнули в темноте её зелёные глаза.
- Хочу.
- Авангардовна. Папу Авангард зовут.
- Да, ладно!
- Серьёзно. Так что я Искра Авангардовна. Весёлая у нас семейка, да?
- Ага, обхохочешься, тяжело тебе было в школе, наверное?
- Да, нет… - склонила она голову на правое плечо. – Нормально было.
- Извини, но стесняюсь спросить, какая у тебя фамилия, – Артём с трудом сдерживал смех. Смех этот, правда, был не злым, а добрым, светлым он был, она ему нравилась всё больше и больше.
- Обычная – Иванова.
- Иванова?
- Иванова.
- То есть ты – Искра Авангардовна Иванова?
- Да.
Артём сложил руки лодочкой у груди и произнёс:
- Господи, спасибо тебе! Я люблю тебя!
Он вспомнил про свой вопрос по поводу школы и попытался в уме подсчитать сколько ей лет. Она не девочка, сто пудов, лет может двадцать один, как ему?
- Извини за вопрос, просто интересно, сколько тебе лет?
- А как сам думаешь?
- Ну-у, как-то неловко… Боюсь ошибиться.
- А ты никогда ничего не бойся! Ну, сколько? Подожди я сама. Ты думаешь… Ты думаешь… - она посмотрела на потолок, а потом ему в глаза. – Ты думаешь, что мне двадцать один год?
- Да, – удивлённо кивнул Артём.
- Правильно, мне двадцать один год.
- Да, ладно! – Артём не мог поверить, что угадал.
- Серьёзно.
- Верю!
Немного помолчали, допивая остывший уже кофе.
- А почему? Почему всё-таки… ты со мной? – смущенно спросил Артём. – У тебя, наверное, поклонников море, ты же красивая такая.
- Море, – кивнула она. – И на «Мерседесах» и на «Лексусах». Всякие подкатывали. – Артём насупился у него-то ни того, ни другого не было и не предвиделось.
- Ну и почему?
- Глаза. Глаза – это зеркало души. Я заглянула тебе в глаза.
Артём катнул желваки. Точно так же он формулировал свои мысли, когда её разглядел.
- И что глаза?
- Чистые.
- Что?
- У те-бя чи-с-ты-е гла-за, – по слогам произнесла Искра.
Артём помотал головой, те же слова, что и он бы о ней сказал!
- И еще что?
- Я тебе в душу заглянула, – без тени улыбки произнесла она.
- И что?
- Нормально. Ты шершавый. Неровный. Ты не во всём определился. Но это поправимо.
- Ты… это… гадалка что ли?
- Нет, – покачала она головой и добавила, шёпотом, увлекая его обратно в комнату: – Я ведьма. Ма-аленькая, такая, ведьмочка.

***
Артём даже представить себе не мог, что с ним может такое произойти. Она приходила каждый день, и они гуляли по городу, по берегу Волги со стороны «тридцатки» и по набережной со стороны БВ. Искра отличалась от всех других девушек, которых знал Артём. Она не просила постоянно рассказывать ей что-то, сама не говорила, разрушая этим Артёму мозг. Они разговаривали. Артём вообще не умел говорить, он умел разговаривать, кто понимает, в чём разница. Говорит один человек. Разговаривают двое. И именно в разговоре он был хорош. Так вот, они разговаривали. Они разговаривали обо всём и одновременно ни о чём, Артём удивился, что она много знает о спорте, о театре, о литературе, стихи им опять же нравились одинаковые и вообще о многих других вещах.
Иногда она поражала его своей непосредственностью (иногда напоминая Лидочку из «Покровских ворот»). Она смешно выпячивала нижнюю губу, смешно поджимала губки, когда злилась, хотя злилась она редко, по крайней мере, Артём старался, чтобы она не злилась. Он не лебезил перед ней, не потакал, просто и поводов они друг другу не давали. Днём они гуляли, а ночью… Короче, Артём не высыпался. Она уходила в пять часов ночи и приходила в одиннадцать часов утра, и они снова шли гулять. Артём отключил мобильный, не общался с друзьями, хотя она на этом не настаивала, он начисто забыло про Универ.
Примерно через неделю их встреч она вдруг сказала, глядя на спокойную воду Волги:
- А поехали завтра в Питер.
- Зачем? – опешил Артём.
- Я люблю Питер, там красиво, тебе понравится. Просто возьмём и поедем. Никому не скажем.
- Ну, поехали.
- Я куплю себе пять шляп…
- Семь.
- Почему семь?
- А где пять, там и семь…
- Да, семь шляп и мы будем гулять по вечерам.
- Так чо мне тоже шляпу надевать?
- Нет, зачем? Ты будешь ходить с девушкой в шляпе. Этого достаточно. Представляешь, идём мы по Фонтанке, нас никто не знает, мы никого не знаем, все оборачиваются и говорят «Посмотрите, какая девушка в шляпе, а какой с ней молодой человек!» Класс?
- Класс!
Они сорвались и поехали. В поезде ночью он как-то неуверенно спросил:
- Я всё думаю… Ты тогда сказала… Ведьма.
- Ага, – кивнула она, прищурилась. – Ведьма. Каждая женщина немного ведьма.
В Питере они пробыли три дня. Однажды они целый день просидели в гостинице сидя на кровати, друг напротив друга, сложив ноги по-турецки и положив свои руки друг другу на колени. Они просто сидели и смотрели друг другу в глаза. Артём удивлялся, как у него за восемь часов не затекла ни одна конечность (а вы попробуйте просидеть восемь часов в такой позе, посмотрите, затекут у вас ноги или руки?) Он смотрел ей в глаза и ему казалось, что она его подпитывает своей энергией. Они гуляли по набережным Питера, по Фонтанке, по Невскому, по Гостиному двору, каждый раз она, выходя из номера, надевала новую шляпу, и люди действительно оборачивались.
Как-то вечером, стоя на Тучковом мосту, она спросила у него, глядя в свинцовую воду Невы:
- А если вдруг тебе изменят?
- Я уйду от этого человека.
- Если уйдёшь, значит, не любил?
- Нет. Тут дело в другом. Ты знаешь, я молод, но кое-что пережил. В частности отрицательные эмоции из-за измен.
- Но если изменили не со зла, а по ошибке?
- Это всё от лукавого. Это подло. В любом случае это удар в спину. Предательство. Предательство от неосознования предательства или, как ты сказала, не со зла, менее подлым не становится. А у меня слишком хорошая память.
Она помолчала, словно что-то решая про себя. Потом спросила:
- А если ты изменишь?
- А я не изменю.
- Ты уверен?
- Да. Я честный. Как-то раз, давно, ещё в школе, мы с пацанами решили пойти вечером пивка попить. У меня денег не было. Я у отца из кошелька стольник стащил. Ну, мелочь. Продержался я не долго. Часа два. Пришёл к нему. Всё рассказал. Он выслушал, сказал: «Ценю откровенность. Больше так не делай» и в ухо мне выписал. А мне полегчало. Я не умею врать.
- Это фсё оттого, фто кто-то флифком много ефт! – голосом мультяшного кролика, сказала она. Тема была закрыта.
Странно, но они не разу не говорили друг другу того слова. Ну, того, которое на букву «Л» начинается. Артём пару раз порывался (не ночью – днём, это важно), но она перебивала его мысль каким-то своим бредовым предложением.
Они вернулись из Питера и снова продолжили гулять. Так прошло две недели. Артёму было тепло с ней, так, как не было ни с одной до этого. Он действительно не мог представить, что с ним может такое случиться.

***
27 июня. Понедельник.
Этот день можно считать началом конца. Искра не пришла и не позвонила. Артём промаялся весь день. Он сидел дома, никуда ни на секунду не выходил, метался по квартире как тигр по клетке. Артём даже не выходил на балкон, боясь пропустить звонок в дверь или мобильного телефона. Так получилось, что в этом безумном калейдоскопе событий он так и не удосужился узнать ни её телефона, ни её адреса. Ему как-то просто это не пришло в голову, когда она была рядом, он даже не мог представить себе того, что она не появится. Она всегда появлялась сама. Он нервно курил (к вечеру вид сигарет вызывал рвотные позывы), выкурив за день три пачки. Артём специально не выпил ни грамма, чего-то опасаясь, чего он и сам бы не смог объяснить. Он мучался часов до семи утра, по прежнему шатаясь по квартире и что-то бормоча, себе под нос. Так прошёл понедельник.
Вторник мало, чем отличался от понедельника, разве что количеством выкуренных сигарет. Он проснулся в одежде, сидя у входной двери. Проспал он не долго, так как, когда Артём с благодарностью посмотрел на разбудивший его мобильный – на часах было время 10:12. Артём со злостью долбанул кулаком об стену и распечатал новую пачку «Camel». Плохо было Артёму.
Он сидел на кровати, босой, в джинсах и футболке, левая рука нервно водила по волосам, правая (дрожа как с перепоя) держала сигарету. Он щурился в окно и курил, пряча огонёк в ладони. Телефон лежал перед Артёмом, но не звонил. Кто-то сказал, что нет звука громче, чем молчание телефонного аппарата. Сейчас Артём прочувствовал смысл этого высказывания. Пока он сидел и ждал, погода на улице испортилась и июньский зной сменился гаденькой слякотью, к вечеру пошёл дождь.
Артём подошёл к зеркалу в ванной. На него смотрел угрюмый, взъерошенный с трясущимися руками парень и дёргающимся уголком левого глаза. Если бы кто-то, не знавший Артёма до этого, увидел его сейчас, то сто пудов дал бы ему около тридцати. Артём разозлился и крикнул в пустоту квартиры:
- Чо я бобик что ли!?
Он быстро собрался, накинув джинсовку и кроссовки, и вышел из квартиры. После двух дней взаперти с закрытой форточкой (представляете, какая в квартире была атмосфера после выкуренных семи пачек сигарет?) ему срочно нужно было побыть среди людей. Ноги сами принесли его в пивной клуб «Высшая лига», купив банку пива он вышел на веранду, огляделся и остолбенел – за одним из столиков сидела Искра с каким-то бритым жлобом. Они смеялись. Артём закусил, до крови, губу, услышав её детский смех. Он в два прыжка преодолел расстояние до их столика, рывком отодвинув стул и плюхнувшись на него, как мешок с удобрениями сказал, глядя на парня (на Искру он не взглянул):
- Здорова, ты кто?
Парень ошалел. Несмотря на то, что он был больше по габаритам и явно больше готов к конфликту, чем этот странный небритый парень с горящими от недосыпа глазами, он замешкался и посмотрел на Искру. Та, казалось, даже не удивилась. Как будто знала, что Артём придёт. Взгляд был недолгим, но она его поймала. Парень после небольшой паузы неуверенно ответил:
- Я Коля… Иванов…
Странный парень заскрипел зубами, погонял желваки и задал ещё один вопрос:
- И чо тут делаем?
Парень снова замешкался, снова мельком глянул на девушку и ответил:
- Сидим, с женой, отмечаем…
Несмотря на то, что, на веранде было людно (а значит – шумно), а на улице шёл дождь (стуча по крыше и стекая с неё же) Артёму показалось, что вокруг него сделалось очень-очень тихо, по крайней мере, он вдруг чётко услышал, как бьётся его сердце – тук-тук – тук-тук – тук. В ушах вдруг всё зазвенело, эхом раздавалось и несколько раз повторилось «с женой, с женой, с женой-й-й». Он сжал в кулаке банку, пиво потекло на пол, Артём даже не заметил этого. Сквозь звон до Артёма дошёл следующий вопрос парня:
- А тебе-то чего?
Артем, очнувшись, мельком посмотрел в глаза Искре, и резко встав, спросил:
- Время не подскажешь?
- Без семи десять, – удивлённо ответил парень (он и сам не понимал, почему так спокойно реагирует на этого чудика).
- Пора мне, – сказал Артём и вышел с веранды. – Мама блинчики печёт.
Он шлялся по парку, промокнув под дождём, минут через десять обнаружил, что у него в кулаке сжата банка «Балтики». Не обращая внимания на дождь, Артём плюхнулся на лавочку, за памятником. В голове некстати вертелась строчка из чьего-то стихотворения: «Нас не надо жалеть, ведь и мы б никого не жалели!» Артём вдруг вспомнил разговор, который произошёл между ним и Феликсом года полтора назад. Феликс в тот день застукал свою (тогда ещё) жену, с каким-то чёртом. Он пьяным в лоскуты припёрся к Артему, и они пошли бродить по городу. Артём не понимал реакции Феликса на измену жены. Сев на эту же лавочку между ними произошла примерно такая беседа:
- Тём, я думал…
- Чо? Ходишь, ходишь в школу и вдруг – бац! Вторая смена?
- Зачем ты… так?..
- А как, Фил, как? Ты помнишь, как сам-то с ней замутил?
- Ну, увёл там у кого-то…
- Вот. Увёл. Когда мы смотрим фильмы про любовь, в конце, когда главный герой и главная героиня целуются, мы все радуемся за них. Радуемся, что он не польстился на другую, а она, в свою очередь не польстилась на другого. Типа как в «Иронии судьбы или с лёгким паром». Не к ночи будь помянуты. Никто не вспоминает, когда финальные аккорды звучат, про Ипполита, про Галю, про жену этого, как это чёрта звали? Вспомнил! Павла! Да не об них речь. Фил, это ж как на фронте – предавший один раз, предаст снова! К бабке не ходи!
Феликс, мутными глазами, посмотрел на Артёма. Он не согласился с ним. Вернее – не до конца согласился. Это же тоска, сравнивать любовь с фронтом! Бывает-то по-разному.
- Ты не веришь в любовь?
Артём закурил и отхлебнул из бутылки:
- Верю. И в рак тоже верю. Феликс, скажи, я тварь?
- Нет, – сразу ответил Феликс.
- И я себя тварью не считаю. Мне девятнадцать с гаком, не урод, весёлый. Я ни одну девушку не обманул и сердце ей не разбил, хотя возможности были… ты знаешь. Чо-то я не туда клоню. Скажу другими словами. Ты от меня чего хочешь?
- Совета.
- Лови. Сначала разберись в себе. Не ври себе, кому угодно, но не себе. Проспись завтра и подумай над теми словами, которые я сейчас тебе скажу. Важно не перепутать принцип с обидой.
- Почему?
- С принципами бороться сложнее. Ты видел, она тебе изменила.
- Изменила.
- Многие люди, в частности мужчины, считают, что физическая измена, дескать, не считается. Это говорят те, кто лукавит душой. Нельзя лукавить душой! Человеком можно перестать быть. Скурвиться внутренне. Измена – она и в Чучундрии измена. Измена она не здесь, – Артём указал на ширинку. – А здесь, – он приложил ладонь к левей стороне груди. – Понимаешь? Она будет тебе рассказывать, что это бес её попутал, что это внеземные цивилизации в обнимку с ЦэРэУ её склонили к сотрудничеству, в виде секса с неизвестным тебе, Феликс, объектом, кстати, его ещё вычислить надо, и тебя она любит и даже предложит ребёнка завести. Не верь. Раз она изменила, то она внутренне метнулась. Понимаешь? Я не хочу пророчить и каркать беду, это моё мнение, ты сам его попросил. Пройдёт некоторое время, злость в тебе уляжется и наступит душевный штиль, и она снова пойдёт по дорожке имеющей натурально левый уклон. Сейчас тебе больно – ты водку глушишь. А что будет потом, если я окажусь прав? Женщины считают, что мужикам плевать на чувства и эмоции! Возможно, разные бывают мужчины. Но мы-то с тобой не такие, ты – Феликс – не такой и я это знаю, и ты это знаешь. Поэтому ты сейчас сидишь тут и губишь своё здоровье. И возможно ещё несколько дней будешь губить. Твоё право, я тебя пойму. Я, знаю, что ты не сломался. Такое моё мнение, Феликс.
- А другой расклад?
- Есть. Но он ещё хуже. Ты прощаешь. Вы миритесь. Живёте вместе. Рожаете детей. Ты называешь мальчика Артёмом. Она снова изменяет. Ты снова прощаешь. Может даже сам начнёшь изменять и версия насчёт того, что ты ей мстишь, мол, она первая начала, ну, как в детском саду, мне, по крайней мере, не понравится. Месть – отнимает покой. А измена – губит душу и человеческую сущность.
- Почему мир такой злой? – вдруг спросил Феликс, отвинчивая пробку от второй бутылки «Пшеничной»
- А это не мир такой злой, это люди злые.
- Да?
- Да. Просто некоторые люди, которым однажды не повезло, обозлились и стали злыми. От этого добрые люди стали считать, что мир злой. Так легче. Находясь на пороге богохульства орать небу: Это Ты во всём виноват! Ты ничего не видишь! Тебе на всё наплевать! Мир злой, и мы станем платить ему тем же! Это очень удобно. Винить кого-то или вообще «Мир» во всех своих грехах и проблемах. Всё проще – каждый человек причины своих неудач в себе должен искать. Артём Бутусов доклад закончил.
Тогда Феликс послушал Артёма. Не сказать, что во всём согласился, но послушал и развёлся. Он не жалел об этом, по крайней мере себе не хотел признаваться, что жалеет. Чувства к бывшей жене живы в нём до сих пор и Феликс, сам себе не признаваясь, злился на Артёма. Винил его. Он жалел, что тогда обратился к нему. Артём его переубедил…
Артём зажмурился и усмехнулся, не горько, а с каким-то злорадством, и сказал в слух:
- Да, Феликс, знал бы где упасть… У меня-то проблемка поинтереснее будет. Во как заморочила. Получается, что это она не мне изменяла, а со мной. Я не должен себя винить – а я виню. Парадокс. Я не смогу с ней быть – да видно и не буду.
Он вспомнил, что не знал её координатов. Знал имя, фамилию и отчество. И всё.
- Можно конечно поискать в какой-нибудь базе данных. А нужно ли? Дилемма. Можно конечно вернуться в «Лигу», можно. Но нужно ли? Снова дилемма. Стоп. Разбираемся в себе. Ты её любишь? Скорее всего… нет… точно – да! Ты сможешь с ней быть? Она изменяла. Хоть и не тебе, а с тобой, но в принципе, сам факт измены был? Ещё как. У чувака рога растут? Ветвистые. Так как быть? Если она появится, а она может не появиться, если я её найду, а я могу, будет ли она со мной? Ну, это надо её спросить. Ладно, будет. А ты? Где же твои хвалёные принципы, Артём? Феликса с толку сбил, с женой развёл, ну это она ему изменила, не ты, но мнение-то ТВОЁ Феликс поставил во главу угла, сам-то наверняка простил бы. И спрашивается – как быть? Если ты её прощаешь, и она с тобой остаётся – ты прогнил и изменил принципам. И мучаться ты будешь всю жизнь и виду не будешь показывать. Может и её даже за это возненавидишь. Если ты её не прощаешь, а она хочет с тобой остаться – ты поступил согласно принципу, остался в согласии с собой, но сам при этом остался довольно в курьёзном положении. Без неё ты уже жить не сможешь. Ну, как-то жить, конечно, сможешь – но это будет не жизнь, а мука. А если она не согласится, а муж узнает, с твоей помощью, не простит и бросит её. Тогда что? Бр-р-р!
Артём понял, что мысли смешались, и он сейчас вот-вот пойдёт по кругу и его измученный, за последние дни, мозг обязательно придёт к какой-нибудь ерунде. Типа – даешь бесплатное сгущенное молоко трудящимся. Он помотал головой и побрёл домой. Дома он, не раздеваясь, рухнул на диван и заснул. Спал он без снов.

***
29 июня. Среда.
Артём проснулся не от будильника, не от звонка. Он просто проснулся. Он (к своему сожалению) помнил всё, что было вчера. Он посмотрел на часы. Было десять часов утра. Проспал он не долго. В комнате был жуткий смрад, от не выветрившегося курева, он вспомнил, что даже глотка спиртного не сделал, а единственную банку – раздавил. Он встал и вышел на балкон, втянул влажный (всё ж таки после дождя) воздух и посмотрел вниз. Искра сидела на скамейке, подложив под себя какой-то пакет и смотрела на него. Артём катнул желваки и спустился к ней. Пока он преодолевал ступеньки лестницы, он воспроизводил мучавшие его вчера мысли и так и не нашёл правильного решения. Будь, что будет. Он вышел из подъезда и сел на лавочку, рядом с ней.
- Привет, – сказала она, так, как будто ничего не было.
- Привет.
- Что скажешь?
- Я?
- Ты.
- Ты замужем?
- Да.
- Он кто?
- Он хороший человек. Работает в МЧС. Спасает людей.
- И хде он интересно целый месяц шлялся?
Странно, но этот их разговор шёл абсолютно не так, как все остальные. Она говорила совершенно понятно и не туманно, но по-прежнему смотрела ему в глаза. Он терялся в её больших глазах.
- Он был в командировке. Там где-то, что-то обвалилось, и он поехал разбирать завалы.
- Класс.
Артём вдруг подумал, что эта ситуация сильно смахивает на очень неприятную – парень уходит в армию, парится там два года, а его лучший дружбан, наверняка студент, в это время с его невестой развлекается. Конечно, он этого парня в глаза не видел до этого, и ничем не был ему обязан, но принцип был тем же. Это уже совсем гнильцой попахивает. Артём держался, чтобы не вскипеть. Он совсем немного разлепляя губы начал говорить:
- Ты хоть понимаешь, что ты из меня крысу сделала. Твой муж там людей спасает, может жизнью рискует, а я тут с тобой… с тобой… - он аккуратно подбирал слова, чтобы её не обидеть, – гуляю?
Искра неопределённо моргнула – мол, не аргумент.
- Я не сноб. Понимаешь, если бы он был здесь, если бы у нас нормальная конкурентная борьба происходила, понимаешь? Это другой разговор. А так я как крыса, у него за спиной… Это подло. Я не подлый человек, это я про себя знаю точно. Это против моих принципов.
- То есть ты готов променять девушку, в которую влюблён на какие-то никому не нужные принципы, которые мало кто оценит? – спросила она спокойно и даже как-то устало.
Артём закусил губу:
- Когда-то очень давно, кажется, в прошлой жизни, у меня с моим лучшим другом вышла подобная ситуация. Из-за девушки. Так вот, он тогда мне сказал, мол, «в любви все средства хороши», понимаешь? А я не согласен. Принцип «Всё для фронта, всё для победы!» здесь не катит. Не порядочно это. Не по чести. Не по мужски. На чужом горе своего счастья не построить. Если ты, конечно, человек.
- И что?
- Я с ним с тех пор не общаюсь.
- Из-за девушки.
- Из-за его отношения к «правде жизни». Девушка вышла за муж за другого.
- И ты не общаешься со своим лучшим другом? Из-за девушки?
- Может кому-то это смешно и глупо. Я так не считаю. Это нужно пережить, хотя, никому не советую. Если у него такое отношение к «любви» то и об остальном он думает так же. Хорошо, что это рано проявилось, и он не успел предать меня по настоящему.
- Ты лукавишь.
- Я никого из горящего дома не вытаскивал, но я и дома не поджигал. Всё. Я тебя люблю. Но я не хочу тебя видеть и быть с тобой.
Он поднялся с лавочки, чувствуя как мокрые джинсы прилипли к заднице, она тоже поднялась. Искра взяла его за руку, чуть повыше локтя и сказала, почтим шепотом:
- Тёмка, если ты сейчас уйдёшь, то всё. Ты меня потеряешь.
- Нельзя потерять то, чего у тебя никогда не было, – Артёму показалось, что это сказал не он, а кто-то другой, такой голос был старый и усталый, как будто кто-то им управлял.
Он уходил, Артём шёл ровно, прямо держа спину и не оборачиваясь. Он знал, что когда уходишь – нельзя оборачиваться. Искра ещё некоторое время стояла и шептала:
- Ты очень повзрослел, Артём, ты стал умнее. Сейчас тебе тяжело, но это пройдёт, и дело не во времени, которое лечит, дело в тебе. Впереди жизнь.

***

Артём немного помаялся в квартире, поел (почти сутки крошки в горле не было), затем он вдруг резко собрался и пошёл на остановку. Ноги как будто сами несли его куда-то. Он, по крайней мере, не до конца понимал куда едет. Двенадцатая маршрутка привезла его к Университету. Подойдя к центральному входу, он внимательно осмотрел здание Универа, где провёл почти четыре года из своей жизни. Тут мысль, которая никак не могла оформиться в мозгу по дороге, вдруг чётко сформулировалась. Как будто им управлял кто. Он буквально взбежал по ступеням.
На кафедре он как-то путано объяснил, что хочет уйти из Университета. Честно говоря, из-за его пропусков (с 11 числа он ни разу в Универе даже не появился) его уже сами хотели отчислять. Он написал заявление об уходе, где сумбурно описал причину принятого решения, подписав его: Целую, А. Бутусов. (Надо сказать, что то ли из-за путаницы, то ли ещё из-за чего на эту вольность не обратили внимания, или сделали вид, что не обратили. Так, видимо, он всех достал!)
Когда он уже выходил с кафедры (к этому времени туда подтянулись все её преподаватели, у заочников ещё переэкзаменовка сегодня была) женщина, сидящая за столом с жалостью посмотрела на этого странного взъерошенного парня с не совсем здоровыми глазами (да ещё и вбежавшему, как будто за ним гнались) и сказала, мирно:
- Ты хоть понимаешь, что ты делаешь, мальчик? – в вопросе не было никакой насмешки и вообще ничего негативного, но Артём вдруг дёрнул головой, обернулся, подошёл к сидящей за столом женщине, наклонился и сказал, вроде тихо, но так чтобы слышали преподаватели:
- Мальчики – у вас на кафедре преподают!
Он развернулся на каблуках и вышел, чеканя шаг (как почётный караул на Красной площади) и декламируя:

Я нарочно иду нечесаным,
С головой, как керосиновая лампа, на плечах
Ваших душ безлиственную осень
Мне нравится в потёмках освещать.
Мне нравится, когда каменья брани
Летят в меня, как град рыгающей грозы,
Я только крепче жму тогда руками
Моих волос качнувшийся пузырь!

Он прошагал мимо группы заочников, затем остановился, станцевал коротенько (с минуту) чечётку, потом поклонился и сказал:
- Всем спасибо, концерт окончен.
И бодро зашагал прочь. Некоторые из заочников (те, что помоложе) будут потом рассказывать своим друзьям, учащимся на очном (которые, естественно, обо всём этом узнают, но не узнают настоящего имени чумного студента), что это они так выходили из аудиторий, не согласившись с преподавателем по какому-то поводу.
Артём приехал на «тридцатку» и снова ноги несли его неизвестно куда. На самом-то деле известно куда – в военкомат. Летний призыв кончался тридцатого июня. Артём ввалился в помещение, постучал в окошко дежурной, хотя она его и так видела, и спросил:
- Вам солдаты нужны?
- Были нужны, уже взяли, – недовольно ответила она, потом вгляделась в него. – А тебе чего, паря?
Артём улыбнулся:
- Хочу отчизну защищать. Где здесь принимают в герои России?
- Во второй кабинет иди.
- Thank you very much!
Он оформился, ему сказали, что следующая отправка завтра, тридцатого. Он кивнул и ушёл. Родители приняли это его решение спокойно, сказали, мол служи хорошо, кушай гречневую кашу. Отец только посмотрел на него долго и сказал:
- А ты вырос, сынок…
Артём понял, что всё сделал правильно.

***

Кто-то скажет, мол, надо было бороться за неё, мол, он убежал от проблемы. Струсил. Всё не так. Он и был проблемой, а от себя не убежишь…
… В «железке» Артём бедовал дня три, вместе ещё с тремя чуваками из разных концов области их всё никак не могли «купить». Они, зная, как этот странный парень (явно старше их всех) попал под призыв и немного его сторонились. Артёму было всё равно, он постоянно о чём-то думал и изредка улыбался…
… В части, куда его «купили», вместе с одним из тех, с кем он тусовался эти три дня, все очень быстро (от этого же парня) узнали примерную историю попадания Артёма в армию. Потому не нападали. Одним из «дедов» был паренёк, попавший примерно при таких-же обстоятельствах (только из Питера) и примерно в том же возрасте, вообще с первого же взгляда железобетонно заявил:
- Раз сам пришёл – значит чувак стоящий…
… Все два года, каждую ночь, Артёму снился один и тот же сон. Артём улыбался во сне. Единственный в роте…

Россия. Московская область. Наукоград Дубна.
12 – 15 января, 2006 г.


Три дня.
(Эпоха вырождения)

От автора.

Сначала этот рассказ представлял из себя длинный диалог двух очень молодых людей начавшийся с разговора о музыке, а закончившийся дискуссией о Вере и Душе. Но, наверное, просто разговор на эти темы будет скушен и неинтересен. Я постарался написать историю, которая отражала бы мой взгляд на жизнь, но была бы интересной. Получилась ли интересная история – судить не мне.
Я не настаиваю на нижеизложенных словах. Это только моё мнение. Можно соглашаться, а можно не соглашаться (будет странно, если будет по-другому).
Я заранее прошу прощения за использование ненормативной лексики. В принципе, можно было обойтись и без неё. Хотя, смысловую нагрузку она не имеет только с одной из сторон (как известно у медали их две), с другой же стороны бывают случаи, когда подобные выражения ярче и чётче отображают состояние человека. Бывают случаи, когда стоит говорить «без купюр» и называть вещи своими именами. Так честнее. Можно со мной не соглашаться, это только моё мнение.

***

День первый.

Наукоград Дубна. Пятница.

Ноябрь. Непонятный месяц – вроде уже не осень, но ещё и не зима. Андрей любил ноябрь, несмотря на слякоть, холод, ветер и прочие природные изыски. Андрей вышел на крыльцо Университета, поёжился под влиянием холодного ветра, натянул горло свитера на подбородок и закурил. Он облокотился на перила и стал смотреть на дорогу. По дороге, мимо Универа, проезжали машины, разгоняя подтаявший снег (только недавно выпал и уже таять начал – трус).
- Коста! Костомаров!
Андрей обернулся, вместе с группировкой каких-то «перваков» из дверей Универа вышел Феликс. Феликс учился на курс старше и по другой специальности, но они, тем не менее, были знакомы, не то чтобы очень хорошо, но банальными «привет-привет» они не обходились никогда.
- Здорова, Железный, как себя чу? – с улыбкой спросил Андрей после того, как они пожали руки.
Феликс осмотрел сбитые костяшки правой руки и потрогал до сих пор болевшие рёбра.
- Я хотел сказать спасибо, за вчерашнее…
- Да брось ты, на моём месте так поступил бы любой нормальный комсомолец.
- Ага, только что-то комсомольцев я там не наблюдал, причём, что характерно, ни с одной из сторон.
- Да эти бесы совсем обнаглели, это ж додуматься надо – на студентов нападать! Главное только дембельнулись и уже чадят! Студент он ведь как ребёнок – и поломать чего-нибудь может!
- Не говори, – Феликс достал из внутреннего кармана чёрного замшевого пиджака пачку «Camel» и газовую зажигалку. – Я этого не забуду, а забуду – псом поганым меня назовёшь.
- Зачем? – не понял Андрей.
- А мне нравится, когда меня псом поганым называют, заводит меня это. Как сам-то?
- Нормалёк. Щас с преподом во мнениях не сошлись.
- В смысле?
- Ну, он считал, что у меня есть шпаргалка, я же утверждал обратное…
- Обычная история.
- Обычная.
- Ты смотри, спорами не увлекайся. Мы, конечно, в демократической стране живём и колхоз – дело добровольное. Но. Так и вылететь не долго.
- То есть? У вас кто-то вылетел, что ли? Чо-то не припомню…
- Да, был у нас один такой… Артёмом звали. Да ты его видел.
- И чо?
- А ни чо. В прямом смысле. На экзамене с преподом посрался, на кочергу сел, малясь умом ебанулся. («Сесть на кочергу» – уйти в запой; жарг.)
- В смысле?
- В прямом. Пил весь июнь. Месяц на экзамены не приходил, потом от тоски, да с перепою припёрся на кафедру, наорал там на всех, документы забрал и в армию отчалил.
- Да ладно!
- Я те серьёзно говорю, я его провожал… Взгляд у него какой-то был… Да. Ну, ладно, хватит о грустном. Так что, студент, пей кефир и кушай кашу, будет легче участь ваша! Всё, покеда…
Феликс отчалил обратно в Универ, холодно стало и Андрею. В кафешке к нему подплыл его дружбан Боря.
- Дай папиросочку, у тебя брюки в полосочку, – поприветствовал он Андрея.
Они вместе сели за столик. Разложили яства и приступили к трапезе.
- Слушай, Дюша, подстрахуешь?
- В смысле?
- Да, надо в ГПЛ смотаться.
- Зачем?
- Объясняю. Тут дело почти интимное. Сеструха моя, младшая, с пацаном встречалась, а он её позавчера бросил. Видите ли не подходит он ей! Разные они! Не достоин он её! Прикинь урод! Отмазку нашёл!
Андрей заржал в голос, да так, что на них обернулись, хотя здесь и не такое видывали. Он притих и важно кивнул:
- Да, делюга серьёзная…
Они доели и пошли в раздевалку, получив там одежду, вышли на улицу и отправились на стоянку. На стоянке Боря пикнул сигнализацией, узнавшая хозяина «десятка» моргнула и приготовилась к службе. Боря долго крутил ключ, но машина заводиться не хотела. Вместо неё заводиться начал сам Боря. Через минут десять (Андрей это время сидел и с умилением смотрел на Борю) хозяин машину со злостью ударил по приборной доски:
- Блядь! Да эта ебань заведётся сегодня или нет!
- Борис, – назидательно встрял Андрей, – нежнее. Чо ты на неё орёшь?
- Хочу, чтобы её совесть замучила!
- Уйди. Дай я.
Боря вылез на улицу, нервно закурил. Андрей перелез на водительское место, ласково провёл ладонью по приборной доске, по рулю, затем ласково повернул ключ. Машина завелась.
- Я не волшебник, я только учусь, – ответил Андрей на вопросительный взгляд Бори.
Машина тронулась со стоянки и двинулась в сторону ГПЛ-67.
… Младшей сестре Бори было почти семнадцать лет, она поступила в ГПЛ после девятого класса. Училась она на экономиста, это их с Борей объединяло. Училась хорошо. Отличники часто гонимы остальной массой учеников и поэтому два гонимых отличника Таня и Юра очень быстро нашли друг друга. Они встречались уже почти год, и всё у них было хорошо. До поры. В какой-то момент Таня почувствовала присущее всем девушкам в этом возрасте желание командовать и управлять. Девушки часто считают, что они намного умнее и взрослее своих сверстников противоположного пола, не всегда это совпадает с действительностью. Молодым людям, при этом, остаётся не такая уж и богатая альтернатива выбора: либо смириться и делать вид, что подчиняешься и прислушиваешься и ждать пока это желание исчезнет (а оно может и не исчезнуть вовсе), либо послать благоверную на три буквы, а там… а там что-нибудь ещё. Первый вариант, конечно, для многих унизителен и неприятен, но он позволят добиться в конечном итоге поставленной цели. Второй же вариант был более категоричным и грубым. Некоторые, правда, умудрялись их совмещать. Один мой знакомый каждый день в дрызги-брызги ссорился со своей девушкой (так она его мучила своими нравоучениями), а на утро они снова были вместе. Так вот, Юра терпел долго. Сначала он молча слушал, тупо кивал, а внутри его разгоралось пламя. Потом он попытался последовать умному совету своего отца: «Женщине нужно дать поверить в то, что она главная. Уступишь ей в мелочах, ей покажется, что она главная, а сам будешь решать значимые вопросы. Она будет довольна и тебе будет спокойно. Но это касается только мелочей!» Наверное, в силу молодости, у Юры поступать согласно совету не получалось, он часто стал срываться и однажды они просто наоравшись в сласть друг на друга, прямо посередине проспекта Боголюбова, разошлись в разные стороны. Таня ждала звонка и извинений, не понимая, что парень говорил серьёзно и звонить ей не собирался. Мужчины редко вкладывают второй смысл в слова (при разговорах с женщинами), намного реже, чем женщины (при разговорах с мужчинами)…
«Десятка» тормознула у ворот, и молодые люди вышли на улицу. Андрей сразу прочувствовал контраст температуры между тёплым салоном «десятки» и пронизывающим ветром двадцать пятого ноября. В темпе вальса ребята зашли в здание. На входе сидел охранник, который пройти дальше ребятам естественно не позволил. Боря поймал на улице какого-то пацанёнка и попросил позвать чувака из группы №… по имени Юра. Они остались ждать в предбаннике, а пацан ушёл искать Юру.
- Эх, щас бы на Ибицу смотаться, – мечтательно произнёс Андрей, глядя на хмурое ноябрьское небо.
- Во-во, только и думаешь, что про и-би-цу!
- Не надо грязи, поручик, мы ж с вами культурные люди.
- Во, точно, щас я ему культурно сломаю нос. Даже говорить ничего не буду.
В предбанник зашёл пацан, ростом примерно с Андрея, одетый в тёмный свитер и чёрные брюки. Светлые волосы были аккуратно уложены на право, на носу блестели аккуратные очки в модной оправе.
- Это вы меня звали? О, я вас узнал, вы брат Татьяны?
- Не ты понял, Андрюха? На «вы» к нам, – повернулся к Андрею Боря. – Ты чо мне манэрами, своими, тычешь! А! Культурный, да! Фраер, хавэллу побереги! А то хлопотно будет! – нагонял жути Боря.
- Да ладно, Борь, нормальный пацан же… Чо ты взъелся-то?
Андрей вспомнил себя в школе. Однажды к его другу так же подошёл старший брат девушки, с которой тот встречался, Андрей вступился за друга. Андрей трусом не был, но здравый смысл подсказывал, что в случае конфликта с почти стокилограммовым детиной, последствия для него будут плачевны. Здравый смысл проиграл. Вопрос потом за них обкашлял его старший брат – Олег. Но это было после того, как детина сломал Андрею нос.
- Нормальный? Ты за кого вообще, а? Андрюха!
- Я за правду. Давай его послушаем, а? Ты, Борь, иди, покури, а я тут потрещу с пацаном за жизнь.
Боря дёрнул щекой, но согласился с Андреем.
- У меня урок сейчас, – робко сказал парень.
- Наплюй, чёрт не выдаст, свинья не съест! Меня Андрей зовут, – протянул руку Костомаров.
- Юра.
- Ну, вот и познакомились. А теперь, давай, в красках расскажи.
Юра начал рассказывать. Во время этого повествования Андрей почувствовал уколы где-то в груди. До боли знакомая история. В принципе подобные истории наверняка происходили с каждым молодым человеком. Трудно сделать выбор, между амбициями и чувствами. Андрей в своё время сделал выбор. Выбор, о котором жалел вот уже третий год.
По окончании рассказа (рассказывал он не долго, минут двадцать) Андрей закурил и сказал:
- Я вижу, ты пацан взрослый. Умный. Должен понять, то, что я сейчас тебе скажу. Ты пойми, Юра, характер часто мешает. Я тебе, конечно, могу сказать, мол, ты с ней мути, слушайся, это ведь не мешает мутить с другими, которые советами и нравоучениями не достают. Могу. Но не скажу. Если ты парень нормальный, если я в тебе не ошибся, то послушай совет. Я тоже был в твоём возрасте, и у меня была такая же история. Знаешь, что я выбрал?
- Нет.
- Я выбрал характер и амбиции. Теперь жалею. Горько жалею. Жизнь как сабля: широка, остра, бля! Жизнь не всегда длинная, бывает-то по-разному, паря, живи сегодняшним днём. Так как будто это последний день. Получай ощущения сейчас – потом, может просто не быть! Если вы друг другу дороги, то найдёте компромисс. Бля, не люблю я этого слова. Компромисс – это когда обе стороны не довольны. Но, не в словах ведь суть. Так?
- Так.
- Вот, молодость, паря, проходит быстро. Оглянуться не успеешь. От неё остаются только воспоминания. А вот какие воспоминания – решать тебе. Счастье – это когда ты можешь поржать над своей молодостью за столом, лет в сорок. Понял?
- Понял.
- Ну, ты парень сообразительный. Вы мало времени провели вместе. Нужно больше. Сейчас ты можешь совершить, может быть, самую большую ошибку в жизни. Ведь потом будешь жалеть! Быстро, не думай – будешь жалеть?
- Буду, – кивнул Юра.
- Всё, – улыбнулся Андрей. – Звони Тане.
Когда Боря (порядком замёрзший) вошёл в стеклянный предбанник, то он увидел, что его сеструха и Юра целуются (горячо, с придыханием), а Андрей сидит по-арестантски на корточках.
- Чо ты им сказал-то? – изумился Боря.
- Какая разница? Их не пляшут. Я ж тебе говорил у меня потрясающий дар – пудрить мозги. Поехали.
В машине уже Андрей грустно смотрел в окно и думал: если бы пудрил мозги, было бы легче, так ведь говорил же откровенно. Очень жаль, что тогда не нашлось человека, который мне бы всё это сказал. Очень жаль…

***
Экспресс «Москва-Дубна» двигался с привычной скоростью, не совершая никаких опасных манёвров и обгонов на железнодорожных путях. Прибытие экспресса планировалось по расписанию и поэтому в этих маневрах не было никакой необходимости.
Олег с женой Тамарой вышли в тамбур, просто чтобы размять затекшие ноги и отдохнуть от типичной слезливой американской картины. У Олега и Томы вкусы на кинофильмы совпадали – они любили засыпать под фильмы с названиями типа «Жестокая резня бензопилами» или «Звонок». Олега – человека с напрочь отсутствующим воображением – подобные фильмы искренне веселили. На «Титанике» так вообще ржал. Когда он их смотрел, то вспоминал срочную службу под Тулой и первый месяц в университетской общаге. «Резня бензопилами» отдыхает, по сравнению с той гаммой чувств и переживаний, которые он там познал. Он (не без сарказма) думал, что если режиссёров этих фильмов на пару деньков переселить из Голливуда в одно из российских студенческих общежитий, скажем, в город Новый Уренгой (Новый Уренгой – без обид), то они резко переосмыслят всю свою непутёвую жизнь и займутся-таки полезным делом. Если выживут, конечно.
Олег на пару секунд заглянул в соседний вагон, осмотрелся, посмотрел на монитор, висевший под потолком, вернулся к жене.
- Слушай, может, в этот вагон перейдём?
- Зачем?
- А там фильм интереснее. По-моему даже, что-то эротическое?
- Кто о чём, а вшивый всё о Ване! С чего ты взял-то?
- Ну, коленку я там увидел голую! Круглую такую.
- Ага, а фильм про футболистов, да?
- Всё может быть, я как коленку увидел, больше ни на что смотреть не мог.
Олег и Тома работали в одной строительной фирме, больше того – в одном отделе. Виделись каждый день и соответственно даже на работу ездили вместе. Это улучшению семейных отношений не способствовало, но, в принципе, и не мешало им. Олег и Тома были такими людьми, которые ссорились и по поводу и без повода. Орали они друг на друга постоянно, жить без этого не могли, и если хоть один день проходил без скандала – они считали, что этот день они прожили зря. Хотя ни один из них в этом никогда не признался бы другому. Человек, даже с крепкими нервами, присутствовавший по какой-то причине при их ссоре – долго не выдерживал. Он либо в истерике убегал, либо остаток дня пил люто, благодаря Господа нашего, за то, что у него всё не так. Нужно отдать чете Костомаровых должное – они не так часто ссорились на публике, тем самым не подрывая обороноспособность страны.
- Ты бизнес-план на две тысячи шестой год видела? – закуривая, спросил Олег.
- Гениально, – прокомментировала новый перл шефа, Тома. – План Барбаросса просто.
Она повернулась от окна к мужу и увидела, что тот закурил.
- Ты чо, кончай курить! Щас проводница придёт, орать будет!
- Эта та, тёмненькая такая? Которая у нас билеты проверяла?
- Допустим.
- А чо? Пускай орёт, пускай она меня даже отшлёпает, я не против… – вспомнив томный взгляд проводницы, ответил (не подумав) Олег.
- Чо? Ты совсем совесть потерял, Костомаров, а? Это при живой-то жене.
- Ни что не вечно, милая, под луною! И вообще у вас, у женщин, есть одна проблема – вы не любите, когда вам говорят правду, но всё время требуете, чтобы вам её говорили! Но это ведь ваша проблема, а не наша!
Они вернулись на свои места, не прерывая перепалку ни на минуту. Через пятнадцать минут вагон начал пустеть. Понимающие люди ощущали густеющую атмосферу на местах 18 и 19 и потому инстинктивно старались отойти от этих мест, и по возможности на большее расстояние. Радовало лишь одно обстоятельство – до Дубны оставалось всего полчаса езды.

***
Семья Костомаровых в полном составе собиралась крайне редко. Двое из трёх детей – Марина и Олег жили и работали в Москве и навещали родителей крайне редко. Чаще звонили, но ведь это не то. В Дубне постоянно жил только младший сын – Андрей. Разница в возрасте у первых двух отпрысков была не велика – Марине недавно исполнилось тридцать, а Олегу двадцать восемь. Андрей же был на порядок младше, в августе две тысячи пятого праздновали его двадцатый день рождения. Андрей редко радовал родителей успеваемостью. Учился он посредственно, раздолбайничал.
Семейные праздники обычно проходили очень шумно. Помимо трёх детей у глав семейства Александра Петровича и Ольги Константиновны было ещё много сестёр и братьев, соответственно их мужей и жён, в довесок ещё и дети. В эту субботу повод для сбора был более чем важный – Костомаровым исполнялось по пятьдесят (угораздило же родится в один день! Они собственно так и познакомились: прогуливаясь по парку Александр Петрович подсел к симпатичной девушке, начал нести пургу, про то, что у него сегодня день рождения, она же парировала, мол, у меня тоже. С тех пор празднуют дни рождения вместе), а соответственно вся палитра родственников никак не могла пропустить это знаменательное событие. Для того чтобы собрать всех вместе Костомаровы решили арендовать зал в ресторане, а иначе в квартире все просто не поместятся. Гости съезжались не только из Москвы, но и из других городов нашей необъятной родины. Два дня кутежа были обеспечены.
Андрей был назначен «встречателем» гостей, а потому к четырём часам дня подъехал к вокзалу на БВ. Две семьи были встречены вчера днём, сегодня подъедет семья старшего брата, а завтра нужно будет встретить семейство Маринки.
Купив стакан чая, он присел в кафешке. Ждать было недолго, минут пятнадцать. Он снял пальто и повесил на вешалку. Устроился поудобнее на пластиковом стуле и задумался. Сегодня он помирил двух молодых людей. Склеил пару. Причём сделал это талантливо, хотя всё что он сказал тому парню (Андрей уже забыл его имя) было искренне, и он действительно так считал. То есть не врал. Андрей потрепал волосы на голове. Жаль, что тогда у меня не было такого ума, как сейчас. Хотя, по большому счёту, и сейчас-то его серое вещество с большим трудом можно было назвать умом. По крайней мере, в общепринятом смысле. Уровень знаний, в его голове, с момента поступления в Университет никак не изменился на момент настоящий. Стоит ли занимать чужое место? Андрей всё чаще ловил себя на мысли, что ему не нравится, то, чему его учат. Ему это было не интересно. Заниматься неинтересным тебе делом – что может быть страшнее? «Мало того, что мне не интересно то чем я сейчас занимаюсь, больше того – я не знаю, чем я хочу заниматься!» Андрей злился на себя, когда ему приходили такие мысли. «Что ж я как баба-то!» – думал он. Но это не помогало. Осознание того, чем он хочет заниматься, не приходило.
Но не только это тревожило молодого человека. «Все ссорятся, мирятся, а мне и ссориться-то не с кем!» Те мимолётные увлечения (их даже романами назвать нельзя) ничем не закончились. Андрея ещё бесило и то, что все его бывшие пассии сразу находили себе вторые половинки и встречались с ними долго.
Сразу столько вопросов навалилось на совсем ещё молодого парня, естественно он не мог с ними справиться, хотя пытался справиться, самостоятельно. Можно конечно спросить у кого-то совета, но этого делать не хотелось, не хотелось показывать себя слабым. Андрей чаще пил и замыкался в себе. Он пытался сам найти ответы на свои вопросы. Но ответы не находились, у Андрея ещё было слишком мало жизненного опыта, чтобы с ними справиться. Хотя на один извечный вопрос «В чём смысл жизни» Андрей (для себя) ответ нашёл. «Я хочу быть свободным. Я хочу жить честно и по чести. Это моя цель» О том, что такое Честь и Свобода он имел представление смутное. Пытался найти ответы в книгах и фильмах. Получалось не всегда, да и фильмы сейчас…
Он посмотрел на часы и встрепенулся, экспресс приходил через пять минут, он быстро допил остывший чай, накинул пальто и выбежал на перрон.
Экспресс прибыл точно по расписанию, ждать Андрею пришлось недолго. На перрон высыпали люди с сумками и без оных. Андрей, щурясь, рассматривал в толпе прибывших и встречавших своих.
- Эй, Андрюха! А что нам надо? – крикнул кто-то метров за тридцать от него. Андрей сразу узнал голос брата и отрапортовал:
- Да просто свет в оконце!
- А что нам снится?
- Что кончилась война!
- Куда идём мы?
- Туда, где светит солнце!
- Верной дорогой идёте товарищ!
Они, наконец, подошли друг к другу и обнялись. Братья не виделись больше полугода. Олег приезжал в мае на выходные, но тогда не было дома Андрея, он все выходные бухал у кого-то из своих знакомых на дне рождения.
- Ахтунг! Ахтунг! Справа по борту НЛО – неопознанный лающий объект! – прошептал Олег на ухо Андрею, кивая на Тому.
- Да тише ты, тише…
Подошла и Тамара, они с Андреем раскланялись (они друг друга не очень любили), Олег с Андреем взяли в руки по сумке и отправились на остановку.
- Маршрутку ждём или…
- Париж открыт, но мне туда не надо. Не-е, брат, мы поедем на такси, как белые люди.
- Как московские люди?
- Какая разница! Брат, мы ж сколько не виделись! Как учёба? Летом всё с первого раза сдал?
- Нет, не с первого.
- Ни чо, я тоже мечтал стать инженером, а стал кем…
- Какая причина? – важно осведомилась Тома.
Андрей вытаращил глаза и высунул язык, немного попрыгал на месте, размахивая руками.
- Понятно, – фыркнула Тома.
- Делюга серьёзная. Не могу не признать вескости причины. А препод что на это ответил? – спросил Олег.
- Сказал, как отрезал – пшёл вон от седа, пес смердящий! Шо б духу твоего тута нэ было! Нэхрыст!
- Ты знаешь, я его понимаю…
- Я вижу – весёлая семейка в сборе, – снова фыркнула Тома.
- Дык, в семье не без урода! Погоди, нас же двое! Это что ж тогда получается? Мы что с тобой не родные? – воскликнул «догадавшись» Олег.
- Не может быть! Погоди-погоди, у тебя нос и у меня нос, у меня рука и у тебя рука, у меня… это, ну, ты понял… и у тебя то же самое. Брат!
- Брат!
Они снова стали обниматься. Тома, поняв, что над ней издеваются, сильно пнула Олега по заду острым носом своего сапога, тот, схватившись за задницу, упал на колени и заорал:
- Вызовете «скорую»! Пендель отравлен!
Тома отошла от них подальше, так как на них уже стали оборачиваться и проговорила тихо:
- Двадцать восемь лет мужику, а какой разъебай! Кому сказать не поверят.
- Перебор, – посмотрел на отошедшую Тому Андрей.
Олег, понял, что переборщил. Он встал на ноги и с видом оскорбленной добродетели стал очищать колени брюк от снега. Андрей набрал номер такси и вызвал машину.

***
День был не простой. Это был День его кафедры. Нужно было посидеть в зале, посмотреть выступления самодеятельности (так, вроде, это называется), а потом – делай что хочешь.
После Дня Кафедры многие студенты отправились в «Патриот». Андрей ехал в Бориной машине вместе с двумя сокурсницами. Одна из них – Светка – сидела рядом с водителем, а вторая – Машка – вместе с Андреем на заднем сидении.
- Ой, Костомаров, а, правда, что ты на свадьбе Самойлова, в октябре был? Расскажи. Интересно, как этот… – Светка прервалась. Они с Самойловым встречались ещё в школе, а после того как расстались, Светка выпытывала из знакомых (и не знакомых) всю возможную информацию о его нынешних пассиях. Странный народ эти женщины. Андрей так глубоко вопрос не знал, хотя он и Самойлова толком не знал, и рассказал всё, что знал о свадьбе:
- Ой, свадьба та была, страшнее анекдота! Вы бы видели! Двадцать человек, из них пятнадцать – в чёрных кожанках. Фасон примерно один и тот же. Короче в ресторане, ну, когда уже уходить-то надо было, стали одеваться. Нажраны были прилично, так что свои куртки одели, как вы сами понимаете, не все. Один чудик примерил курточку, не свою, но очень похожую и попёрся со всеми в «Патрик», догуливать. Сдал куртку в раздевалку, как свою. Там в «Патриоте» этот чувачок ещё прилично вжарил и решил отправляться на боковую. Получив в раздевалке куртку, чувак замечает подлог. То ли просветление у него в мозгу случилось, то ли ещё чего, Аллах его только знает, но парень начинает вопить «верните куртку, гады!» Ой! Ай! Как он орал. В раздевалке ему отвечают «Что посеяли, мол, то и пожали!» Короче, начался путаный диалог на универсальном языке междометий и глаголов. Чуть ли не хозяина «Патриота» вызвали. В этот момент, когда точка кипения всех участников этого трагифарса уже была достигнута, чувачку, нашему, звонит счастливый обладатель его куртяги, он, по странному стечению обстоятельств, в «Патриот» идти не пожелал, и говорит, мол, давай меняться. Анекдот близок к завершению. Чувачок просит прощения, но его не прощают, почему-то, и говорят ему, мол, кто заплатит за банкет: народ на уши подняли? Подняли! Честь гардеробщицы уронили? Ещё как! В процессе спора стакан разбили. И такое было. Короче, ужас…
- Андрей, я не об этом спрашиваю. Я о другом. Какое платье на невесте было дешёвое? Какая она была толстая и так далее… Ты, что, Костомаров, не понимаешь?
- Так я уже с утра гашеный был, так что таких подробностей не помню. По-чесноку, если, я и имя-то её не помню. Вон у Борьки спроси…
У Бори в этот момент в мозгу пролетела мысль «спасибо, брат, удружил».
- Так я и думала, Костомаров, ты в своём репертуаре. Борь, расскажи…
- Как я её, сучку, ненавижу! – прошептала Андрею на ухо Машка. Андрей новой вводной удивился, так как Светка и Машка числились лучшими подругами. Ох, женщины.
Жужжание автомобильного двигателя заглушало повествование (довольно красочное) Бориса.
В «Патриоте» уже было тесно, Андрей протискивался сквозь толпу, время от времени здороваясь с кем-то и улыбаясь кому-то. Какое-то время Андрей просидел за столиком с Борей, Светкой и Машкой, но когда к ним подплыл Петя Резаков сидение стало не возможным. Минут десять Андрей, скрипя зубами, слушал те сплетни, которые распространяли Петя и Светка. Последней каплей было то, что Резаков толкнул Андрея в плечё и сказал:
- Я тут сёдня, как раз на эту тему в «Maxim» статью читал, ты как Эндрю, читал?
- Я не читаю журналы, – вздохнул Андрей.
- А чо ж ты читаешь?
- Книги.
- И как – интересно?
- По разному. Я пойду
Андрей, со вздохом, поднялся из-за столика и решил подняться на второй этаж, сразу ему это сделать помешал Лёвчик Панкратов, он подошёл к Андрею и на ухо горячо прошептал:
- А мы вас не возьмём на дебаркадер! Вам там просто места не хватит! У нас же пулёмёты и лошади!
- Лёва… Ты это больше никому не говори… Хорошо? Мне сказал и всё, хватит…
- Ты хочешь, чтобы я Родину продал?
На это Андрей смог найти только один убойный аргумент:
- Не валяй дурака, верни Пашке макароны.
Лёва задумался, понял, что с этим ему тягаться будет трудно. А Костомаров подсел за столик к Феликсу (Лёва-то из его группы был) и сказал:
- По-моему этому хватит, по-моему, он уже поплыл.
- А? – оторвался Феликс от созерцания вылезших из-под джинсов зелёных стрингов у присевшей к своей сумочке девушки справа. – А, да он всегда такой. У него просто никогда зуба мудрости не было.
Молодые люди переглянулись и понимающе кивнули друг другу. Феликс вернулся к приятному занятию, от которого его так нетактично оторвал Костомаров, а Андрей, разглядев за одним из столиков Руслана – пошёл к нему.
Руслан был его сверстником и учился на «юриспруденции». Он всегда держался отстранённо от всех, умудряясь при этом ни с кем не портить отношения. Руслана Андрей знал через одну их общую знакомую. Год назад Андрей захотел познакомиться с одной девушкой. Он подошёл к Руслану (Андрею кто-то сказал, что они знакомы) и важно спросил, поздоровавшись:
- Ну, что скажешь за Альбину? (так, якобы, звали девушку)
- Альбина! – фыркнул Руслан. – Эту Альбину, твою, зовут Елена Михайловна Мурженко. Вся «тридцатка» её знает. Живёт на славной улице Тверской, в славном доме под номером восемь, квартира три, дверь коричневая такая… Но она не такая, Андрей, она за деньги.
Так и познакомились. Иногда они встречались на подобных мероприятиях (на которые зачем-то всё же ходил Руслан, хотя ему было здесь не интересно) и говорили «за жизнь». С Русланом приятно было побеседовать, он никогда не употреблял слов паразитов, и много читал. Несмотря на это, его никогда не называли обидным словом «ботан». Вот и теперь Андрей решил поговорить на одну очень волновавшую его тему. Андрей подсел к Руслану и спросил:
- Слушай, Руслан, вот я всё хочу спросить, ты же тоже Талькова любишь?
- Люблю.
- Я возмущён! Недавно годовщина очередная была и ни одной передачки по этому поводу. Даже по новостям ни словом не обмолвились! А про Листьева – тьма. Хотя кто из них больше сделал – это ещё большой вопрос.
- Ни одной. Это и есть трагедия момента.
- А ты что думаешь, кто его убил?
- У меня по этому поводу много мыслей, если тебе интересно…
- Конечно, интересно! Эти щас начнут сплетни разводить, кто кого и где… мрак…
- Согласен. Понимаешь, как бы это не дико звучало, мне кажется, что в какой-то мере смерть Талькова она случилась вовремя…
- Ага, ты ещё скажи – удачная PR-акция…
- Да ты не дослушал. Я его люблю. Я перед его творчеством приклоняюсь, это гениально! Ге-ни-аль-но! Конечно, человек умер. Да какой человек! Таких мало. Но время менялось и очень логично, что с исчезновением коммунизма, исчез и Тальков.
- Да ладно! У меня ощущение, что мы до сих пор в коммунизме живём…
- Нет, я имею в виду, что коммунизм, как явление, по крайней мере – официально, своё существование прекратил. Даже не коммунизм, а вот та система, которая существовала долгое время, она в том виде, в каком была – исчезла. И таким образом, то против чего он протестовал своими песнями, весь глубинный (да и внешний) смысл – стал неактуален. В эпоху вырождения нашей страны, новая стадия которой началась с августа девяносто первого, это стало никому, ну, почти никому, ненужно. Неактуально. Были бы, наверняка были бы, старые поклонники, но и они бы вскоре перешли бы на более нейтральный стиль и образ музыкального творчества. Что, кстати и произошло. Просто захотели забыть то, в чём жили долгое время. Человек быстро привыкает к хорошему. А плохое забывает долго. Тальков был человеком принципиальным, но в то же время очень ранимым. И очень религиозным, а стало быть, и духовным. А духовность неактуальна и архаична. Он бы, скорее всего, не сломался бы, может, просто сменил бы род деятельности. Но как певец, как ТАКОЙ певец, он, скорее всего, закончился бы. А так осталась вечная память. Грубовато, конечно.
- Как ты сказал? Эпоха вырождения?
- Да – эпоха вырождения. А что тебе не нравится?
- Просто, эпоха, это же, обычно, длительный период времени…
- Обычно длительный… Ты ж знаешь, у нас в стране всё через одно место… Ну, это если коротко…
- Объясни подробнее… Интересно.
- А если подробнее… Если подлиннее? Эпоха – действительно длительный период времени, но это касается эволюции, в смысле развития науки там и прочего. Материального чего-то, техногенного и технологического. Я же имею ввиду, другое. Вырождение много времени не требует. Оно совершается очень быстро. Тут день за год считается. В то время идеалы и ценности менялись с огромной быстротой. В таком темпе десять лет – стоят века. Да что десять лет – и трёх дней, в принципе, может быть достаточно. Понимаешь, когда Союз распался, многие почувствовали свободу. Не то, что бы свобода это плохо, нет… Просто… Вот все говорят СССР – то, СССР – сё… Хрущёв – оттепель, Брежнев – застой. Но ты поспрошай своих родителей, об этом… Они тебе расскажут, что это были самые счастливые в их жизни годы.
- Потому что молодые были, вот и счастливые.
- Не только. Тогда дышалось легче, понимаешь, жилось свободнее. Духовность тогда была. БАМ…
- Ну, ты ещё фашизм вспомни, – фыркнул Андрей.
- Ну, БАМ, конечно, не самый лучший пример. Но шли-то туда добровольно. В основном. Потому что ВЕРА была. И в партию и правительство в том числе. И стройотряды были и прочее, но жили-то весело и с удалью. Песни у костра пели…
- Так это, потому что другой жизни не видели, вот и пели. А Карибский кризис? Чуть Третья Мировая Война не началась! А про Кукурузника я и вспоминать не хочу! Талоны опять же.
- Я смотрю ты не вспоминать не хочешь, ты понять меня не хочешь. Я не говорю про то, что ты мне сейчас сказал. Это я и сам прекрасно знаю. Я о другом. Я о духовности той. Я сам, честно говоря, слабо верю, в то, что кто-то реально строил рай в отдельно взятой стране, это скорее предлогом было. Для чего-то. И для кого-то. Мы с тобой этого не знаем, и думаю – никогда не узнаем. Так что рассуждать об этом просто глупо. И Занавес и Карибский кризис – это всё было, спора нет. Но было же и другое. Многие же люди жили и не задумывались на эту тему, может, и потому что не знали ничего, может. Плохого или лучше – отрицательного, было много. Но не сказать, что этого «отрицательного» было больше чем положительного. Гордость за Гагарина – раз.
- Колбаса по два-двадцать…
- Смешно, – без тени улыбки прокомментировал Руслан. – Тот же Тальков Союз и Коммунизм – ненавидел. Считал всё это заразой, чем-то вроде фашизма. Лженаука. Оболванивание людей. А Ленина так вообще – Люцифером прозвал.
- КПСС – СС…
- Точно-точно. Но в тоже время, помимо Гагарина – ведь у нас были лучшие инженеры, лучшие учителя, писатели, врачи. Солженицын, Капица, Сахаров. Список можно продолжать бесконечно.
- Не спорю.
- Во-от. Но я опять не о том. Я о том, – Руслан задумался (а действительно, о чём он?). – Про вырождения. Ты их слышал, – Руслан кивнул на остальных студентов. – Ты слышал, что они слушают, что поют, как говорят?
- Мра-ак, – почесал затылок Андрей и закурил новую сигарету.
- Мало того, что не разобрать ничего… Музыка, в моём понимании, определяет внутреннее состояние человека, его суть и так далее. Скажи мне, что ты слушаешь – и я скажу тебе – кто ты…
- И что…
- Когда я учился в школе, в одиннадцатом классе, мы по литературе проходили Высоцкого. Девушка одна сказала, мол, я его не люблю. Я встал и спросил – почему? Знаешь, что она мне ответила?
- Что?
- Мол, он алкашом был и наркоманом, да и внешне как-то…
- Без бриолина и маникюра, свитер немодный?
- В яблочко. Те же слова. Я посмеялся. Я ничего ей говорить не стал – понял, что переубеждать её бесполезно. А знаешь, что самое страшное?
- Что?
- Пацаны были с ней согласны.
- А училка?
- Училка? Бог с ней, с неё вообще, как с гуся вода. Я не о ней. Я о пацанах. Понимаешь? Пацаны. Тогда Фабрика Звёзд только запускалась. Так они всерьёз обсуждали, что там и как… Понимаешь?
- Понимаю. И?
- Музыка без души. Когда пишешь что-то, не важно, что – стихи, музыку, ты, чем пишешь? Как ты думаешь, душой или головой?
- Думаю – душой.
- Вот и я так думаю.
- А что вообще такое – душа? Есть ли она?
- Она есть. Её никто не видит, никто не знает где она, все о ней говорят. А она есть. Просто есть и всё. Пишется это душой. И не задумываются люди, когда пишут, ни о гонорарах, ни об известности. Просто пишут и всё. Потому что по-другому не могут. Я тебе так скажу, моё мнение…
- Слушаю, – кивнул Андрей.
- Если писатель, поэт, музыкант, начинает писать что-то за деньги в режиме конвейера или «фабрики», то он перестаёт быть «творцом» и превращается в «коммерсанта».
- Да, но эти «фабриканты» и иже с ними, они же тоже наверняка слушали и Высоцкого и Талькова и Цоя, читали Ахматову, Есенина…
- Да не о них речь… Речь о тех, кто это слушает. Ты экономист…
- Так в ведомостях написано.
- Вот, знаешь, что спрос – рождает предложение.
- Верно – экономика, должна быть рыночной.
- То есть если поют и пишут «это», значит «это» покупают и слушают. Если бы не покупали, то и не писали бы. Понял?
- Ну, не до конца…
- Смысл и глубина в этих песнях есть?
- Если сильно захотеть – то найти можно.
- Вот. И духовности тоже нет. Когда перестаёт существовать духовность – начинается вырождение. Того же Высоцкого слушали, доставали и переписывали, не смотря ни на какие запреты. И любили. По настоящему любили. Талькова, Высоцкого, Цоя – любили. И любят до сих пор. Да, к ним на поминки, если бы была возможность, вся страна бы приехала. От мало до бесконечности. На их могилы до сих пор цветы приносят каждый день. А если из этих кто умрёт, не дай Бог, конечно. Что будет? Правильно, через месяц, да что месяц, раньше, забудут. А почему? Потому что ИХ – орда! Одни исчезнут, появятся новые. Коммерсанты. А Поэты и Художники – рождаются раз в сто лет. А умирают, к сожалению, чаще. А нам остаётся надеяться, что в скором времени появятся новые Поэты.
- А ДДТ? Другие?..
- Они менее категоричные. Сейчас это и не надо. Бороться не с кем. Тальков всех этих открытым текстом обкладывал. Песня есть такая – «Товарищ Ленин, а как у вас дела в аду?..», как?
- Помню.
- Вот, а «Россия» и сколько таких… Это в то время… Самые демократичные, самые любимые, самые свободные Любимов с Листьевым в концерт «Взгляд» в 88-м году его пригласили петь. Знаешь, какую песню?
- Какую?
- «Примерный мальчик».
- Да-а-а…
- А знаешь, что он спел?
- Что?
- Всё, кроме этого. Но я не говорю, что Шевчук или Гребенщиков или ещё кто – хуже. Нет. Они не хуже. Они другие.
- Вернулись к тому, с чего начали.
- Это да. Но ты понял, что я имел в виду под словом – эпоха вырождения.
- Да я сразу понял, просто хотел послушать твои доводы.
- И как?
- Примерно совпадают с моими. Но, я пришёл к выводу, что оно ещё продолжается.
- Так и я не сказал, что оно закончилось. Смутное время. Но, пока такие как мы будем существовать, победить оно не сможет. Хоть и помешать вырождению мы мало чем сможем. Остаётся надеяться, что немного осталось. Бог поможет, Он всё видит.
- Скажи, а Вера она… помогает?
- Ты же крещёный.
- Да какой там! Окрестили меня, когда мне год был. Я тогда не мог внятно излагать свои мысли и доводы, вот они меня и не поняли. Крестик, так, болтается, для красоты. Но я и не атеист.
- Вера помогает. Только к ней прийти нужно. Она, просто так, никому не даётся. Это очень важное решение – окреститься. Я где-то читал, что, мол, если человек некрещёный – то Бог, как бы, не знает о его существовании. Ну, незарегистрированный он. Её помощи, как правило, не видно, хотя – ищущий да обрящет.
- А ты веришь?
- Верю.
- В церковь ходишь?
- Редко.
- Почему?
- Церковь и Вера – не совсем одно и то же. Понимаешь?
- Понимаю.
- Из-за церкви много чего люди натворили. Из-за церкви, а не из-за Веры. Вспомни Крестовые походы, а конфликты на Ближнем Востоке, Югославия. Мусульмане резали христиан и наоборот. Повод всего этого – Вера. Повод, а не причина. Причина же банальна – деньги и власть.
- Хитрые люди руководят людьми простыми и сирыми, так?
- Где-то так…
- А те бегут исполнять якобы волю Божью?
- Да. С Исламом идентичная история. Ведь истинный Ислам – религия мирная. А есть ещё и Радикальный Ислам. Эти понятия часто путают. Вообще в прежние времена Вера была очень мощным оружием. Скажи только – «Вон тот – враг! Он не верует!» И побегут головы резать. Варфоломеевская ночь, Святая Инквизиция.
- Помню, кино видел. Ты сказал – в прежние времена.
- Да, в прежние. Я ж говорю – вырождение. Сегодня, если кому сказать в той же Франции или Испании, про то, что кто-то не в то верит и его надо убивать. Засмеют.
- Да. Ну, а ты, что ж в юристы подался? Работа-то бесовская.
- Я хочу в священники пойти, после.
- В священники? Ты ж сам только что говорил про церковь…
- Я надеюсь, что это не везде. В деревеньке какой-нибудь, взять нечего, вот попы и служат честно. Я хочу. Это моё.
- Тут я тебя понять не могу.
- Понимаешь, они настоящие… С Богом говорят…
- Спасибо, приятно было поговорить с умным человеком.
Они пожали руки.
Дальше всё было обычно: чай-кофе – потанцуем, пиво-водка – полежим и так далее…

День второй.

Наукоград Дубна. Суббота.

В начале было слово. Слово было матерным, начиналось оно с буквы «б», а заканчивалось мягким знаком. Слово много раз повторилось с разной интонацией и окрасом. Иногда оно было в конце предложения, иногда в начале, в середине – ни разу. Видимо кто-то заснул в ванной и видимо этого «кого-то» (судя по звуку льющийся из душа воды) не заметили.
Андрей глаза не открывал, знал, что если откроет – то проснётся, а он не хотел просыпаться (а на самом деле тупо боялся).
«Как мило, наверное, ехать по жаркой саванне на бирюзовом фламинго и попивать что-то холодное из красивого высокого бокала. Бр-р-р. Господи, какая же хуйня в голову с перепоя лезет!»
Андрей услышал, как отворилась дверь в комнату, кто-то прошлёпал к кровати и стал теребить его за плечо.
- Дюша, восемь часов. Вставать пора, тебе через час на вокзал.
Андрей спал на левой стороне туловища, поэтому приоткрыл правый глаз. Его взгляду с начала открылись чьи-то волосатые ноги, выше были семейники, а ещё выше белая футболка с портретом Че Гевары. Ещё выше физия Бори. Верный друг его разбудил, как вчера просил Андрей. Бо-ольшое ему за это спасибо. Андрей с неохотой поднялся и натягивая джинсы спросил:
- Чо такой довольный? Приснилось чо?
- Да-а-а, – растянул в блаженной улыбке небритую физиономию Боря. – Машка.
- Какая Машка?
- Шарапова.
- Счастливый ты человек, Боря.
- Почему? А тебе чо приснилось?
- Жопа.
- Какая жопа?
- Бывает просто жопа. Бывает «жопа круглая». А у меня жопа костлявая, неприятная такая… С косой…
- Жопа с косой… действительно как-то… пасмурно.
- Во-во.
Андрей быстро собрался, в коридоре (так как в ванной по-прежнему продолжался скандал, судя по голосам – это были Лёнчик и Машка) он посмотрелся в зеркало. Ему стало жутко. Но делать было нечего.
На остановке он решил закурить, достал пачку «Честерфилда» из кармана пальто. Из пачки высыпались какие-то крошки (идентифицировать крошки у Андрея не было времени, да и желания) и разломанная на две части сигарета. Он огляделся. Попросить закурить было не у кого, кроме одиноко стоящей девушки. Курить хотелось сильно, поэтому Андрей поёжился от порыва ветра и подошёл.
- Закурить не будет? – спросил он, не надеясь на взаимность.
Девушка окинула Андрея высокомерным взглядом и молча достала из сумочки пачку «Мальборо».
- Благодарствую, – Андрей прикурил и отошёл.
Подошёл автобус, они залезли внутрь. В автобусе было мало народу. Андрей уже года полтора не ездил на автобусах, всё больше на маршрутках и Бориной «ласточке», поэтому цену билета он не знал, чтобы узнать спросил у подошедшей румяной кондукторши:
- Десять, да?
- Если что-то изменится, я вам сообщу, – ответила она. У Андрея не было сил, чтобы оценивать сарказм кондукторши, он расплатился и прижал горячий лоб к холодному стеклу.
- Плохо? – спросила та самая девушка подсев к нему.
- Хорошо, но не очень, – Андрей отлепил голову от стекла. – Меня зовут…
- Нет, не надо, – не глядя на него, ответила девушка.
- Понял, не дурак, – пожал плечами Андрей. – Дурак бы не понял и переспросил.
Сестра Марина преподавала русский язык и литературу в каком-то московском навороченном колледже, для детей особо одарённых родителей. Её сын Сева в этом году пошёл в первый класс.
Андрей стоял на перроне и скучал. Наконец экспресс подъехал. Его мучило чувство того, что всё это уже было. Ещё бы! Три дня подряд на вокзале ошиваться! Из вагона вышла Марина с сыном, мужа Анатолия Андрей не разглядел. Толя Андрею нравился, с ним приятно было поговорить, у них с Андреем было много общего. Сестра подошла, провела рукой по волосам Андрея.
- Плохо выглядишь…
- Чувствую себя ещё хуже… Чо без мужа?
- Работает.
Андрей посмотрел на Севу, пацану было чуть больше семи лет, и он ужасно походил на него самого в этом возрасте: светлые волосы, уши как лопухи и чистые глаза. Волосы потемнеют, уши прижмутся к черепу, а глаза… Андрею хотелось, чтобы к двадцати у Севы глаза оставались такими же чистыми…
- Пил вчера?
- Не только… Ещё закусывал, это вообще – тяжёлое наследие ужасного прошлого! Слышь, систер, кончай меня учить! А то привыкла там, в школе своей: «Мама рыла яму» (каламбур – мама мыла раму)
Андрей наклонился к Севе.
- Ну-ка, Всеволод Анатольевич, скажи: ма-ма ры-ла я-му.
- Мама р-р-рыла яму! – прорычал Сева.
- Молодчик, дай краба, – они пожали руки.
- Ты знаешь, что он ответил, когда его в классе спросили, кто его лечил от картавости?
- Что?
- Он ответил – брат моей мамы, мой дядя. Учительница спросила: «логопед?» А он… Сева скажи, что ты учительнице сказал.
- Нор-р-рмальный пар-р-рень Андр-р-рей! – снова прорычал Сева.
- Класс? – радостно спросила Марина.
- Кла-асс, – не мог не согласиться Андрей.
Он потратил на излечение племянника на порядок меньше времени, чем профессиональные логопеды. Севу учили правильно выговаривать букву «р» лет с пяти, а Андрей исправил дефект за один только июль этого лета, так что в первый класс Сева пошёл без дефекта речи.
Они ещё поболтали о разном, пока ждали такси. Андрей удивился этому желанию «московских» разъезжать на такси. До ужина в ресторане оставалось не так много времени, так что Марине останется время только привести себя в порядок и сразу собираться на праздник.
- На, – протянула она ему два сложенных листа формата А4. – Олегу отвези…
- Чо такое?
- Песню переделала, родителей поздравлять будем.
- Понятно. А я думал это у меня тяжёлое наследие ужасного прошлого.
Они стояли у дороги, такси не ехало, и они начинали замерзать. Андрей издалека заметил, ехавшую на них, серебристую «Ауди-А6». Подъезжая к ним «Ауди» замедлила ход, моргнула фарами и поехала дальше.
Марина посмотрела на брата. То ли от холода, то ли ещё от чего, но брат стоял весь бледный и гонял желваки. Ей показалось, что она поняла причину перемены настроения Андрея.
- Кто это? – спросила она, кивая на удаляющуюся машину.
- А? – Андрей дёрнул головой. – Забыл…
Марина пожала плечами, мало ли что с ним такое, захочет – сам расскажет.
- Слушайте, вы езжайте, – кивнул Андрей на подъезжающее такси. – А я потом подтянусь, к Олегу заеду пока.
- Как хочешь, – пожала Марина плечами и в месте с сыном забралась в «Волгу». Вещей у них было не много, так что физическая помощь Андрея не требовалась.
Оставшись в одиночестве, Андрей понял, что ему срочно нужно выпить – иначе бешено колотившееся сердце просто выскочит из груди или вовсе остановится. Он набрёл на какой-то магазин, купил там пузырь белой и пачку сигарет. Сел в каком-то дворике на качели и стал пить, прямо из горла, закусывал только дымом.
Он знал человека сидевшего за рулём той «Ауди». Это была она. Аня. Они встречались почти три года, а перед выпускным вечером расстались. Причин было много, Андрей вряд ли мог бы назвать одну, самую важную. Причина была в том, что они были людьми разными. Замашки и планы на дальнейшую жизнь их диаметрально расходились. Аня хотела жить красиво и дорого (любой ценой), при этом она умудрилась не стать стервозной сукой, Андрей же хотел просто жить и оставаться честным (любой ценой). Он считал, что хождение по головам (он это называл литературным названием – хождение по мукам) ради карьеры или просто финансового благосостояния – не правильно. Ему никто и никогда этого не говорил, он просто откуда-то знал, что это – не-пра-виль-но! И всё! Он считал, что никакое благосостояние не стоит потери человеческого облика. Облика морального. А если ты ходишь по головам – какая уж тут мораль?!
Но дело было не только в этом. Он помнил (вернее уже много позже догадался), какой именно разговор и стал финальной точкой в их отношениях.
Тёплым июньским вечерком они гуляли по городу, и как обычно у них бывало, прогулка заканчивалась разговором на повышенных тонах. Началось всё с того, что Аня вдруг резко перескочила с рассказа о своём выпускном платье на другую тему:
- Одна моя знакомая, хочет познакомиться с одним парнем, только чтобы с ним переспать. У тебя со мной не та же цель?
Андрей поперхнулся мороженным, за три года она ему так и не позволила перейти дальше поцелуев и обжиманий, хотя Андрею иногда казалось, что и она не против, но казалось так ему только иногда.
- Ну-у, как тебе сказать, – протянул Андрей.
Он считал, что половые отношения естественны и вполне нормально, и что если парень, встречающийся с девушкой, хочет поскорее перейти к этим отношениям – тоже нормально. Другое дело ради чего он с ней встречается. Если только ради секса – тогда действительно караул. Андрей точно про себя знал, что он с Аней встречается не только из-за этого, она ему нравилась очень и он (в далёком будущем) хотел на ней жениться. Андрей хотел ей всё это объяснить, но позже, подобрав нужные и правильные слова. Андрей думал, что у них ещё много времени. Он ошибался, не зная, что этого времени почти не осталось. Последней же каплей стал этот его неуверенный ответ. Он перевесил в Ане все сомнения. Ох, женщины.
Тем вечером они поссорились (была найдена ещё какая-то причина). Андрей не звонил Ане, считая, что это её повоспитывает, и она поймёт, что без него ей – труба. А вышло всё не так. На выпускной он увидел, что её привёз (и увёз) какой-то чувак на дорогой «Ауди».
- Такие девушки любят смазливых и богатых, – вздохнул стоявший рядом с ним Боря. – Такие как мы, им не нужны.
- Какие «такие»? – зло спросил Андрей. Он имел ввиду «такие» сказанное Борей в отношении Ани. Боря вздохнул и ушёл.
Андрей ругал себя за то, что не позвонил, он считал, что это и стало толчком для Ани. Он ошибался. Позже он пытался связаться с ней, но она на его звонки не отвечала и при встречах старалась побыстрее свернуть разговор.
Боря (и вообще никто) не верил в чувство Андрея к Ане, считали, что это просто гормоны и что если найти Андрею новую пассию – тот успокоится. Андрей и сам некоторое время так считал. Если бы это было так, то Андрей ушёл бы в разгул (он же всё-таки какой-никакой, а мужчина). Но с другими у него не получалось, не потому что причина была в них. Причина была в нём. Один раз он даже очень серьёзно увлёкся одной барышней. Но в том-то и дело, что «увлёкся». Она видимо этот нюанс почувствовала и бросила Андрея. Это было совсем недавно и Андрей (хоть и совсем немного) переживал расставание.
Что же касается Ани, то он каждый день хотел её видеть и одновременно боялся увидеть её. Когда её видел, то что-то с ним случалось, и он сначала радовался встрече (или просто тому, что увидел её издалека), а потом уходил в себя (не редко это заканчивалось пьянкой). Это произошло и сейчас. Он злился на себя за такое слюнтяйство, но ничего не мог поделать.
Сейчас ему нужно было отвлечься от выпивки и он, оставив в бутылке чуть меньше половины, отправился к брату.

***
Брат остановился на БВ в квартире своего старого школьного товарища (в квартире родителей все просто не поместились бы), который на полгода ушёл в плавание с каким-то сухогрузом.
Дверь открыл Олег. Олег чем-то напомнил Андрею Борю. Брат тоже стоял в семейниках и футболке с портретом Че Гевары, только цвет футболки был не белым, а красным. Андрей мысленно подсчитал, сколько сейчас времени, получалось, что никак не меньше часа дня.
- Я никак не пойму, ты сова или жаворонок? – спросил Андрей, когда они прошли на кухню.
- Удод он, – вошла Тома на кухню.
- Ты, ты заткнёшься или нет, а! С утра до вечера – ду-ду-ду, ду-ду-ду! Никакого покоя нет! – заорал Олег.
- Ну, я смотрю у вас всё по-прежнему, – вздохнул Андрей. – Идиллия и уважение к ближнему.
- Покой нам только снится.
- Болит? – спросил Андрей, увидев, что брат держится за голову.
- Вчера с Костей коньяк по голландской системе пили.
- Это как?
- С пивом и тюльпанчиком.
- Кучеряво живёшь…
- Твоими молитвами.
- Вот и жил бы со своим Костей! – ехидно крикнула Тома, не понаслышке знавшая, о правильной сексуальной ориентации мужа.
- Не искушай, а! Нет, вот давно бы убил! Так нет – люблю.
Андрей улыбнулся и протянул брату два листка, которые ему дала Марина.
- Это чо за приблуда? – удивился Олег.
- Песня. Родителей поздравлять будем. Вам дано ЦУ выучить на зубок, так как репетировать времени нет.
- А тут репетируй, не репетируй, всё равно на «я» получится.
- Ну, моё дело маленькое. Мне дали – я передал. Всё я пошёл.
Тома, улыбаясь, закрыла за ним дверь. Когда Андрей вышел, улыбка сразу сошла с её уст. Андрея она недолюбливала. Считала его неудачником. Олег злился и орал, когда она заводила эту тему. Олег брата любил и никому не позволял его оскорблять. Правда, доводы Томы были не слишком изысканными – мол, двадцать лет парню, а у него как у десятилетнего – в поле ветер, в жопе дым. Никакой ответственности! Бабы и той нет, хоть бы за неё отвечал. Олег, мало интересовавшийся личной жизнью брата, сетовал на то, что, мол, парень в поиске и так далее. Подобные разговоры заканчивались в основном скандалами, поэтому сейчас Тома не стала озвучивать свои мысли. А мысли были такими: «Пьяный припёрся! Чего от него вообще можно ждать, если он в юбилей собственных родителей уже с утра обожранный ходит!? Как бы чего не учудил в ресторане! А этот, муженёк-то, всё потакает ему, как маленькому, возится с ним! Цирк какой-то! Когда же они оба повзрослеют! Нет, точно конченый человек, Андрей этот. Конченный. Нос красный, глаза злые, холодные какие-то, сам лыбится, а глаза так и сверлят. Ох, допьётся скоро, молодчик».
Иногда, правда, ей становилось жалко Андрея, но такие секунды слабости случались редко, да и длились они не долго. Секунды.

***
По дороге домой (в автобусе), Андрей добил бутылку, под неодобрительные взгляды каких-то старушек. Развезло его прилично, но он всё-таки успокоился.
Домой он пришёл, еле перебирая ногами, отец сразу почуял ароматец и спросил:
- Ты опять!? Ты же обещал!
- Бать, да чо я-то? Я ж немного, я бля буду, когда гости придут всё нормально будет!
- Ты же слово давал!
- Я не давал. Ну, то есть такой формулировки, что «даю слово» не было. Я же…
- Зачем тебе всё это? Можешь чётко ответить?
- Бать, не задавай глупых вопросов, чтобы не получать глупых ответов. Я так хочу, я всё понимаю, я уже взрослый человек, я хочу сам совершать свои ошибки и сам за них отвечать! Свобода это когда ты сам можешь решать, что тебе делать. И сам отвечаешь за эти решения.
- Разъебай, – понял отец, что с пьяным сыном разговаривать бесполезно.
- Может быть…
- Иди в порядок себя приводи, скоро уже пойдём, – отец вышел, потирая ладонью левую сторону груди.
Андрей зашёл в ванную и посмотрел на себя в зеркало.
- Ну и сука же я! – прошептал он, открывая кран и подставляя голову под струю воды.
Он прекрасно понимал, что он делает, когда напивается в день рождение своих родителей, он понял, что настроение родителей испорчено. От этого осознания ему стало ещё хуже и снова захотелось выпить.
- Ничего, потерпи – вечером напьёшься! – снова сказал он, глядя в зеркало.
В ресторан шли всей семьёй, отец казалось, и не помнил об их разговоре и вёл себя совершенно естественно. «Лучше бы морду набил» – грустно подумал Андрей.
Тома всё-таки не удержалась от попытки поговорить с Олегом о брате. Ехали они отдельно от остальной семьи и возможность поговорить была.
-… Почему ты его всё время защищаешь? Сколько тебя знаю, ты всё время защищаешь неправых. Все знают – что они неправы и ты тоже знаешь! А всё равно встаёшь на их сторону. Почему?
- Я хотел стать адвокатом, – индифферентно ответил Олег.
- Я серьёзно!
- Так и я не шучу.
Тома остановилась.
- Олег!
Олег подошёл к ней, взял её за локоть и сказал тихо-тихо, почти шёпотом:
- Знаешь, какой кайф – идти против всех? Не знаешь, ты всегда с теми, кто прав. Так спокойнее. Правильная ты. В тамбуре не курить! Орать будут! Идти против всех и побеждать всех. Одному. Понимаешь? Это как идти по тротуару против движения. По водопаду, только не вниз, а вверх! О брате. Ты о нём почти ничего не знаешь, поэтому мне не интересно слушать то, что ты о нём думаешь. Всё равно всё неверно. Понять трудно, принять ещё труднее. Проще послать. Далеко и надолго и крест поставить. Он мой брат. Он молод. Он ещё не во всём определился, но стержень у парня есть, это видно. Он справится. Дай ему время, не засылай в «отвергнутые». Всё, закрыли тему.
Тома скривилась, но перечить не стала. Не то что бы парировать было не чем, просто не хотела нагнетать атмосферу.
В зале ресторана «Вечерний» горел приглушённый свет и играла такая же музыка. Стояло несколько круглых столов. Андрей повесил пальто на вешалку и прошёл в зал, стал здороваться со многочисленными двоюродными и троюродными дядями, тётями, братьями и сёстрами, бабушками и дедушками и просто с хорошими (даже очень хорошими) знакомыми родителей (и соответственно его знакомыми). На его лице почти не осталось следа похмелья, если не считать за «след похмелья» кисло-вялое выражение. Он с трудом выдавливал из себя улыбки, слова и шутки. Он любил всех родственников, но конкретно сейчас с ними ему говорить было неприятно. Ну, не вписывался он со своими внутренними метаниями во всеобщее радостно-праздничное настроение.
Его мозг всё больше захватывали мысли об Ане, о своих проблемах с учёбой, да и вчерашний разговор с Русланом он вспоминал с каким-то странным чувством. Вроде бы всё, что сказал ему вчера Руслан это то, что музыка и творчество Талькова это гениально, и то, что вера помогает. Ещё правда одна фраза постоянно пульсировала в мозгу Андрея «эпоха вырождения». Вроде ничего особенного, просто мысль необычного и интересного человека (любящего читать и размышлять о России), человека не совсем вписывающегося в общую струю сегодняшнего бытия российского студента. Руслана понимали далеко не все, да и говорил (открыто) он далеко не со всеми. А вот поговорил он с ним, с Андреем, и тот задумался.
«Как трудно интеллигентному, думающему человеку жить в обществе недалёких людей. Не плохих. Не хороших. Недалёких. Сегодняшнюю молодёжь мало интересует то, о чём мы вчера разговаривали. Конечно, не все такие. Но “недалёких” большинство. И вот это большинство и устанавливает правила поведения. Свои – недалёкие правила. А тот, кто этим правилам следовать не хочет, тот кто? Тот изгой. Но этот изгой он внутренне честнее. Он следует своим внутренним правилам. А кто я получается? Я, получается, следую этим правилам, этих ”недалёких”. Я сижу с ними за одним столом, пью с ними кофе и не только кофе, ржу с ними вместе, я слушаю сплетни всяких Светок и Резаковых. Как он меня вчера назвал? Эндрю. И я утёрся. Он же про Бутусова такое говно мне рассказывал! А Тёма человек, не то, что Резаков. А я-то не понял. Надо было прямо за столом ему в харю плюнуть! Сука. Господи! Листая старую тетрадь расстрелянного генерала, я тщетно силился понять, как ты смогла себя отдать на растерзание вандалам. Действительно гениально, и, блядь, как современно! Вандалам. Получается, что я тоже такой же вандал, если не борюсь с ними. А как с ними бороться? Душить всеми фалангами своих пальцев? Всех не передушишь. Можно высказывать своё мнение. Я этого не делаю. А кто я, таким как Руслан? Никто. Я не свой и не чужой. Никакой я. Трус я? Трус»
- Один часовой заснул на посту и просрал нашествие римлян. Как ты понимаешь, жизнь на каторге у него была не долгой, – толкнул его в локоть брат.
Андрей очнулся от своих мыслей и обнаружил, что чисто машинально во время своих размышлений накладывал себе салаты, наливал и выпивал водку. С ним за столом сидели Олег с Томой и Марина с Севой. Гости давно преступили к трапезе, в ресторане было шумно, все разговаривали, смеялись. Время от времени звучали поздравления и тосты. Дарили подарки, как всегда остроумным поздравлением выделился дядя Вова. Он встал и произнёс следующую пламенную речь.
- Знаю, что часы на дни рождения не дарят. Но это не обычные часы. Это часы особенные. Эти часы мы сами, своими руками, сделали на заводе. Запчасти к ним на завод мы носили больше двух лет. И через проходную проносили с очень большим трудом. Спрятать от бдящего конвоя эти запчасти мы смогли только там, где они точно не смогли бы их найти – в заднице. И там же мы эти часы проносили уже в готовом виде. По очереди. И вот часы здесь. Внесите часы! (переделанная история про «золотые часы» из х/ф. «Криминальное чтиво»)
Андрей поперхнулся водкой, когда дядя Вова и его старший сын внесли в зал огромные напольные часы в виде английского Биг-Бена. В гуле хохота погас и тост дядя Вовы.
Дальше дядя Витя поздравлял родителей песней на китайском языке (сказались два года срочной службы, которые дядя Витя провёл на границе с Китаем). Наконец настал черёд поздравлять именинников их родных детей. На середину зала вышли Марина, Олег с Томой и Андрей (всё ещё размышлявший о «эпохе вырождения»). Спели… Ну, как сказать? Грэмми им бы точно не дали. Ну, короче, получилось всё, как предсказывал Олег, то есть получилось на «я». Однако горе певцов всё же наградили аплодисментами.
Андрей, наконец, улучил момент и вытащил брата на улицу покурить и поговорить. Решение поговорить с братом далось Андрею с большим трудом. Ну, не хотел он, чтобы кто-то кроме него влезал в эти его интеллигентские метания. Не хотел. Но самому справиться с ними было всё же трудно. Начать разговор было ещё труднее.
- С-слушай, Олег, т-тут такая т-тема, – почему-то заикаясь (видимо от нервного перенапряжения вызванного постоянной работой мозга и похмельем). – Я с т-тобой поговорить хотел о д-девушке одной, м-мне кажется…
- Заикания испугом лечат, у нас в казарме чувак жил. Заикался он, караул! Ну, мы и решили его напугать. Ночью, – прервал его брат.
- И чо, заикаться перестал?
- Заикаться перестал. Ссаться, сука, начал. Не бери в голову, бери в рот, и люди к тебе потянутся.
- Спасибо, брат.
- Стоп. Неправильно начали. О чём разговор. В чём зерно проблемы?
Андрею не нравился насмешливый тон брата, именно этого он и боялся. Сейчас начнёт ещё с ним, как с ребёнком разговаривать, мол, я взрослый, я всё знаю. Андрей уже пожалел, что затеял разговор, но – назвался груздем, полезай в кузов.
- Есть одна девушка, я с ней встречался долго, перед этим ещё год к ней подкатывали. Расстались мы перед выпускным.
- Погодь, ты мне про неё тогда рассказывал?
- Да. Я с тех пор о ней думаю, ни о ком больше. Ни с кем даже пытаться мутить чего-то не хочется. Да и не получается.
- Сильно она тебя зацепила?
- Очень, я как её вижу, меня трясёт аж всего, – Андрея и сейчас трясло, но это могло быть из-за холода, пиджак он оставил на спинке стула, и сейчас на улице оба они стояли в рубашках.
- То есть ты на ней зациклился? Так?
- Нет, я… я не зациклился… я же не маньяк…я её…
- Стоп, не говори. – Брат прищурился. – Вены не резал, вешаться из-за неё не хотел?
- Я ж не совсем ёбнутый.
- Уже легче. Ты пьёшь, я заметил, много, да и мама говорила… из-за неё? Подумай.
- Нет.
- Хорошо. Ты мне скажи, ты классику любишь?
- Люблю.
- Помнишь, что с той Анастасией Филипповной стало?
- В «Идиоте»?
- В нём.
- Ну, помню.
- А что с Рогожиным этим?
- Помню.
- Что?
- Ну, не очень всё хорошо кончилось.
- Это, мягко говоря. Умом ебануться очень легко, особенно из-за женщины. Особенно, пока ты молодой. Сегодня ты нормальный, весёлый человек, а завтра – пьёшь людскую кровь и ходишь по водосточным трубам. Не еби Му-Му, брат, выбери момент и поставь с ней все точки над «я», понял? Не играй в мыслителя и философа. Поговори с ней. И тебе сразу станет легче. Самый страшный враг – незнание. Иначе потом сам себя изнутри съешь. Уже ешь. Я однажды тоже… вовремя не поговорил… Но это нафталин. Ты молодой, у тебя жизнь впереди, баб туча…
- Мне туча не нужна, мне одна нужна, чтобы любить и жить с ней…
Брат долго смотрел на него. Андрей не смог идентифицировать окрас этого взгляда. На улице было темно, да и щурился Олег сильно. Брат вздохнул, положил свою руку ему на плечо:
- Я всё сказал… Решай сам брат… Ты взрослый, решения надо принимать самому.
Олег ушёл, а Андрей ещё долго стоял в одиночестве. Он думал, напряжённо думал, о словах брата (может, он и был прав?), о Руслане, об Ане… Андрей очень сильно захотел выпить и побыть в одиночестве. Выпить в ресторане можно (ещё как), но вот побыть одному и разобраться в мыслях будет трудновато. Внутри все веселятся и смеются, радуются, а тут он со своей кислой рожей. Андрей решил уйти по-тихому. Не прощаясь. Если он найдёт ответы на вопросы, то потом просто всё родителям объяснит, и они его простят.
Андрей тихой сапой снял с вешалки своё пальто и вышел на улицу. Сначала нужно выпить. Иначе вылетит сердце. Потом подумать.

***
Купив пузырь, он набрёл на какой-то подъезд, время было около семи вечера. На улице уже было темно, поэтому на одиноко идущего и пьющего водку парня не обращали внимания. Да и в субботу вечером и не такое можно увидеть. Он зашёл в подъезд.
На четвёртом этаже он сел на ступеньку и прислонился к стене. Андрей пил из горла, не открывая глаз. В ресторане он уже выпил достаточно. В подъезд он пришёл «пьяный», а из подъезда планировал выйти «никакой». К нему вернулись старые мысли, а перед глазами (окутанными какой-то пеленой) появилось Анино лицо. В какой-то момент он потерял связь с реальностью, ему послышались тихие (даже по-стариковски шаркающие) шаги, показалось, что кто-то сел с ним рядом на лесенку. Андрей глаз не открывал. Потом он услышал голос.
- Ты её любишь? – спросил Голос.
- Её.
- Ты плачешь?
- Нет.
- А что это?
- Это от дыма… и холода.
- Завтра тебе будет стыдно…
- Будет. И больно будет. Завтра.
Молчание.
- Есть же другие, – снова подал голос Голос.
- Не знаю. Никому не верю, – мотнул головой Андрей, глаз он не открывал.
- Может это не любовь? Подумай, разберись...
- Может и не любовь. Тогда что? Семь лет уже…
- Семь лет? Это много. И что, никого не было?
- Были… Нет…не было…
- Почему?
- Не хотел расходоваться по пустякам…
- А у неё?
- Меня не было…
- Так, почему ты не с ней?
- Я с ней. Она без меня.
- Ты говорил ей, что любишь?
- Нет.
- Почему?
- Меньше знаешь – крепче спишь.
- Это глупо!
- Это мой выбор.
Молчание. В подъезде слышится бульканье жидкости, переливаемое из бутылки в горло.
- Пьёшь?
- Она ни в чём не виновата. Я сам во всём виноват.
- Твоя мечта…
- Забыть. Её забыть. Проснуться однажды и увидев её – не узнать. Забыть…
- Это глупо.
- Это мечта…
- А если она смеётся над тобой?
- Не смеётся…
- А если?
- А если?.. Я прощаю её.
Андрей и сам не понял, было ли это на самом деле или этот разговор выдумало его воспалённое водкой сознание. Андрей сам не заметил, как он оказался в парке на скамеечке. Он сидел и тупо смотрел на падающий снег. Мыслей не было никаких. Только безразличие. Он сунул руку в карман и бутылки там не обнаружил. Сигарет тоже не было.
Мимо него по дорожке шли (видимо в «Патриот») какие-то девушки, их было человек пять, у них было хорошее настроение, они смеялись (чересчур громко), и пели что-то заунывное, воспевающее тяжёлую и несчастную женскую долю. Одна из них завидев его, одиноко сидящего на лавке, крикнула что-то типа: «Мальчишка, пойдём с нами, с нами интереснее!» или типа того. Андрей посмотрел в их сторону. Он вдруг вспомнил, как смотрел на него его отец, приходя вечером домой (Александр Петрович в середине девяностых работал на двух работах, дабы заработать хоть что-то) усталый и голодный, а он, Андрей, доставал его глупыми детскими вопросами (типа: почему радуга зелёная? Почему трава вращается вокруг солнца, а не по вертикали? И прочая детская ерунда). Отец мудро улыбался и отвечал терпеливо и подробно. Андрей представил свой взгляд со стороны, и так ему вдруг тоскливо стало. Ну, почему, почему у него всё не так как у людей? Вон девчонки идут – молодые, красивые, счастливые. Человеку для счастья нужно немного. А они счастливы, потому и кричат и смеются громко. Он очень давно не смеялся откровенно и громко. Зачем загружать себя непонятными (никому не нужными) размышлениями и вопросами? Мир такой, какой он есть и ему – Андрею его не изменить! Нужно жить так, как… А как?
Андрею вдруг стало так тоскливо и скучно, что он захотел ответить как можно грубее, чтобы сильнее их обидеть. Он даже открыл рот, но ничего не сказал. Понял, что они не виноваты в его плохом настроении. Понял, что это – неправильно. Он просто встал и ушёл. Он знал, куда ему идти.

***

Он долго вспоминал номер квартиры Руслана, чтобы позвонить по домофону. У двери подъезда на морозе, он простоял минут двадцать, лёгкое осеннее пальто, под которым была только рубашка, так как пиджак он забыл в ресторане, совсем не грело. Ему повезло и из подъезда, наконец, вышли. Он проскочил внутрь, пару минут грел руки на батарее и только потом он поднялся на нужный этаж и позвонил в дверь Руслана.
Руслан открыл почти сразу. Он стоял в фартуке с закатанными рукавами рубашки (видимо что-то готовил). Он осмотрел Андрея с ног до головы, в глаза сразу бросились бешенные и больные (Андрей сам не заметил, как простудился, водка глушила все симптомы ангины, высокую температуру он принял за простой похмельный синдром) глаза, мешки под глазами и бледность лица.
- Проходи.
Они прошли в кухню, Андрей плюхнулся на стул и произнёс как-то дико и с придыханиями:
- Руся… Я всё думаю… Ты тогда сказал… Вырождение. Ты и меня имел в виду?
- Не совсем… Хотя… В какой-то мере это относится и к тебе.
- Почему? – не понял Андрей, эти слава прозвучали очень обидно, он не ожидал их. Ему захотелось заплакать. – Я же не такой как они!..
- Кто «они»? – продолжал чистить картошку Руслан.
- Ну, те… Которые другие. Которые «недалёкие». Они же… Никакие… Я же… Я же…
- Что?
Андрей тяжело дышал:
- Я же не вырождаюсь! Я д-духовный, я почти к Вере пришёл, мне чуть-чуть осталось!
- Нет. – Грустно сказал Руслан. – Точно. Это относится и к тебе. – Через паузу добавил. – Ты пьёшь?
- Пью.
- Ты пьешь, потому что считаешь, что это и есть твоя свобода? Делать то, что хочется? Так? Ты хочешь там найти ответы?
- Да. В чём я не прав?
- Ты прав в деталях, но неправ в основополагающих вещах.
- Объясни… Пожалуйста… Я с ума сойду…
Андрей уже действительно был не в себе и со стороны вполне мог сойти за припадочного (ещё чуть-чуть и изо рта пойдёт пена). Андрей сам себя довёл до такого состояния, водкой, сигаретами и размышлениями, которые не давали его бедному мозгу ни секунды покоя. Андрей сам изменил своему правилу, которое гласило: меньше думаешь – крепче и слаще спишь!
- Попытаюсь коротко и доходчиво, учитывая твоё состояние. Свобода – это не тогда, когда ты делаешь то, что хочешь. Это эгоизм. А тогда, когда ты делаешь то, что нужно, зная, что за это ты можешь заплатить и заплатить дорого. Но ты всё равно делаешь. Потому что не боишься, а знаешь – ты прав. Правда придаёт силы человеку. Страдания облагораживают. Правды без страдания не бывает. А, правда – это свобода. У каждого своя правда, но есть и высшая правда. Правда Жизни. Её ещё иногда справедливостью называют. Страдания – это цена за правду. И плата. Когда ты это поймёшь, ты станешь свободным и возродишься, как человек, в высшем смысле, а не как биологическое существо. Понял?
Андрей молчал, он переваривал новую вводную. Хотя испитый мозг уже вообще отказывался что-то переваривать. Основную мысль он (хоть и с трудом) уловил. Андрей поднял больные глаза на Руслана, молча кивнул головой и вышел из его квартиры. Руслан не стал его останавливать.
Он шёл по улице Энтузиастов, бормоча тихо что-то себе под нос. Проходившие мимо люди шарахались от него и оборачивались. Взрослые люди (учуяв запах алкоголя) думали, что парень совсем до чертей допился, ругали молодёжь вообще и этого алкаша в частности. Слышались тихие (вдруг услышит! Не буди лихо, пока оно тихо!) ругательства в его адрес. Сердобольные старушки (которые почему-то ещё ходили по улицам в одиннадцать часов вечера) сдерживая слёзы, медленно крестили его вслед. Более молодые люди, относились более скептически. Считая, что парнишку уже скоро должно отпустить.
Андрей дошёл до остановки и встал. Мимо него проехали три маршрутки, которые подходили Андрею, но он их не замечал и оставался на месте. Как свет в конце туннеля перед ним возникли фары.
…Наверняка у каждого молодого человека есть сексуальная фантазия, где он стоит на остановке (или идёт по улице), а перед ним останавливается шикарная спортивная машина. Из неё выходит шикарная дама (или даже две) и что-то спрашивает (-ют). Молодой человек указывает дорогу (рассказывает о селекции луковичных растений, считает столбиком, объясняет суть «общего анализа» Карла Маркса), а благодарная дама предлагает ему прокатиться с ней. Дальше всё проходит по мере испорченности мечтателя. Не берусь утверждать, что подобные фантазии есть у всех, по крайней мере, я (стоя в 20-ти градусный мороз на остановке) об этом мечтал. Ну, не суть…
Андрей аморфно повернул голову в сторону автомобиля. Это была серебристая «Ауди». В груди что-то ёкнуло. Андрей уже не мог адекватно оценивать действительность. Он сел в машину, кажется, даже улыбнулся (если конечно можно было назвать улыбкой эту гримасу, вызванную морозом, отупением и опьянением).
Аня была пьяна. Во время движения (Андрей даже не думал, куда они едут) она постоянно что-то говорила, материлась и пару раз даже приложилась к бутылке виски «White horse». Андрей кивал, мычал, ему хотелось курить, но сигарет не было. Было виски. Подошло.
Из красочного рассказа Ани он понял не много. Ясно было только то, что она со своим мужем Игорем поссорилась и, что, похоже, уже никогда не помирится. Зная Аню, Андрей в эти слова не поверил (ей, как всем женщинам было свойственно преувеличивать… да всё преувеличивать), но говорить ничего не стал. Странно, но он не обрадовался тому, что она с мужем может расстаться. Он видел, что Аня переживает искренне (в уголке правого глаза предательски блестела слеза), что ей плохо. И ему было плохо вместе с ней (он даже на секунду испугался, что это «плохо» примет материальные формы). Ему захотелось её прижать к груди (не надо пошлых мыслей!) и успокоить. Но он этого делать не стал. Во-первых, он был пьян и мог элементарно промахнуться, во-вторых, это было бы воспринято неверно, а, в-третьих, она же за рулём!
Они приехали. До мутного сознания Андрея не дошло, что они приехали к ней домой, и что за рулём машины, на которой он ехал, была пьяная баба. Они вошли к ней в квартиру. Аня предложила выпить. Андрей согласился. В интоксикацию он не верил, считал, что это выдумки предков и медиков и вообще пережитки ужасного прошлого.
- Ты дурак, Костомаров, – выдала Аня тост.
- Не спорю, – они чокнулись.
- Нет, правда, ты какой-то не такой, – смотрела она с прищуром. – Не от мира сего, какой-то. Другой бы на твоём месте волосы бы на себе рвал, а ты как железо. Я что тебе совсем безразлична была?
Андрей катнул желваки, уголок левого глаза дёрнулся, левая рука затряслась.
- Может быть, – он сам, не ожидал этих слов.
- Да-а-а? А сейчас?
Она вскочила с дивана и подошла к нему, но он отстранил её руками. Она такой реакции не ожидала. Её первый раз отталкивали. Аня поджала губы и с интонацией ребёнка, у которого отняли конфету, спросила:
- Ты что не хочешь?
- Хочу, но не так. Ты не меня хочешь, ты просто хочешь. А это не по мне. Я не вошь какая-нибудь и не по вызову.
- Другого раза у тебя может не быть…
- Знаю.
- Конечно! Ты ж у нас рыцарь! Только без доспехов и коня! А я хочу жить! Понимаешь? Жить! Мне двадцать лет, Андрей, и я не хочу жить в коммуналке или с твоими родителями, и считать каждую копейку от зарплаты до зарплаты! Я молодая! Андрей!
Она сильно распалилась во время монолога. Говорила ещё что-то обидное. Щёки её раскраснелись. Но истерика была не долгой, минут через пять (Андрей молча стоял и смотрел на неё) Аня села на диван, а потом расплакалась.
- Не смотри на меня, я страшная, я уродина.
Андрей присел рядом, стал гладить её по голове:
- Ты самая хорошая, самая красивая, самая умная…
Она потихоньку стала засыпать, нервное напряжение и алкогольное опьянение взяли верх над нежеланием засыпать в одной квартире с посторонним парнем. Всё это время он гладил её по волосам и смотрел в стену. Он не чувствовал ни усталости, ни боли, ни обиды, к нему вернулось тупое бесцветное равнодушие, покинувшее его на пороге этой квартиры. Вернулись и неприятные мысли. Она заснула. Андрей встал, прошёл в коридор, достал её мобильный телефон, нашёл абонента с окрасом «Милый», набрал номер на своём телефоне (вдруг звонок с её трубки он не примет) и о чём-то с ним разговаривал.
… Он вспомнил слова Руслана. Андрей Аню любил. Любил давно и всё время о ней вспоминал, стараясь, правда этого не делать, но память побеждала, и он всё время возвращался к тому времени, когда они были вместе. Он давно уже жил прошлым. Для него свой характер давно ушёл на второй план (в отношении её, естественно), дело было уже не в характере. Он её любил и хотел, чтобы она была счастлива, и чтобы у неё всё было хорошо. Он понимал, что с ним она счастлива не будет. Если, вдруг, она будет снова с ним. Конечно, не в деньгах счастье. Но это только по началу. Привыкнув к хорошей жизни, Ане трудно будет привыкать к жизни обычной. А у Андрея пока ничего не было, да и перспектива появления «чего-то» была очень смутной. Ввиду отсутствия планов на будущее и интереса к учёбе. Он не хотел, чтобы ей было плохо. «Стоп», – думал Андрей. – «Что такое любовь? Это забота о человеке. Да. Я её люблю? Да. Я хочу, чтобы она была счастлива, чтобы ей было хорошо? Конечно. Но со мной она счастлива не будет. Факт. Зато счастлива она будет с ним, с ним ей будет хорошо, комфортно. Да. Пусть ей будет хорошо, хотя бы и с другим. Ну, а я? Мне будет хорошо? Сначала – нет. Потом? Потом, скорее всего, если я буду знать, что хорошо ей, то хорошо будет и мне. Как он там сказал? Страдания облагораживают? Бля, благородный я какой стал! Без страданий нет правды? А в чём правда? В том, что я её люблю и хочу, чтобы ей было хорошо. И что с того, что я буду страдать? Главное – это она. Сначала будет плохо – потом хорошо. Нужно только подождать. Сколько ждать? А какая разница. Жизнь как сабля: широка, остра, бля. С другими я не смогу. Если возникнет вопрос ”ты меня любишь?” я не смогу ей солгать. Отвечу – нет. И всё. Всё закончится. А если такого вопроса не возникнет – тогда тем более! Зачем тогда всё это? Бля, правильной дорогой иду!»…
Андрей сидел на скамеечке у подъезда. Со страшным визгом во двор влетела «БМВ» этого «Милого». Из машины выскочили трое. Один из них (это и был Игорь) подбежал к вставшему Андрею, схватил его за воротник пальто:
- Где она?
- Руки убери, дома она. Спит. Тебя ждёт.
- А чо ж ты мне плёл-то хуйню какую-то? А!
- А ты бы приехал, если бы я просто тебе сказал, что она тебя ждёт?
Игорь опустил голову.
- Вот и я так думаю, – кивнул Андрей. – Иди, она тебя ждёт, ты ей нужен.
Игорь недоверчиво посмотрел на Андрея.
- Побазарить бы надо…
- Да иди… Меня, если захочешь, всегда найдёшь. Я не прячусь. Всё, я пошёл.
Андрей развернулся и пошёл подальше от этого дома.

День третий.

Наукоград Дубна. Воскресенье.

Раннее ноябрьское утро. Даже ещё ночь. На улице было темно и грустно. Вчера вечером снова выпал снег, и Андрей с его помощью очистил от грязи свои туфли. Он посмотрел на часы. В это время нормально (в тепле) можно было выпить только в игровом клубе «Вулкан». Андрей подошёл к стойке и заказал сто грамм водки. В кармане ожил мобильный.
- Алло…
- Ты дурак, Андрей, – раздался тихий (видимо Игорь спал) Анин голос.
- Я тоже очень рад тебя слышать, Аня.
- Нет, ты, правда, дурак.
- Не спорю.
- Ты ничего не понял, ты ничего не знаешь, ты…
- Нет… – прервал он её. – Я понял… Я стал свободен…

Россия. Московская область. Наукоград Дубна.
19 – 26 февраля, 2006 год.



ДРУГОЙ

(сентябрь 1998 – сентябрь 2003)

Часть I
«Друзья»

Ватажка уже ютилась на их любимой скамеечке в одном из двориков на «тридцатке». Тоня и Дашка подходили медленно, настороженно. Судя по поднятому воротнику пиджака Ноябрёва – гулянка была в самом разгаре, а сам Ноябрёв уже достиг кондиции. Алик всегда поднимал воротник пиджака, когда выпивал определённую дозу (в его случае это было около ста пятидесяти грамм в калитку). Тоню передёрнуло: всё как обычно, ничего нового сегодня не будет. А ведь так хотелось!
- Короче, мужик ехал по дороге, ну, по серпантину, по горному. Ну, короче, ехал он ехал, вдруг – видит девочка стоит у обрыва, грязная, платье порвано, плачет. Мужик, естессно, тормозит, из машины вылазит и спрашивает: «Что случилось, девочка?» Девочка всхлипывает и отвечает: «Мама с папой на машине вниз сорвались, а я выпала!» Мужик посмотрел по сторонам, ширинку расстёгнул и говорит: «Ну, девочка, видать сёдня не твой день…»
Компания взорвалась нетрезвым хохотом, Тоня даже заметила краем глаза, что Дашка тоже улыбнулась. Тоня вообще стала чаще замечать, что похабные (иногда чересчур, как сейчас) шуточки Бутусова нравятся Дашке всё больше и больше, надо бы провентилировать этот вопрос. «Ух, как бы подруга кавалера не увела! А ведь глазками в него так и стреляет, когда я не вижу!» – хмурилась Тоня.
Нет, конечно, Бутусов не был принцем на белом коне, но из того, что имелось – он явно был лучшим. На безрыбье, как говорится… Ну не с Ноябрёвым же алкашом малолетним тусоваться!
Девушки подошли вплотную и поздоровались с ватагой. Гулянье началось часа два назад, поэтому большинство пацанов были уже в кондиции. На скамейке ютилось человек шесть (сидящего у лавочки и поминутно икающего Макса за человека уже час никто не считал) из них всего одна девушка. Тоня и Даша всё это время сидели у репетитора по физике, который по совместительству был дядей Артёма Бутусова. Дядя занимался с девушками абсолютно бесплатно, платой за уроки можно было считать тёплые улыбки двух молодых и красивых девушек и хорошее знание предмета.
Как уже было сказано – на лавке ютилось четыре человека. Тёма и Ноябрёв стояли у лавочки, Макс у неё сидел. Под пятую точку Максу был заботливо подложен пакет, в котором все напитки и закуска собственно сюда и транспортировались. Маловероятно, что пакет мог защитить Макса от парочки неприятных болезней заработанных сидением на холодной сентябрьской земле, но хоть какою-то заботу о Максе товарищи проявить были обязаны. Русские на войне своих не бросают.
Так вот. Компания состояла из семи (всё-таки семи) человек. Артём Бутусов и его лучший друг Альберт Ноябрёв. На лавке сидели рыжий Феликс одноклассник Артёма по третьей школе, около года назад влившийся в их компанию. Нина Кускова и Лёха Ожогин – Нина сидела на коленях у Ожогина, подошедших девушек они не замечали, так как были заняты более важными делами: рука Ожогина медленно, но верно продвигалась вверх, под свитером Кусковой, её рука так же неотвратимо проникала в джинсы Ожогина. Вышеуказанный Макс сидел у лавочки, икал и напевал одну из песен Егора Летова. Получалось у него талантливо. Седьмым был молодой рекрут, так же из третьей школы, Славка Осокин, иногда присоединявшийся к их весёлой и тёплой компании.
Тоня и Даша подошли, поздоровались, Тоня сразу же (всё ж таки не слепая) поняла, что Тёмка выпил больше, чем она ему разрешила накануне, когда он провожал её к дяде. Тёма виновато развёл руками и придал своему лицу безмятежность четырёхмесячного ребёночка, получилось у него не менее талантливо, чем у Макса петь песни. Ну как можно было его не простить? Тоня надула губки (скорее для приличия) и тихонько потрогала их указательным пальцем. Артём (не будь дурой) сигнал «срисовал» правильно и сразу же впился своими губами в её. Перемазался помадой весь! Но прощения добился. Тоне, конечно, было неприятно целоваться с не совсем трезвым ухажером (опять эту дрянь вонючую пили!), но Тоня посмотрела мельком на Дашку (та пялилась на них не стесняясь) и «засосала» Тёму ещё крепче. По прошествии двух минут они, наконец, отлепились друг от друга, Тёма вытер тыльной стороной ладони рот и спросил тихо (хотя на них уже внимания никто не обращал):
- Нормально?
- Нормально, – махнула рукой Тоня.
- А давайте же, наконец, выпьем! – как резанный заорал Ноябрёв. – Я уже соскучился по этому чудесному привкусу!
Назвать «чудесным» привкус тридцати четырёх рублёвой водки «Для друзей» мог только очень большой романтик, именно такой как Ноябрёв.
- И мне накапай, – протянула стаканчик Дашка.
- Легко, – отозвался Осокин.
В стаканчики было накапано, Артём бережно обнимал Тоню правой рукой, а левой держал гитару. После её прихода пить Артёму было нельзя. Это немножечко давило его самолюбие, но он всё-таки понимал, что и пить вредно и с девушками ругаться из-за этого – ещё вреднее. Нервные клетки не восстанавливаются! Так завещал нам журнал «Здоровье».
Выпили, закусили. Алик под аплодисменты выпил по-македонски, ну, то есть с двух стаканчиков. Тоня поморщилась и чтобы не наблюдать, как Ноябрёв запивает «Колокольчиком» как минимум грамм сто пятьдесят «синевы», уткнулась носиком в мягкий свитер Бутусова.
- Тёмыч, а Тёмыч, – позвал Артёма Слава.
- Чо? – отозвался тот, гладя рукой голову Тони.
- Давай «Настю», а?
- Не, – посмотрел на Тоню Артём. – Чо-то я не в настроении сёдня, может потом…
- Да ладно, чо ты? Давай «Настю» споём! Ты играй, а петь я буду, – продолжал приставать Славик.
- Отстань, – отмахнулся от него Тёма.
- Отстань от человека! – «вступился» за Бутусова Ноябрёв. – Я спою.
Алик выхватил у Бутусова гитару, настроил её под себя и заиграл.
Какая свадьба без баяна!? «Настя» это совершенно замечательная песня, петь которую можно было только по очень сильной пьяни. Песня это чисто дворовая и автор понятия не имеет, кто её написал, я впервые её услышал именно во дворе. У этой песни было замечательное свойство – она заражала абсолютно всех слушающих её парней положительной энергией, а девушек заставляла зло топать ножками. Именно по этому пели её исключительно в мужском обществе, а при дамах она исполнялась крайне редко. Пацаны были всё же не совсем свиньи и старались не ранить нежные девичьи ушки своим хамством. Но пьяному, в лоскуты, Ноябрёву море было по колено, и он запел:

Как же нам не веселиться, как же нам не ликовать?
В нашем доме поселилась замечательная бл…ь!
Настя, подари нам счастья, подари нам ласку,
Подари любовь!

Я иду, она стирает, я кричу:
«Давай, давай!»
А она трусы снимает и ведёт меня в сарай!
Настя, подари нам счастья, подари нам ласку,
Подари любовь!

Завтра уезжаю я в армию, в могучую,
Буду биться за тебя, за п…у вонючую!
Настя, подари нам счастья, подари нам ласку,
Подари любовь!

Завтра уезжаю я… В армию… В Абхазию…
Может быть, в последний раз я на тебя залазаю!
Настя, подари нам счастья, подари нам ласку,
Подари любовь!

Девушки зажали ушки ручками (даже Нинка оторвалась от Лёхи), а Слава и Феликс хлопнули по рукам. Им было весело. Тёма шёпотом объяснял что-то Тоне. Дашка снова попросила ей налить, а Тоня ущипнула Тёму за бок и прошептала на ухо, что ей пора домой.
На улице был тёплый сентябрьский вечер, «бабье лето» во всей красе! Это было только начало учебного года, обычный день, среда, завтра всем в школу. Лёха, Нина, Макс, Тоня, Даша и Ноябрёв учились в пятой школе, а Артём, Феликс и Слава несли все тяготы школьной учёбы в школе номер три.
Тёма ушёл из «пятой» после выпускного девятого класса, так как Артём учился хорошо, а условия обучения в пятой школе его мозгам и таланту не соответствовали. Так считал Сергей Васильевич – отец Артёма. Третья школа считалась на «тридцатке» самой престижной, что ли. На «тридцатке» было четыре школы: №1, №3, №5 и №10 и ещё школа-лицей «Арка». Остальные по порядку школы располагались в других районах города.
… Здесь нужно немного рассказать о нашем замечательном городе, чтобы Вам, Уважаемый Читатель, было легче ориентироваться в наших междоусобных терминах, которыми я Вас иногда буду закидывать.
Рассказ мой может быть не совсем точным, так как энциклопедию «Дубна – моя родина» я не читал (а такая реально существует), поэтому описывать Наукоград буду только по своим личным ощущениям и знаниям (вполне вероятно, что не всё верно и не всё я знаю).
Наш город – Дубна, был основан в 1956 году из нескольких деревень. Его разделяет на две части река Волга, через которую «перекинута» плотина. Вернее, город разделён не на две части, а на больше: Большая Волга (БВ), Чёрная речка (ЧР), Институтская Часть (ИЧ) и на другой стороне Волги, на левой – «тридцатка». «Тридцаткой» нашу сторону назвали, потому что на нашей стороне был расположен машиностроительный завод за номером 30. Только тс-с-с! Никому! Це secret information! БВ, ИЧ, ЧР, были основаны раньше из-за того, что там строился ОИЯИ (Объединённый Институт Ядерных Исследований), нужны были жилые места для иностранных и не только специалистов, ну а уж нашу (я сам родился, вырос и живу на «тридцатке» и горжусь этим!) сторону построили позже, по инерции, наверное. Все правосторонние части были отстроены красиво, там везде высотные дома (ну, как высотные? Этажей по пятнадцать) и прочее. На нашей-то стороне были болота, поэтому домов выше девяти этажей строить здесь нельзя, а так хочется. Да, так вот, я, например, наверное, и перед смертью своей буду вспоминать один дом на ЧР в стене которого красным кирпичом выложена надпись: «Атом не солдат, атом – рабочий!» Когда я в первый раз увидел эту надпись, на меня она произвела огромное впечатление.
Короче говоря, общие настроения в городе вы оценили. Не знаю как у старших, но у молодёжи населяющей все стороны давно и прочно шла такая необъявленная «война». Бэвэшные (так мы называем ВСЕХ кто с правого берега) не любят «тридцатовских», мы в свою очередь особой любви к бэвэшным тоже не испытываем. Поэтому очень часты драки стычки и потасовки различных степеней тяжести. Сомневаюсь, что кто-нибудь из моих друзей смог бы назвать причину этих конфликтов, исключая частности, конечно, потому что бывает по-всякому. История их уходит в глубь века. Это типа извечных конфликтов «деревня – город», ну, или «район-район» причём из-за вышеуказанных причин, деревней считали «тридцатку». Я сам, например, часто знакомясь с жителями БВ (чаще дамами) после того как говорю им, что я с тридцатки (а не говорить это я считаю предательством по отношению к своей малой родине!) – сталкиваюсь с надменным и нагловатым взглядом. Хотя, по большому счёту, бэвэшная молодёжь намного глупее и как это сказать – меньше, что ли. Маленькие они там все, какие-то. Мы, например, находясь с ними в одном и том же возрасте намного взрослее и умнее их, хотя с первого взгляда это и не понять. Но это моё, исключительно предвзятое мнение. Короче говоря, Вы общие настроения оценили ещё раз…
В новом классе с литерой «Б» (физ-мат) Тёма Бутусов первым познакомился с пареньком с БВ – Феликсом. Тоже новеньким. Они быстро сошлись характерами и держались друг друга всё время. Списывали друг у друга и так далее. Очень скоро Тёма «ввёл» Феликса в компанию, так как Железному (такое он дал Феликсу прозвище) уже порядком надоело общество своих земляков. С «тридцатовскими» было и веселее и… Короче… Лучше было Феликсу. Всё вроде было как раньше, днём ребята учились в разных школах, а вечером гуляли все вместе. Артём при этом ещё и умудрялся хорошо учиться. В одиннадцатом классе совсем «децл» до медали он не дотянет. Он не сидел и не парился над учебниками, а просто хватал всё на лету на уроках. Бутусов был очень усидчивым и учителя его любили за это, хотя он перед ними никогда и не лебезил. Очень быстро он стал одним из лучших учеников класса.
Учёба в разных школах абсолютно не мешала развитию отношений с Тоней. Тёма часто прогуливал свои уроки, чтобы посидеть на уроках в старой школе. Учителя «пятой» Артёма тоже любили и пускали его с удовольствием, тем более, что бывший староста класса приходя ещё и налаживал дисциплину. Всё было нормально. Так казалось Артёму.
С уходом Бутусова в 3-ю школу заскучал Альберт. Они были очень похожи характерами (они даже чуть-чуть внешне похожи были: рост, вес, причёски). Не сказать, что Альберту не нравился Феликс – Ноябрёву в принципе было по барабану, с кем там Тёма тусуется. Но это только «в принципе». Ревность ведь бывает не только между мужчиной и женщиной, но и между друзьями она бывает. Альберт очень сильно разозлился на Артёма когда тот ушёл в 3-ю. Как так? Бутусов его кинул, типа в 3-й лучше! А Альберт с этим был не совсем согласен. Очень не согласен. Раньше они всё делали вместе, курили перед школой, прогуливали уроки, гуляли после школы и так далее. А теперь Тёма там, а он, Ноябрёв, здесь. На счёт ревности: раньше-то всеми новостями и всеми мыслями Бутусов делился с Аликом первым. Алик был вроде главного советчика. А теперь первым всё узнаёт Феликс! Несправедливо. Короче, Алик злился на Артёма. Злился он ещё по одной причине.
Антонина Александровна Сереброва появилась в «пятой» в самом начале девятого класса. То есть не летом, как это обычно бывает, а где-то числа пятнадцатого сентября. Перешла она в 5-ю как раз из 3-й школы. Там у её отца возникли какие-то трения с директором – Юлией Карловной. Пришлось уйти.
Не сказать, что Тоню Бог наградил неземной красотой. В принципе нет. Внешность Тони была обычной – среднего роста (Артём и Альберт были выше её сантиметров на пятнадцать) девушка, с каштановыми волосами, собранными в пучёк на затылке. Одевалась Тоня обычно – не крикливо, но и не серо. А, что называется – «само то»! Грудь? Да обычная, хотя ведь не в груди дело, товарищи! Обычная была у Тоньки грудь. У Дашки и то больше. Было в ней что-то другое, что-то, что зацепило обоих сразу же. Они долго спорили, с кем она будет сидеть, но всё решил статус «старосты» Бутусова. Тоню посадили рядом с Артёмом на вторую парту первого ряда. А Альберт был вынужден тусоваться на третьем ряду поочерёдно с Ожогиным и с Максом. Сидеть вместе Тёма и Алик перестали. Хотя близких отношений между Тоней и Артёмом не возникало вплоть до выпускного, который венчал экзамены в девятом классе.
У Тони был очень мужской характер. Пацанский даже. Именно это, наверное, ребят и зацепило, хотя они тогда этого не понимали, они просто в ней почуяли родственную душу. Тоня никогда не заморачивалась по поводу одежды, косметики и прочего «женского счастья». Ну, не заморачивалась сильно, скажем так. Она обладала очень мужским чувством юмора и если раньше уроки перемежались остротами Ожогина, Ноябрёва и Бутусова, то теперь (Тоня в новом классе освоилась очень быстро, в том числе и с помощью ребят) к ним добавилась ещё и Сереброва. Ржал весь класс, не редко и учителя похихикивали.
Так прошёл год. Перед выпускным девятого класса Алик и Тёма спорили, кто из них будет приглашать Тоню на танец. Дурачки, не понимали тогда, что выбирают не они, а их. Тоня действительно выбирала. Ей нравились оба молодых человека, остальных она даже в расчёт не принимала. Тёму она считала красивым. Высокий, черноволосый, с умными карими глазами, спортивно сложен – ну как такой может не нравиться!? Да ещё и умный в придачу. Альберт же привлекал её чем-то другим. Внешние данные? Мужская красота это вообще понятие относительное. Угловатый, коротко стриженные светло-русые волосы, озорные голубые глаза. Он был остроумен, нет, конечно, и у Бутусова чувство юмора было на высшем (она тогда так считала) уровне. С ними было не скучно. Перемены в курилке иногда превращались просто в театральные представления, разыгрываемые Бутусовым (Наутилус), Ноябрёвым и третьим в их шайке Ожогиным (Тёплый). Иногда и учительницы (те, что помоложе) приходили смотреть и старшеклассники. Но если Бутусов был, что называется, юмористом-интеллектуалом (это с возрастом они стали шутить «ниже пояса»), то Ноябрёв всегда представал в качестве такого «местного дурачка». А какой принцессе (а Тоня, вне всякого сомнения, считала себя принцессой!) понравится, когда рядом с ней находится придворный шут? Никакой. Вот и Тоня не захотела. Так что выбор пал на Артёма. Стерпится, слюбится.
В школе они танцевали все танцы, а на ночной гулянке в лесу, они всё время прижимались друг к другу, а когда Тоне стало совсем холодно, Артём накинул на неё свою куртку и в первый раз поцеловал. Тёма целовался второй раз, Тоня – первый. Целовались долго, неумело, долго дышали потом. В какой-то момент, совсем одуревший Тёма попытался просунуть свою руку ей под свитер. Но был остановлен. Не всё сразу. Они стояли у дерева минут тридцать (хотя Артём счёт времени вообще потерял, он думал, что прошла целая вечность) и целовались. Наконец Тоня устав от Тёминых попыток пролезть под свитер отстранила его от себя.
- Чо, всё? – как-то даже обиженно (хотя скорее – удивлённо) спросил он, тяжело дыша.
- Всё, – очень по-взрослому ответила Тоня. – А то греха не оберёмся. Проводи лучше домой.
И они ушли. Начало уже расцветать, они шли, взявшись за руки и болтали о какой-то ерунде. Тёма потом плохо помнил, о чём они говорили. Они ушли.
Всё это «великолепие» наблюдал Альберт. Он сильно ударил дерево кулаком и не почувствовав боли присосался (прям из горла) к бутылке «Столичной». Вкуса он не чувствовал. Ещё больше Альберт разозлился бы, если бы узнал, что на её решение повлияло то обстоятельство, что он, Ноябрёв, в «перекурных выступлениях» выступал «дурачком».
Когда Тёма ушёл с Тоней в лес, Альберт со злости решил «приударить» за Дашкой. В его действиях было мало расчёта, хотя кое-какой расчёт всё же имелся. Дашка и Тоня стали чем-то вроде лучших подруг, а Альберт знал, что путь к сердцу девушки частенько проходит через её лучшую подругу. Тогда план ещё не сформировался в его нетрезвой голове, но он уже знал, что делать. Через Дашку можно было прокачивать информацию, причём как ей о нём, так и ему о Тоне. В шпиона решил Алик поиграть. Да и Дашка была тоже далеко не крокодил. Он решил совместить приятное с полезным. Но потерял контроль и когда ушёл за Артёмом и Тоней в лес оставил Дашку с тогда ещё свободным Ожогиным. Они ничего не делали. Только пили. «Я сёдня пью без запивки!» – крикнула Дашка. Когда же Алик вернулся к общему костру, он обнаружил свою пассию спящей на бревне и куртках (чтобы не холодно).
- Это ты? – давя в себе раздражение, спросил Альберт у Ожогина.
- Ну, типа того. Да мы немного выпили-то…
- Знаю я твоё немного! – чуть не заорал Алик. На них стали оборачиваться. – Чо мне делать теперь с ней?
- Как раз сейчас – чо хошь, то и делай, – пьяно улыбнулся Ожогин.
- Да пошёл ты знаешь куда! – заорал Ноябрёв и бросился на Лёху. Они валялись не долго. Их разняли. Они потом даже вместе выпили, чтобы «замазать» обиду. Лёшка долго извинялся, мол, дурак, мол, виноват. Альберту было не до его извинений. Мало того что «любимую девушку» (он даже сам испугался этого словосочетания) увёл лучший друг, так ещё и «запасной вариант» там, на бревне, никакущий валяется. Всё не слава Богу.
- Ну, прости, Алик, – в сотый раз говорил Лёха.
Алик обиды на Лёшу не держал, он инцидент «проехал». Альберту было очень обидно. Впервые ему так понравилась баба, а её увёл лучший друг! А уводить баб у лучших друзей не по понятиям! «Да чихал я на эти понятия!» – подумал Алик. «Чего я хочу? Я хочу её. Давно. Но ведь баб миллионы, а друзей мало! А мне миллионы не нужны! Мне одна нужна!» Зациклилось у Алика в мозгу.
- Ни чо, Лёха, пробздимся и дальше жить будем, – ответил, наконец, Ноябрёв Ожогину.
План по отбиванию Тони у Артёма созревал медленно и верно. Тёма – человек. Поймёт. Он ведь красавец, у нас на него по жизни бабы вешаются. «А вдруг он её поматросит и бросит?» – подленьким червячком забралась в мозг мысль. «А тут я весь такой расписной и на белом коне! Честь дамы восстановлена и все дела». Альберту аж самому тепло стало от этой мысли. «Что такое дружба? Мы ж с ним друзья! Ну чо он мне даму сердца не уступит? Уступит. А если нет? Отберём. Не стенка. Отберу!»
Так, что такое дружба? Есть ли она?
… «Для друзей» обжигала горло и подогревала кровь. Сентябрьский вечер постепенно переставал быть теплым, но на настроение ребят это никак не влияло. Им было тепло и весело. А что ещё нужно человеку? Тепло и веселье. Альберт наяривал на шестиструнной какой-то красивый вальс, Тёма и Тоня, Лёха и Нина принялись танцевать медленный танец с обязательными прижиманиями. Прохожие, уже привыкшие ко многому, а потому не обращавшие на них внимания, проходили в свои подъезды и, за редким исключением, не смотрели на ту лавочку, где ютилась компашка.
Немного потанцевав и ещё «децл» выпив, компания стала расходиться. Первыми ушли Макс и Осокин. Вернее, гм, Макс был отнесён ближе к дому великодушным Славой. Затем отчалили Лёха и Нина. Следом за ними отправился и Феликс, ему ещё нужно было успеть на последний автобус, время-то было уже позднее.
На лавочке остались ютиться только Альберт, Дашка, Тоня и Артём. Тоня как-то странно посматривала на подругу, которая, видимо, под влиянием выпитого прижималась к Ноябрёву всё ближе и ближе. Алик шептал ей на ухо анекдоты, от которых Дашка время от времени вспрыскивали смешками. Тоне это не нравилось, хотя, казалось бы, с чего? Но вот не нравилось Тоне это и всё тут! Тоне это не нравилось, а между тем рядом с ней самой сидел её молодой человек и поступал примерно так же как и Ноябрёв, то есть шептал анекдоты. Тонька тоже вспрыскивала, но по инерции, чо пацана расстраивать? Между тем Алик стал наигрывать какой-то старинный вальс и нашептывать его Дашке на ухо. Тут Тонька вовсе не выдержала. Она внезапно крепко поцеловала Артёма, так что тот чуть с лавочки не свалился, а потом сказала:
- Холодно что-то, пойдём домой, а, Тёма?
- Пойдём, – немного удивился Бутусов.
Тоня продолжила:
- Да-аш. А, Даш.
- Чо, – недовольно отозвалась та.
- Пойдём, носик попудрим.
- Это конечно, это святое, – подал голос Ноябрёв. Его всегда удивляла эта бабская привычка ходить в туалет вместе.
- Ну, пойдём, – снова недовольно сказала Дашка и они вдвоём отправились в ближайшие кусты. На улице было темно и они никого не боялись.
- Мальчики, мы быстро, – послала воздушный поцелуй Артёму Тоня.
От червивого глаза Бутусова не укрылось то, что происходило между его братаном и Дашкой. Бутусов давно хотел Ноябрёва с кем-нибудь «скрестить», но тот злился и говорил, что, мол, сам справится. А Дашка была вариантом неплохим и как считал Артём, прекрасно подходила Ноябрёву.
Некоторое время (с минуту) молодые люди сидели на лавочке тихо и не разговаривали, смотрели в разные стороны. Потом Тёма толкнул Альберта кулаком в плечо. Алик повернулся к Бутусову.
- Чо?
Артём ничего не ответил и снова толкнул его в плечо. Выражение лица при этом у Бутусова было абсолютно дебильное. Алик немного помедлил, а потом тоже состроил абсолютно «неадекватную» рожу и легонько боднул Бутусова лбом в лоб. Они стали бодаться и даже вскочили с лавочки. Похоже, они немного переборщили, так как вышедший из подъезда покурить какой-то мужик пригляделся и крикнул им:
- Э, пацаны, баста! Ща милицию вызову.
- Не-не, не надо, мужик, – засмеялся Артём. – Это мы шутим так!
- Ага, у нас завтра чемпионат школы по шахматам, вот и тренируемся, мозги разминаем! – добавил Альберт. Они уже стояли обнявшись, и с трудом сдерживали хохот.
- Ну-ну, – сплюнул на землю мужик. – А то смотрите у меня, вмиг в трезвак отправят! Пьянь малолетняя.
Последнюю фразу он сказал тихо и когда уже вошёл в подъезд. Её ребята не слышали, а то последствия могли быть непредсказуемые.
- Да всё нормально будет, – крикнул Артём.
- Всё путём, – подтвердил Ноябрёв.
Они, наконец, расцепили объятия и отдышались.
- Ну, чо, с Дашкой сёдня зажигаешь? – спросил Артём, когда они закурили.
- Лучше баб могут быть только бабы, на которых не бывал, – отозвался Ноябрев.
- Это верно. Это правильно. А то тусуешься один как бирюк, – Артём заботливо поправил воротник пиджака Ноябрёва. – Я тебе давно говорил, что тебе баба нужна.
- Ой, да ты столько всего наговорил, что тебя после этого даже на тот свет не примут! – вернул воротник в прежнее положение Альберт.
- Это точно! А если сурьёзно – нравится она тебе? Или так: раз, два, разошлись, спасибо товарищ военнослужащий?
- Да не знаю я, – смотря на свои туфли, ответил Алик. – Не разобрался ещё. Вроде цепляет она меня, а чем – не знаю.
- Да ладно, даже я знаю, – гаденько захихикал Бутусов, обозначив у себя на груди что-то большое и округлое.
- На себе не показывай.
- Ой, точно-точно! – «испугался» Бутусов. – Дашка нормальная баба, не знаю, чо ты раньше не подсуетился.
- А чо, поздно уже?
- Да нет, вроде. Вроде не поздно. Видишь только с Тонькой и дядей моим и тусуется. – Тут до Бутусова дошло. – Слушай, брат, ты теперь просто обязан её от Тоньки оттащить! А то достали! По жизни вместе и вместе, а так, она с тобой, ты с ней, вы вдвоём! Ну а я с Тонькой наконец-то один на один. Понял?
- Это я только с виду такой неодупляемый, Тём, а на самом деле я редко, но соображаю. Сделаю всё, что от меня зависит, и доверие Родины оправдаю!
Артём во время разговора смотрел на лицо Ноябрёва, а тот продолжал смотреть на носки своих туфель.
Между тем и в кустах происходил занятный разговор. Тоня пыталась вправить мозги подруге по поводу Ноябрёва, мол, что гусь свинье… ой-ой, не то! Короче, не пара он тебе, подруга. Не пара. Девушки закурили (Тоня не курила, а только баловалась, а вот Дашку никотиновые пули затянули по полной, она начала покуривать чисто потому, что это было типа модно, классе в восьмом), Дашка сощурилась и, наконец, прервала словесный понос подруги своим:
- Слушай, подруга, тебе-то какое дело, что-то не пойму я? У тебя свой мужик есть, вот его и строй. Мне уже шестнадцать годков исполнилось, паспорт имеется, прививки, медосмотры. Я с кем хочу, с тем и общаюсь, – Дашка пристально посмотрела в глаза Тоне. – Или… что-то не пойму я… Или ты и на Ноябрёва глаз положила? А?
- Вот ещё, – фыркнула Тоня, а сердце ёкнуло. – Нужен он мне алкаш-малолетка. Спившийся дегустатор, вот он кто, Даша. Ты помнишь, когда он трезвый-то последний раз был, а?
- Помню.
- А я нет. У него, небось, и шняга-то не стоит уже, вот и пьёт с горя.
- А вот это и проверим. Слу-ушай, подруга, ты реши: ты курящая или нет? То ты на Альбертика пургу гонишь, про шнягу его, то зыришь на него так, что удивительно как это ещё Наутилус не взревновал. Ты думаешь, я не замечаю, как ты на Ноября смотрела у Нинки на «днюхе»? Заметила, дорогая моя, заметила. Аж мурашки по коже. Твоё счастье, что Алик действительно без царя в голове, а то давно бы смекнул, что тебя Бутусов не устраивает. Если сука не захочет, кобель не вскочит!
- Ты, дорогая, не говори о том, о чём ничего не знаешь.
- Давай я сама решу, что мне говорить, кому и когда!
С минуту девушки стояли молча сверля друг друга глазами и переваривали полученную информацию. Всё-таки полезная штука – водка. Трезвый человек закрытый и таинственный и никогда не знаешь, что у него на уме. А пьяный, это ж совсем другой коленкор! Он же, как открытая книга, только нужно обладать специальными знаниями, чтобы прочитать то, что в этой книге написано, так как не всякий текст в ней написан простым человеческим (русским) языком. Определёнными знаниями Тоня обладала (конечно, пообщайся каждый день с Артёмом и Альбертом!) и в словах подруги уловила парочку интер-ресных моментов. Первое – на Бутусова подруга не заглядывается, это она так на Ноябрёва всё это время смотрела, видимо просто глаз кривой. Немного, но Тоне стало легче. Смущало второе открытие – Дашка, похоже, тоже уловила не дюжий интерес со стороны Тони к Ноябрёву. А по сему они теперь что-то вроде соперниц. Не открытые соперницы, так как Тоня всё-таки с Бутусовым, а как бы, скрытые. Тоня, правда, и себе не могла признаться, в том, что Ноябрёв ей нравится.
Всё время она пыталась внушить себе к нему неприязнь и даже отвращение. Но не получалось. Первоначальный выбор сделанный Тоней перед выпускным оказался неверным. Ну, или если уж совсем корректным быть – не совсем верным. Бутусов был замечательным, если абстрагироваться от их отношений и взглянуть со стороны. Он красиво ухаживал, на других баб не заглядывался, в конце концов, он был красивым! С Ноябрёвым было сложнее. В том смысле, что с Бутусовым было легче. Артём весь такой из себя правильный, даже слишком, честный весь такой. Врать красиво и то не умел. Альберт же был менее предсказуем, вернее – более непредсказуем. Он был более импульсивным и … и… более живым, что ли. Странный народ – женщины. Вернее – девушки. С женщинами-то всё более или менее понятно. А вот девушки – это нонсенс какой-то!
Попытаемся на данном примере, с Вами, Уважаемый Читатель, разобраться в том вопросе, на который ещё никто и никогда не находил ответа. Чего хочет женщина? Ну, в данном случае – чего хочет девушка? Биологию и физиологию мы затрагивать не будем. И так понятно. Тут наши желания совпадают. Попытаемся разобраться с другим. Итак.
Чего хочет девушка? Девушка хочет чтобы её молодой человек был: умный, красивый, обеспеченный, весёлый (остроумный), без вредных привычек, чтобы не изменял (на других не смотрел), заботливый, чувственный, мужественный. Что там ещё? Блин, не помню, а спросить щас не у кого. Ладно, остановимся и на этом. Так вот, разбор проведём на примере Артёма и Тони. Артём сочетал в себе все эти качества, за редким исключением, конечно, куда ж без них! Тоня не раз замечала заинтересованные взгляды своих подруг и вовсе незнакомых баб на Артёма. Да и комплементы в его адрес от них же она слышала часто. Более того, Артём нравился её маме! Всё, казалось бы, абвер. Дело закрыто. Ан нет, Уважаемый Читатель, далеко не закрыто. Как только девушка получает то, чего она хочет и то, о чём она мечтала, ей начинает хотеться чего-то нового или же просто другого. Тоня всё чего хотела от Артёма получила. Да в таком количестве, что казалось бы чего ещё надо? Надо, Уважаемый Читатель, надо. Другого надо. Тоня устала от стабильности Бутусова, от его ухаживаний и так далее. Ей захотелось чего-то нового. Конкретно? Ноябрёва. Вот захотелось и всё тут. Хоть ты тресни. Альберт был более неуправляем, более вспыльчивым (и отходчивым), более взбалмошным (в отличие от такого правильного Артёма). Короче, раздолбаем был Альберт. Непредсказуемым раздолбаем. С тем же чувством юмора, что и у Бутусова, но чуть более отвязным. Странно вроде, да? Как можно отказаться (или устать) от стабильности в пользу раздолбайничества? Действительно странно. А вот Тоне это странным не показалось. Ни капельки. Она действительно как-то по-особому смотрела на Ноябрёва на днюхе Нинки Кусковой. Вот так (я показываю). А этот раздолбай опять нализался и её взглядов не замечал. Они сидели за столом напротив друг друга. Справа Артем, обнимающий Тоню, а слева Альберт. Так Алик (вот уж действительно – «алик»!) опрокидывал рюмки одну за одной и уже через пару часов был вовсе неодупляем. Помните как в «Иван Васильевич меняет профессию»: «Вот смотрит, а! Вы на мне дыру протрёте, отец родной!» Примерно так же можно было сказать, если бы посмотреть на Альберта и Тоню со стороны. Но никто (кроме Дашки) не смотрел на них. Короче злилась Тоня. Что может разозлить женщину? Прошу прощения – девушку. Это игнорирование её внимания. Это злит девушек сильнее, чем сломанные ногти. Альберт внимания на Тоню не обращал и общался с ней в привычной для себя клоунской «манэре». Тоня злилась. Притоптывала ножкой. Злилась и хотела Ноябрёва ещё больше. Через некоторое время она опомнилась и начала настраивать себя же против Ноябрёва. То уши у него кривые, то руки слишком длинные, то нос картошкой. Да ещё и пьяный по жизни. Бр-р-р! Аутотренинг не срабатывал, и тянуло Тоню к Альберту всё больше и больше.
- Ладно, подруга, проехали, – наконец сказала Тоня. – Пойдём, а то кавалеры сейчас перепьются и уж ни тебе ни мне ничего не достанется.
Дашка согласилась и девушки пошли по направлению к лавочке. На лавочке тем временем пацаны напевали в унисон: Мы ведь целу-ую ве-ечность собира-аемся пить! Если снова над миром грянет гром, небо вспыхнет огнё-ом! Вы-ы нам то-олько нале-ейте, и-и мы на лево-о пойдё-ом! С появлением девушек Тёма и Алик резко сменили мелодию на более привычную: «Чёрный во-орон, что ж ты вьёшься над мое-ею голово-ой?»
- Ну чо, Тём, пошли, а то холодно уже, – прижалась к Артёму Тоня.
- Пойдём, – невозмутимо ответил Артём поднявшись.
Они с Альбертом пожали руки.
- Покеда.
- Покеда, брат, гитару завтра занеси, – Артём подмигнул Альберту.
- Занесу.
Артём и Тоня удалялись под жёлтым светом фонарей, Дашка вполоборота села на лавочку, а Альберт тяжело вздохнув, откинулся на спинку лавки. Некоторое время сидели молча. Мысли пчелиным роем вертелись в тяжёлой голове Альберта. «Покеда, брат, гитару завтра занеси! Сука какая, а! А сам ручонкой по Тониной талии елозит, шарит, ищет видать чо-то!» Альберт закрыл глаза. Плохо было Альберту. Он так устал от созерцания пары Бутусов-Сереброва, что в последнее время нервы не выдерживали и Альберт пил ещё больше. От созерцания счастливой пары. Маленькое такое уточнение, да? Прошёл год с выпускнова, а план по отбиванию девушки у брата в голове Ноябрёва так и не нарисовался. Вроде всё было для отбивания – Артём в третьей школе, Альберт на уроках сидит сразу за Серебровой. На переменах в курилке они рядом стоят, флиртуют, друг друга подкалывают. Альберт часто доводил девушек до дома после школы, благо жили они в одном направлении и Альберт утверждал, что он просто так идёт домой. Где-то Альберт слышал, что больше всего девушек интересуют те парни, которые не обращают на них внимания. Как там поэт сказал? Чем меньше женщину мы любим, тем больше нравимся мы ей! Гениально, конечно, вот только тут по ходу случай особый. Альберт чередовал внимание и полное игнорирование. Не срабатывало. Тоня по прежнему встречалась с Артёмом, а общались они в основном в одной компании, поэтому Альберт был просто вынужден смотреть на их «игрища». Вот свежий августовский пример. День рождения Кусковой. Нинка, дура, посадила его напротив этого «твикса» и Альберт весь вечер был вынужден пялиться на то, как Артём залазит левой рукой ей под юбку. Алик наливал и наливал, а Тонька смотрела на него с каким-то презрением, что ли. Так Альберту казалось. Странный был взгляд. Такой взгляд обычно бывает у людей, которые смотрят на безнадёжно больных даунизмом детей (сам понимаю, что пример плохой, но другого не подобрать). Нехороший взгляд был у Тони. Вроде как говорила она ему этим взглядом, мол, видал, учись у Артёма, пацанчик, а тебе этого не видать! И Ноябрев пил. Пил и напивался. Альберту вообще в последнее время стало казаться, что Тоня его отношение к себе «срисовала» и теперь просто над ним издевается. Так казалось Альберту. Ему казалось, что она специально именно перед ним обнимается и целуется с Артёмом, мол, опять же, паря, видал? А тебе фиг! Неудачник ты, паря! Ты пей, пей, а я посмеюсь.
Альберт пил и по-пьяни всё больше убеждался, что Тоня с ним играет. Смеётся над ним. Альберт не любил, когда над ним смеялись. Когда он сам шутит, дурачится – это одно. А когда смеются не над его шутками, а над ним самим – это совсем другое. Альберт был человеком амбициозным и пренебрежительного отношения к себе не переносил. Вернее переносил тяжело. Ну, если к нему пренебрежительно относится пацан какой – это одно. За нос и об коленку, вот и весь диалог. А как быть с девкой? Да которую любишь (странное это слово – любишь, страшное)? Её же коленом не приложишь! Хотя… Нет, не приложишь! Альберт пил и мучался. Он устал. Его раздирали противоречия. С одной стороны можно было попробовать открыто за Тоней поухаживать. И там будь, что будет. Но в этом случае разговора с Артёмом было не избежать, а этого не хотелось. Поэтому он пытался всё делать «втёмную». Это с одной стороны. А с другой? С другой – Альберту очень хотелось быть с Тоней, она представлялась ему девушкой его мечты. Сереброва оказалось той самой первой любовью. Не считая влюбленность в учительницу русского языка и литературы в первом классе. Первой, а потому – несчастной и заранее обречённой на провал. Он злился на себя, на свою неуверенность и неспособность быть твёрдым и раз и навсегда решить – либо забыть, либо забрать. Вот Артём тот сразу бы всё решил. И решил бы правильно.
Алик когда смотрел разные фильмы про любовь (нечасто правда, но смотрел) то ему смешно становилось и больно. Все фильмы, как правило, в чём заключаются? Они встречаются. Влюбляются. Он любит её, а она его. Тут всё понятно. Сначала она не доступна и даже, возможно, встречается с другим. Это сначала. Он за ней ухаживает, добивается её, а она смотрит и оценивает его ухаживания. Тут всё тоже понятно. Это в фильмах. Когда ухаживаешь и в глубине души знаешь, что добьёшься и что ухаживания это что-то вроде экзамена – это одно. А вот когда ухаживаешь и не знаешь, что твои ухаживания её волевым решением заранее обречены на провал. И то, что это что-то вроде игры в кошки-мышки. Дама посмеётся, наиграется и пнёт кавалера острым каблучком. Это другое.
Плохо было Альберту.
Молчание стало тягостным и Дашка обронила:
- Сыграй.
- А? – встрепенулся от неприятных мыслей Ноябрёв.
- Сыграй, говорю, – засмеялась Дашка.
- Что?
- А что хочешь.
Алик почесал затылок и заиграл. Он ничего не пел, просто наигрывал что-то вроде «Листья жёлтые». Дашка сидела и смотрела на Альберта, тот так увлечённо (или даже – отстранённо) наигрывал мелодию, что её взглядов не замечал. Беда у него с этими взглядами. Он закончил играть.
- Холодно, – сказала Дашка.
- Да, не Ташкент, – согласился Алик. Потом он опомнился и, сняв с себя пиджак, надел на Дашку.
- А так?
- Так теплее.
Снова помолчали. Альберт напряжённо теребил струны так, что одна даже порвалась, больно ударив по руке.
- Плохая примета, – сказал Альберт.
- Почему?
- А шут его знает, почему. Плохая и всё. У Талькова, кстати, кажется, за день до смерти, на концерте струна порвалась.
- У Талькова?
- Проехали.
Молчание.
- Покурим?
- Покурим.
Покурили. Дашка «Мальборо», Алик «Бонд».
- Слушай, Альберт.
- Да-да.
- Можно вопрос нескромный?
- Пятнадцать.
- Что?
- Проехали.
- Я серьёзно.
- Так и я не шучу.
- Ну Альберт!
- Молчу-молчу. Клянусь говорить только правду, правду и ничего кроме правды! Спрашивайте свои каверзные вопросы.
- Ноябрёв!
- Всё. Спрашивай.
- А у тебя девушки вообще были?
- Вот это нобелевский вопрос, Дарья Николаевна. Мне подумать или это вопрос риторический?
- Я серьёзно.
- Ох, я тебе скажу так: те, кто были, тех уже нет и вспоминать о том, что было я не хочу. Вот гитара, вот лавочка, вот бутылка с пивом. О, кстати, – Алик приложился к бутылке.
- Дай и мне, – они отхлебнули по очереди.
- Так вот – это всё есть, а то, чего нет – того нет.
- А самые долгие отношения?
- Слушай, Даша, мы ж всё время вместе тусуемся. Ты рядом со мной много девушек видела?
- Да нет.
- Вот, вопрос можно считать закрытым.
- Может тебе пить поменьше надо? А то ты всё время пьяный, – осторожно спросила Дашка.
- Может и надо. Только вот я что думаю, Бог создал нас такими, какими хотел видеть. Стало быть, он хотел, чтобы я много пил и курил.
- Да ну брось ты богохульствовать!
- Прошу прощения, был не прав, исправлюсь. А если серьёзно, Даша, то пью я не просто, потому что пью. Причина у меня есть. Вот и пью.
Помолчали, потом Дашка поёжилась (ей всё равно было холодно хоть и сидели они почти вплотную) и спросила:
- Это из-за Тони?
Алик повернул голову и посмотрел на Дашкин затылок.
- А сама как думаешь?
- Думаю – да.
- Ну, вот видишь. А она что об этом думает?
- Откуда я знаю! – резко ответила Дашка. – Она мне не докладывает, – потом она сменила тон на более таинственный. – А… А у вас с ней что-то было? Я никому не скажу! Клянусь!
Альберт грустно посмотрел в большие Дашкины глаза, попытался там что-то прочитать, но не сумел. Может, читать было нечего?
- Даш, а ты у неё и спроси. Мол, Тонь, было у тебя чо-то с Ноябрёвым или нет? И послушай внимательно, что она тебе ответит.
После этого долго молчали. Дул ветерок, светили фонари, мимо прошла ватажка таких же как и они выпускников, только девушек среди них не было. Внезапно откуда-то слева и сверху на лавку запрыгнул чёрный котёнок.
- А-а-а! – взвизгнула Дашка.
- Бл…дь! – от неожиданности скорее, а не от страха, крикнул Алик. Он схватил котёнка, вытянул его на руках. Потом они засмеялись.
- Ты… Ты… Ты чо орёшь-то? – давясь хохотом, спросил Альберт.
- Так страшно же! – обиженно ответила Дашка.
- Так и инвалидом психическим стать можно, – наконец перевёл дух Альберт.
- Или седым.
- Или седым инвалидом, – Альберт посмотрел на котенка. – Ну, чо, носферату? Чо с тобой делать-то теперь?
- А он домашний? – поинтересовалась Дашка.
- Да вроде ошейник есть, – Альберт стал рассматривать ошейник, нашёл на нём имя и адрес. – Чёрный принц, – прочитал Альберт и снова заржал. – Представляешь, как они его есть зовут? Чёрный принц, а Чёрный принц, кушать подано, садитесь жрать пожалуйста! Или с улицы не «кис-кис-кис», а «принц-принц-принц»!
Посмеялись.
- Слушай, давай его домой отнесём, а?
- А чо можно, адрес знаем, – Альберт огляделся и примерно просчитал какой путь прошёл котёнок. С балкона на ветку дерева, а с ветки на них. Красиво. «Я бы так не смог» – подумал Альберт. Он посмотрел на часы. Часы показывали пол первого. Поздновато. Он представил, как заявляется в квартиру хозяев с котёнком, гитарой, бабой и пьяный в лоскуты.
– Слушай, давай его домой отнесём, а? – повторила Дашка. – Хорошее дело сделаем.
- Я только что чуть «хорошее дело» от страха не сделал, хватит с меня, давай его просто отпустим, а он дорогу сам найдёт. Кот же. Да, точно кот. А коты и не такое могут! Я тебе говорю!
- Ну, давай отнесём, – и так она посмотрела на него, что у Алика аж сердце быстрее забилось. Интересно, сколько мужиков попались на такие взгляды? Подсчитайте, потом созвонимся, сравним.
- Ладно, давай.
Они нашли подъезд и поднялись на четвёртый этаж. Сравнились с ошейником. Верной дорогой идёте, товарищи! – как будто говорил ошейник. Алик снова посмотрел на часы и, набравшись мужества, позвонил. Дверь не открывали. Он позвонил ещё раз. За дверью началось шевеление. Он позвонил в третий раз. Дверь открылась. На пороге стоял давешний мужик, в халате.
- Те чо? – оглядел странную делегацию мужик. – Паря, ты время видел сколько щас? Нажрались что ли!?
- Мы котёнка принесли, – пискнула Дашка.
- Котёнка?!
Альберт ответить ничего не успел. Мужик выдал отличный хук с левой. Котёнок с рук Ноябрёва запрыгнул в квартиру, а сам Ноябрёв отлетел к стене. Дверь закрылась. Гитара со звоном упала на пол.
- Алик, Аличка, – склонилась над ним Дашка.
- Весёлый разговор, – только и сумел вымолвить Ноябрёв.
Злости не было, была обида. Что ж у него всё через жопу-то! А? Товарищи! Глаз стал склеиваться, Дашка гладила его по волосам и дула на глаз.
- Пойдём отсюда, а, – сказала она Ноябрёву.
Альберта раздирали противоречия. С одной стороны свалить сейчас без «ответки» будет «не по-пацански», а с другой пока Дашка гладила его по волосам он гладил её по… ну, вы поняли по чему он там её гладил. Всё перевесил Дашкин поцелуй. Она как-то внезапно поцеловала его в закрывающийся глаз.
С её точки зрения Ноябрёв только что совершил что-то вроде подвига. Ма-аленького такого, но всё же подвига. Дашка очень любила животных. Особенно кошек. Особенно маленьких чёрненьких котят. И Ноябрёв только что «огрёбший» из-за её просьбы отнести котёнка домой сильно прибавил в рейтинге. К тому же у Дашки к Альберту в этот самый момент проснулись какие-то странные чувства. Типа материнских. Вдруг захотелось его пожалеть и погладить, короче, вознаградить за старания и страдания. Что она, собственно и сделала.
- Ладно, пойдём, – сказал он поднимаясь.
Но ушли они не сразу, так как на ближайшем подоконнике Алик чуть было не стянул с Дашки джинсы впиваясь ей в губы сильнее и сильнее.
- Нет.
- Почему?
- В смысле да, но не здесь.
- А где?
- Пошли к бабке моей.
- Пошли.
Они действительно пошли, быстро так пошли, почти побежали. Полуглухая Дашкина бабушка обрадовалась появлению (хоть и позднему) внучки с парнем, который почему-то закрывал правый глаз грифом гитары. Они сразу же прошмыгнули в маленькую комнатку, где внучка обычно спала, когда ночевала у бабушки и очень скоро там заскрипели пружины. Правда, бабушка этого не слышала, она ж полуглухая. Или просто не захотела услышать.

Часть II
«Кто?»

Май подарил стране сразу несколько праздников. Ну, считайте сами: Первое мая, Девятое мая (День Победы) и, конечно же, семнадцатое мая. Чо-то не припоминаете, семнадцатое мая, да? Коне-ечно. И Вам не стыдно? А мне бы было стыдно! Это ж день рождения Артёма Бутусова! Пора бы знать, друзья.
Тёма готовился к встрече своего дня рождения. Прошло два с половиной года. За это время Артём успел выпуститься из школы (с достаточно хорошими оценками в аттестате), поступить в Дубненский Университет и побыть свидетелем на свадьбе своего дружбана Феликса.
Тёма и сам собирался обзавестись печатями в паспорте и кольцами с гражданкой Серебровой, но Тоня почему-то вступать в брак с Артемом не спешила. Это его искренне удивляло, так как он считал, что абсолютно все (ну или почти все) дамы при первой же возможности отвечают согласием на предложение. Для начала, немного помучив ухажёра. Но Тоня снова удивила Артёма своей рассудительностью и не совсем женским поведением и, положив руку на плечё Бутусову, сказала:
- Рано, Тёма, рано. Поживём вместе, притрёмся друг к другу. Приглядимся. А печати шлёпнуть всегда успеем. Так?
- Так, – ответил Артём, и тема с браком была оставлена. До поры.
Они стали снимать квартиру в том дворе, где они чаще всего собирались, и жить вместе. Было тяжело. Хотя, если уж быть до конца точным в определениях, то не тяжело, а непросто. Артём учился отлично и к концу первого курса стал за деньги писать курсовики и рефераты своим одногрупникам и даже ребятам со старших курсов. Преподаватели быстро разглядели в Бутусове талант и спрашивали с него сильнее, чем с других. Он не роптал и не ныл, а пахал и пахал. Тёма становился взрослее, жестче и в каких-то вопросах грубее. Последнее определение не относилось к Тоне. Ей он никогда не грубил, заботился о ней и во всём ей доверял.
Ноябрёв лежал на кровати и пялился в потолок. Алик изменился. Стоп. Уважаемый Читатель, как описать девятнадцатилетнего парня? А? Ну, взрослого мужчину понятно: косая сажень в плечах, его мужественное лицо покрывала почти седая щетина, глаза его источали пережитую боль от утрат и в то же время внушали уверенность в завтрашнем дне; он никогда не повторял дважды и ловил всё с первого раза, было понятно, что этот человек много видел и много пережил; в общении с женщинами он был учтив и подчёркнуто галантен, таких, как правило, и называют настоящими мужчинами.
Ну, короче, где-то так. А что у нас? Алик, конечно, был высокого роста, но про «косая сажень в плечах» было бы перебором. Растрёпанные русые волосы, пробившаяся щетина на щеках, а в остальном – лажа. Мешки под глазами; уши как лопухи; нервный взгляд.
Прошло два с половиной года, а в жизни Альберта Ноябрёва почти ничего не изменилось. Он тоже поступил в Университет, но на менее престижное отделение. Экология и природоведение. Во-первых, после выпускнова вечера Альберт абсолютно не понимал, куда же ему направить свои непутёвые стопы, так как знания в голове были сумбурными, а желания неопределёнными. В конце одиннадцатого класса отец, конечно, попытался наставить сына на путь истинный и отвести к дяде Бутусова, подтянуть математику и физику. Алик, конечно, походил, но, в конце концов, хлопнул кулаком по столу и сказал отцу:
- Пап, давай не будем друг друга обманывать. Инженер-электронщик из меня будет хреновый. Помнишь тот утюг, что я на прошлой неделе починить пытался? Так его на свалку только после мордобоя взяли!
Отец побарабанил пальцами по окну (соглашаясь с доводом об утюге) и спросил:
- И куда же твоя душенька желает?
И вот тут-то Альберт сам о том не задумываясь ляпнул про «экологию и природоведение». Была, правда, и ещё одна причина. Мама Альберта преподавала на этой кафедре. По сути, этот факт всё и решил. От результатов вступительных экзаменов абитуриента Ноябрёва сторонний наблюдатель схватился бы за голову. Сторонних наблюдателей, правда, было немного, да и те, кто был, не принадлежали к слабонервным. Короче, Альберт поступил.
Учился он через пень колоду. Сами посудите, можно совмещать алкоголизм и образование? Нихт – будет наш с Вами ответ, Уважаемый Читатель.
Насчёт алкоголизма это не преувеличение. Если в школе Альберт, можно сказать, баловался «беленькой», то, выйдя во взрослую жизнь, Альберт развернулся по полной. Ни дня без литра! Такой сам себе он придумал девиз. И чётко ему следовал. Всё-таки правы были авторы латыни: Nomen est omen. Имя говорим само за себя. Короче, Алик и есть алик.
Алик убивал свой организм, организм платил ему тем же. Постоянные головные боли, повышенное давление, отдышка – были его постоянными спутниками. К тому же начались проблемы по мужской части. Алик стал нервным и злым, но пить не переставал. И, конечно, старая рана не давала Альберту покоя. Он постоянно думал о Тоне. После окончания школы видеться они стали реже, хоть и учились в одном Универе. Иногда, правда, Альберт сам избегал встреч. А, избегая, жалел об этом и делал всё, чтобы всё-таки встретиться. Встречались они и на совместных гулянках, которые, как правило, заканчивались для Альберта в каком-нибудь из подъездов. Он мог часами стоять в тёмном холодном подъезде, когда все уже разошлись по домам. Стоять, пить из горла, пялиться на фотку с выпускнова (на ней они были изображены втроём, Артём и Альберт стояли по бокам, а Тоня стояла между ними и держала их за руки) и сдерживать слёзы. Иногда не получалось. Не было и дня, чтобы он не думал о том, как она с ним? Как ей там? Как он её? От последней мысли становилось совсем больно и Алик колотил кулаком об стену или стол, спьяну не чувствуя боли. Просыпаясь с утра, он понимал, что такими темпами до счастливой старости ему просто не дожить, но всё равно с каким-то садомазохистским наслаждением продолжал вспоминать о ней и снова пить. Спешите видеть! Цирковое представление «дрессированный Альберт Ноябрёв. Бег по кругу».
Он прекрасно понимал, что опускается с каждым днём всё ниже и ниже. Бомжи-алкаши уже пару раз принимали его за своего, когда он с утра возвращался домой. Понимал он и то, что свет клином на Тоне не сошёлся. Понимал, но не верил в это. Пытался, конечно, пытался чо-то замутить с сокурсницами (коих было всего три, да и те, страшнее моей жизни!), но кто ж на алкаша клюнет? Если раньше он хоть шутил, то сейчас Ноябрёв был угрюмым и молчаливым, всё время о чём-то думал. Те, кто учился с ним, не могли поверить в то, что ещё пару лет назад Альберт был душой класса, потому как сейчас они видели перед собой трясущуюся хронь.
Один раз отец не выдержал. Накануне они с женой ехали в маршрутке, а рядом с ними сидели две дамы и хвастались друг другу своими детьми: «Ой, а моя-то такая умница, четвёртый курс, журфак, оценочки в зачётке: пятёрка к пятёрочке» А другая вторила первой «Ты бы моего видела! Красавец, в военном училище учится, скоро лейтенантом будет!» Мама Альберта отвернулась к окну, еле сдерживая слёзы. Отец разозлился на Альберта и на себя, за то, что не смог воспитать сына нормальным мужиком. Ночью, когда Альберт снова припёрся пьяным, у них с отцом произошёл неприятный разговор, закончившийся фразой отца:
- Ты же только о себе думаешь! А ты о нас с матерью подумай! Подумай-подумай! Она, считай, тебя в Универ втащила, со сколькими людьми отношения испортили тогда, а со сколькими испорчены сейчас, когда ты ни х…я не учишься? Думал? Ты вообще, о чём думаешь? Сегодня ехали в маршрутке, две тётки своими отпрысками хвастаются и уж такие они расписные, такие козырные! И не важно, что половина из сказанного полная х…я! Неважно! Сказка ложь, да в ней намёк! А ты думал, что твоя мать говорит подругам? Про тебя-то соврать трудно! Про тебя весь универ в курсе! Лучше бы ты в армию пошёл, сын.
- Так отдайте, – невозмутимо парировал Альберт. – Нет, не отдадите. Вы же меня слишком любите. А насчёт того, какой я, это ж вы меня таким родили, вот и мучайтесь!
Несколько секунд в кухне было очень тихо, было слышно лишь тиканье настенных часов, тяжёлое дыхание отца, да всхлипы мамы в соседней комнате.
Отец ничего не ответил и вышел, потирая ладонью левую сторону груди…
Ноябрёв лежал на кровати и пялился в потолок. Маятник перестука сердца отмерял последние секунды.
А в это время в квартире Бутусова собирались гости. Первыми пришли Лёха и Нинка, за ними притащился Макс. Артём решил, что девятнадцать лет надо отмечать большим кругом и созвав в гости друзей не стал выгонять родителей (он решил отмечать дома, а не на съёмной квартире) из дому, как он делал раньше. Мама и Тоня суетились, сервируя стол, а Артём с отцом налаживали sound-систему. Настроив всё как нужно, Артём решил «побазарить» с гостями.
Ожогин и Кускова стояли на балконе и курили, к ним присоединился Артём.
- Познакомьтесь, – снова поприветствовал его Ожогин. – Это Нина, это Артём. Нина у нас иная.
- Дурак, – прошипела Нина и вышла с балкона.
- Почему иная? – спросил Артём.
- Да блин, книжек начиталась. Лукьяненко этого.
- Так почему иная-то?
- Не читал что ли?
- Это фантастика?
- Типа да.
- Не, я фантастику не люблю. Ну, на крайняк, Стругацких.
- Мужик, – они пожали руки.
- Так почему иная?
- Она обладает нечеловеческими способностями.
- Господи, не пугай! Какими?
- Спать по двадцать часов в сутки и краситься столько же!
- Вы о чём? – заскочил на балкон Макс.
- Известно о чём.
- Слушай, Лёх, а ты где мобилу покупал?
- Известно где.
- А… А, по чём?
- Известно по чём.
- Душевно поговорили, – подвёл итог дискуссии Бутусов. – Айда за стол, уже все собрались.
Самым последним припёрся Альберт. Он был одет праздничнее остальных: тёмный костюм и белая сорочка без галстука. Стали дарить подарки различной материальной ценности, потом приступили к трапезе. Сергей Васильевич с удовольствием поддерживал различные разговоры на различные темы, а мама Артема сидела и нарадоваться не могла на взрослеющего сына. Вот только что-то портило хорошее настроение мамы, но она не могла понять, что. Она принялась рассматривать собравшихся за столом, делать это было не трудно, так как все были сосредоточены на обсуждении какой-то животрепещущей темы. Тёма сидел во главе стола, обнимал Тоню и лыбился во весь рот. Было понятно, что он вообще ничего не замечает. Сбывается его мечта: он молод, рядом с ним его любимая девушка, он прекрасно учится, что ещё нужно, чтобы спокойно встретить старость?
Вдруг Татьяна Олеговна поймала косой (неприязненный) взгляд в сторону сына. Даже не взгляд, а искорку. Он был так короток, так быстр, что, пожалуй, заметить его было под силу только материнскому вниманию. Сразу же заныло сердце и Татьяна Олеговна принялась вычислять от кого исходил этот взгляд. Получалось, что он принадлежал Альберту, так как в той стороне стола сидели только двое – Альберт и Сергей Васильевич, который обнимал Ноябрёва и разливал вино.
Татьяна Олеговна, честно говоря, никогда не любила Альберта. Она считала, что такой легкомысленный и неуравновешенный парень никак не может и не должен быть лучшим другом её сына – умницы и красавца. По чесноку если, то инициатива перевода Артёма в третью школу принадлежала Татьяне Олеговне. Она надеялась, что отдалившись от Альберта её сын возьмётся за ум и начнёт учиться. Она весь девятый класс «капала» на мозги Сергею Васильевичу на тему перевода Артёма из пятой школы. Мол, сын её не послушает, а против мнения отца (бесспорного для Артёма авторитета) пойти не сможет. Наконец Сергей Васильевич согласился и начал «движуху» по поводу перевода Артёма. Перевод удался. Артём перевёлся в третью школу. Его новый друг – Феликс – понравился Татьяне Олеговне с первого знакомства. Он был более серьёзным и вообще. Татьяна Олеговна всегда удивлялась, как в хорошей семье (а у Ноябрёва семья была хорошая) мог родиться такой выродок, как Альберт. До неё, конечно же, тоже доходили слухи о последних подвигах Альберта. Слухи, правда, доходили в сильно искажённом виде, но, тем не менее, доля правды в них была большей, чем доля вымысла. И вот теперь этот вот взгляд. Говорить она Артёму об этом не собиралась, сын мог подумать, что мама просто двинулась – взгляды нехорошие ловит, но решила, что будет начеку.
- Секундочку! – поднялся счастливый Артём. – Дайте имениннику слова! Мы вот тут всё за меня пьём, да за меня, а вот я бы хотел выпить за моего дружбана! За брата моего! Алик!
- Ау? – отозвался Алик.
- Брат, ты помнишь, как классе в седьмом мопед собрали?
- Как такое забудешь?
- Для тех, кто не знает, поясню. В седьмом классе мы с Альбертом Александровичем купили, по дешёвке мопед. Это ж мечта всей нашей жизни была! Что вы! Короче, сбылась мечта идиотов! Купили мы этот драндулет, прости Господи! Провозились с ним, наверное, пол лета. Короче, сделали. Всё – наш! Мечта в квадрате! Ну, вытащили его в чисто поле. Ехать он не ехал, пришлось тащить на своём горбу! Мечта в кубе! Притащили. Всё. Сели, покурили, мы ж курили! Начали заводить. Ну, как водится – с толкача. Сто метров Алик, сто метров я. Не едет, падла. Хоть ты тресни, а не едет! Короче, снова перекурили, Алик решил его ещё разок прогнать, а темно уже на улице, август. Короче бежит. Смеркалось. Мы эту историю никому никогда не рассказывали, мама, папа, вы таких подробностей не знаете, мы вас тогда расстраивать не хотели, сейчас-то я думаю уже можно. Короче, бежит Алик с этим драндулетом. Я стою, смотрю. Повторяю – темно на улице. Вдруг вижу яркое как-то в том месте, где Алик пробегает. Присмотрелся, блин – горит! Чо-то там, короче, загорелось, хрен его знает что! А Алик не смотрит, отвернулся и пламени замечать не желает. Я ему ору «Алик!» Он оборачивается, а он уже далеко убежал, я показываю, мол, горишь! Он замечает, однако отпускать эти «Карпаты» не спешит. Так и бежит с ним. Бежит и орёт «Бли-ин!» Ну, Альберт, конечно, не это слово орал, ну, не важно. Я ору «бросай!» А сам понимаю – не бросит! Всё думаю, щас ка-ак рванёт и не будет у меня ни брата, ни мопеда. Алик, похоже, подумал о том же, известно же, что у дураков мысли сходятся. Бросил он эту горящую хрень и сам на землю повалился. Мопед упал. Лежит, гад и горит. Уже почти весь в огне, я с себя рубашку срываю, подбегаю, бросаю на мопед и Алика начинаю оттаскивать. Только отбежали он и рванул. Чуть не обосрались оба тогда, реально стрёмно было! Долго потом лежали и ржали. Я голый по пояс. Алик весь в саже. А холодно на улице-то! Ну, он свою рубаху на две части разорвал и вот так мы и пошли. Он в левой половинке, я в правой. А рубашка хорошая была, джинсовая, ему родители только неделю как её купили. Ох и орали они на тебя, да, брат?
- Есть децл.
- Так к чему я это всё говорю? Брат, я тебя люблю. Я ни о чём не жалею! Я счастлив, что эти годы был с тобой знаком, тепло нам было, особенно тогда – в одной рубашке на двоих! За тебя, брат! За тебя!
Все стали чокаться, улыбаясь и только Татьяна Олеговна общего веселья не разделяла, хотя и делала вид.
Радостный праздник закончился горьким похмельем. На утро Альберт не мог вспомнить, как же он добрался домой. Он жил в квартире, которую ему снимали родители. Отец сказал, после того памятного разговора, что некоторое время видеть сына не хочет. Альберт пожал плечами и согласился.
Ноябрёв полчаса провёл над унитазом, выблёвывая всё, что выпил вчера. Всё-таки водку с красным вином мешать не кошерно. Выблевав, казалось абсолютно всё, включая внутренние органы, Альберт повалился в коридоре к стене и некоторое время сидел на полу без движений. Абсолютно тупым и безжизненным взглядом рассматривая обои на стене. Он захотел покурить, но понял, что если закурит – выворачивать его начнёт снова. Что же делать? Терпи казак, атаманом будешь!
Тоня поднималась по лестнице. Каждая ступенька давалась ей с огромным трудом. Трудом не физическим, а моральным и душевным. Как так! Принцесса сама идёт к пажу, дабы предложить интим! Так сказать: дружбу организмов.
Тоня за то время, что прошло с того памятного сентябрьского вечера, когда она решила «завязаться» с Ноябрёвым не отказалась от этого сумасшедшего замысла, а скорее наоборот. С каждой встречей с Альбертом её к нему тянуло всё больше и больше. Она сама не могла понять природу этого влечения, вот, просто хочу этот мячик и всё!
Она, лёжа в пастели с Артёмом, не раз рисовала в уме картину их первого с Альбертом вечера. Получалось очень красиво. Она засыпала. Просыпаясь же, она вздрагивала, вспоминая вчерашние фантазии и обещала себе, что этого никогда не будет! Но стоило ей хотя бы мельком углядеть Альберта как перед глазами снова вставали фантазии. Она старалась отогнать их и вела себя с Альбертом (если им доводилось общаться) высокомерно и делала вид, что он ей совершенно (ну, то есть совсем!) безразличен.
Шло время, дни летели как самолёты, Тоня уже плохо спала, постоянно ворочалась. Артем переживал и говорил ей, что может нужно обратиться к врачу? Нет, Тёма, всё нормально, просто душно у нас…
Так вот, про принцессу и пажа. Что же делать, ежели паж такой тупой, что ничего вообще не понимает! Нужно брать инициативу в свои руки! Очень Альберт Ноябрёв нравился Тоне. Правду значит, говорят, что женщины любят жалеть убогих…
Звонок в дверь оторвал Альберта от созерцания обоев. Он с огромным трудом поднялся с пола, застегнул рубашку (он спал в одежде) и, проклиная всех на свете, открыл дверь, не посмотрев в глазок.
- Привет, мозг! – жизнерадостно (слегка утрировано) поприветствовала его Тоня.
- Здравствуй, – опешил Альберт. Вот она – белая горячка! Однако во время белой горячки не чувствуешь физических прикосновений (так считал Альберт), а вот Альберт почувствовал как Тоня ущипнула его за пивное пузо.
- Ты чо? – снова опешил Альберт.
- Да так, ни чо… Войти-то можно?
- Ну, заходи…
Тоня зашла в квартиру, Альберт закрыл за ней дверь. Она прошлась по коридору, заглянула в комнату. Оценила разброс вещей по периметру. Мра-ак…
- Уютно у тебя… Чувствуется, правда, что не хватает женской руки…
- И ноги, – машинально заметил Альберт.
- Да-а-а…
- Зачем прибыли?
- Жить у тебя буду.
- Ха-ха. Очень смешно, – без тени улыбки произнёс Альберт. Всё-таки издевается она над ним, решил Ноябрев.
- Обхохочешься, – согласилась она.
Тоня не совсем понимала, как ей начать разговор с Альбертом, потому и несла всякую чушь. Ей было понятно, что Альберт не догоняет, почему она припёрлась к нему с утра пораньше, да ещё и без ведома Артёма. Тоня понимала, что если не она, то Альберт сам никогда и ни за что не догадается о цели её визита. Но сказать в открытую мешала гордость. Вот так и бывает и хочется и колется. Но надо что-то делать и что-то говорить! Что?!
Она подошла к нему вплотную и провела рукой по волосам, глядя ему в глаза. Альберт вздрогнул от близости такого желаемого тела:
- Не надо на меня так смотреть, – сказал он хрипло.
- Почему?
- У тебя заболят глаза.
- Неужто от ослепительной красоты?
- Скорее наоборот.
Она продолжала смотреть ему в глаза и именно сейчас сумела прочитать в них то, что не прочитывалось по разным причинам ранее.
- Альберт, ты на меня так смотришь, – она даже немного смутилась.
Альберт немного помялся и вдруг, сам того не ожидая (похмелье зачастую действует лучше «сыворотки правды»), ляпнул:
- Потому что люблю тебя… И всегда любил…
Последовала долгая пауза, во время которой они стояли и смотрели друг другу в глаза. Когда Альберт сказал, то, что он сказал Тоня даже отшатнулась от него немного (не надолго). Этого она никак услышать не ожидала. По крайней мере, вот прямо сейчас. Потихоньку ей становилось понятно поведение Альберта. Поняла она, конечно, не всё, но многое. И разнос, в который уходил всё глубже и глубже Ноябрёв и всё, всё, всё. Она спросила:
- Пьёшь-то почему?
- Страдать так, страдать, – усмехнулся он и вдруг стал быстро бормотать:

Кто мне скажет, что правда в водке,
Тому плюну я сразу в глаза.
Литров сто засадил я в глотку,
А прозрения не познал.

В подворотнях всё начиналось,
Открывал, наливал и пил.
В спину люди мне огрызались:
«Снова пьёт. Алкашня. Дебил»

Я в спиртном утопил характер,
Я здоровье оставил там.
Признавался в любви, как трактор,
В одиночку опять бухал.

Сотню раз я просил прощенья,
Мне прощали – я шёл и пил.
Приходил к дамам я с цветами,
Снова в спину: алкаш, дебил.

Пятерик отдал я Химере,
Мог сломаться не раз и не два.
Может тот, в ком внутри есть стержень,
Не сломается никогда?

Я пишу эти строки трезвый,
Снизошло, наконец, на меня.
Молодым был когда-то и резвым,
Им не быть мне теперь никогда.

Я проснулся и понял – баста!
Пил я много – пять долгих лет.
Кто сказал: в водке есть прозренье.
Я клянусь вам – его там нет…

- Что это? – опешила она.
- Да так, – смущённо отвернулся Альберт. – Вчера на кровати валялся, набросал.
Что-то Тоня поняла, что-то такое, от чего ей ещё больше захотелось схватить сейчас Альберта и никуда больше не отпускать. Было, правда и ещё одно чувство, где-то глубоко-глубоко внутри, лёгкое чувство, нет, не брезгливости, а чего-то такого же, но как-то это по другому называется. Как же? Ну, допустим, жалостью это называется. Самой плохой и унизительной жалостью, для того, кого жалеют. Если он, конечно, понимает, что его жалеют и если конечно у него есть это, как его, достоинство, что ли…
Тоня сейчас путалась в своих ощущениях. Она решила, что разберётся потом, как-нибудь… Зря что ли шла?
Она стала целовать Альберта, тот опешил, не ожидая от неё такой реакции, и немного отстранился, прижавшись спиной к двери. Вот так тоже бывает, хочешь чего-то (или кого-то) долго и мучительно, а когда, наконец, ты это получаешь (или получаешь возможность получить) тебе становится страшно. Страшно начинать. Страшно что-то менять.
- Что такое? – спросила она. – Не хочешь?
- Хочу, – дёрнул он головой. – Не могу.
- Почему? – протянула она.
- Это моё воздаяние, – усмехнулся он. – Не возжелай жену ближнего своего!
- Ща разберёмся, – уверенно сказала она и потащила Альберта в его комнату больше напоминавшую развалины. Так тоже часто бывает – женщина сама проявляет инициативу к пассивному парню.
Короче – сбылась мечта идиота.
Они стали встречаться чаще. Артем, сдав экзамены, устроился на работу в Москве (в охрану) с графиком дежурств сутки через трое. Когда он уезжал, Тоня и Альберт сразу же созванивались, а потом и встречались. Когда у неё, а когда у него.
Альберт сильно изменился. Он перестал пить, сдал все экзамены, почти без пересдач (неслыханное дело!), каждый день брился и одевал свежие футболки и рубашки. Он снова стал шутить. Вот только шутки у него получались слегка с гнильцой. Чаще про рогатых мужей они получались. Тоня делала вид, что ей было смешно. Чтобы никто не узнал о их связи они продумали (вернее продумал Альберт) целую конспиративную систему. Штирлиц бы позавидовал! Цветы на окне! Смяшно!
Так прошло лето. Настал сентябрь. Артём уволился с работы, и встречаться Тоне и Альберту стало сложнее. Чаще теперь их встречи сводились к банальному перепиху по-быстрому (так как Тоня могла оправдать только максимум час отсутствия), удовольствия от которого они почти не получали. Однажды в самый интересный момент Альберту на мобильный позвонил Артём. Артём спросил: «может вечерком в ”Патриот” сходим? Ты, я и Тонька?» «Может» – ответил, тяжело дыша, Альберт. «Ты чо там?» –обеспокоился Артём. «Тёма, я с бабой» – прошептал Альберт. «А-а-а, ну, это святое! Всё, больше не отвлекаю, кстати, и её можешь прихватить с собой!» – обрадовался за брата Артём. «Посмотрим» – ответил Альберт.
Тоня стала всё больше и больше тяготиться их с Альбертом связью. Она разочаровалась в Ноябрёве. Он стал злой и нахальный, нахальный в самом плохом из смыслов этого слова. Постоянно от неё что-то требовал, постоянно подшучивал над Артёмом. Альберт повышал свою самооценку путём унижения её парня! Она всё-таки любила Артёма и не могла терпеть подобные шутки. И от кого спрашивается? От вчерашнего алкаша! Спившегося дегустатора! Она поняла, что породила зверя в лице Альберта и ладно бы благородного зверя, льва там али ещё кого. Так ведь зверёк-то был мелковатый! Гаденький такой! Что-то среднее между ленивцем и хонориком.
Тоня поняла, что совершила ошибку. Она терпела пыхтения Ноябрёва над собой, а думала в это время о ребёнке от Артёма. Да. Она поняла, что совершила ошибку. Она знала отношения Артёма к изменникам, изменщицам и изменам и понимала, ЧТО будет, если Артём вдруг узнает о той интрижке, что происходила за его спиной. Да с кем! С его лучшим другом! С братом! Хотя, по большому счёту, какой он ему брат-то теперь, а? Появляются так же сомнения по поводу прошлого. Она боялась того, что Артём может узнать. Она поняла, что совершила ошибку. Поняла слишком поздно.
Артём по необходимости должен был присутствовать дома, что-то там случилось с его бабушкой. Поэтому Альберт быстренько прибежал к ним. Тоня долго ломала голову, как Ноябрёв узнал о том, что Артёма дома не будет. Но прогонять его не стала. Решила, что всё скажет ему завтра. Он пробыл у неё два часа.
Альберт аккуратно спускался по ступеням, словно они могли скрипеть. Было уже три часа ночи, во дворе не горели фонари, и ИХ лавочка не освещалась, поэтому, когда Альберт вышел из подъезда он не увидел, а почувствовал, что на лавочке кто-то сидит. «Кто-то» сидел и насвистывал. Альберт почему-то решил посмотреть, кто же это свистит на лавочке в три часа ночи. Примерно шагов за десять стали различимы контуры сидящего.
- Привет, – удивлённо сказал Альберт.
- Давно здесь сижу, – ответил Артём.
Они пожали руки.
- Как в старом анекдоте: муж вернулся из командировки… – съязвил Альберт.
- Почему мне не смешно?
- Настроение понял.
- Будешь? – Артём поднял двумя пальцами бутылку.
- Наливай.
Альберт не садился, а Артём не вставал. Бутусов подсветил мобильным телефоном и разлил водку в пластиковые стаканчики. Выпили, закурили.
- Ну?
- Шёл первый снег, солдаты уезжали на Кавказ…
- Не понял…
- Это вечер, Алик.
Снова разлили, выпили.
- Вечер? – спросил Альберт.
- Пасмурно…
- Да брось ты…
- Хоть брось, хоть подними.
- Тём, это не повод…
- А для меня повод. Брат. Мы ж теперь с тобой не только названные, но и «молочные» братья…
- Зачем ты?
- А зачем ты?
Помолчали. Мимо прошмыгнул толстенный чёрный кот.
- Налить? – спросил Альберт.
- Налей.
- За баб?
- За встречу, – усмехнулся Артём.
- Ты к ней?
- Пусть поспит.
- А куда?
- В Москве много хороших людей, и все они мои знакомые…(Цитата из «12 стульев» Ильфа и Петрова)
- Значит ко мне?
- Значит.
Они поднялись и пошли к Ноябрёву домой. Альберт снимал квартиру на совершенно другом конце «тридцатки». На улице Макаренко. Почти в Москве – шутил он. Шли они молча, лишь изредка предостерегали друг друга от случайного попадания в ямы и разрытую траншею под трубы (всё лето здесь пролежали).
Что-то было в этом неправильное. Извращенское что-то было. Любовник и муж. Ну, почти муж, хотя это и не важно. Важно другое. Такой знакомый и такой чужой сюжет. Где-то это уже было. Не могло не быть.
Артёму было очень больно. Как будто он на боксёрском ринге и пропустил хлёсткий удар в солнечное сплетение. Он как будто задыхался, а ему ещё и мешали хватануть воздуха, закрывая ему рот и нос железными руками. Он пытался вырваться из этих железных рук, но у него ничего не получалось. Хотелось плакать, но плакать было нельзя. Можно было блевать, но блевать не хотелось.
Они зашли в квартиру и сразу прошли на кухню.
- Жрать хочешь? – на правах хозяина, спросил Альберт.
- Хочу.
- Пельмени?
- Можно.
Альберт поставил пельмени на плиту, затем сел за стол. Разлили. Выпили. Помолчали.
- И давно ты с ней? – спросил Артём.
- Какая разница?
- Действительно, – Артём разлил ещё, чокнулись, выпили. – Она тебя не любит.
- Она никого не любит.
Молодые люди посмотрели друг на друга. Усмехнулись.
- Растёшь.
- Твоими молитвами.
Подоспели пельмени.
- Ты накладывай, а я пойду, отолью, – сказал Альберт.
- Иди.
Артём провозился минуты три, но тарелок не нашёл.
- Алик, где у тебя тарелки? – крикнул Артём.
- Там.
- Это очень пространственный ответ, хотелось бы поточнее.
- Засунь руку в шкаф и поворачивай налево, оттуда три сантиметра вверх. Там и будут тарелки.
Артём нашёл тарелки и разложил пельмени.
- Никогда не думал, что скажу это, – вышел Альберт из сортира. – Но дроссель – это группа кристаллов, сросшихся одним концом с общим основанием в полости какой-либо горной породы.
- Это ты к чему? – поперхнулся Артём.
- Да так, навеяло.
- Что, никакой надежды?
Артём сказал и осёкся. Понял, что вопрос получился двусмысленный. Возможно, кого-то удивит подобный диалог между обманутым супругом (сожителем) и удачливым (хотя, не таким уж и удачливым) любовником. Кого-то может и удивит. Молодые люди были растерянны. Подобный инцидент в их жизни случился впервые, и они просто не знали как себя вести в этой ситуации. Да и потом не всегда ведь обманутый муж начинает сразу месить любовника жены, иногда ведь случается и такое, что замесить старинного друга, почти брата, по крайней мере, сразу – трудно. Артём и Альберт знали друг друга очень долго, большую часть жизни, лет двенадцать. А это для девятнадцатилетних, согласитесь, много. Разрушить в один момент, одним ударом, то, что было дорого двенадцать лет сможет либо очень сильный духовно человек, либо дурак. Их связывало очень многое. Это не выражается не в килограммах не в мегабайтах. Это вообще никак не выражается. Это нельзя описать, можно только почувствовать. И прожить. Не дай Бог, конечно.
Артём и в самом страшном сне не мог себе представить подобный расклад. Перед Артёмом сейчас стоял выбор. Либо одно, либо всё остальное. Потому что если он, Артём, оставит все как есть – то перестанет себя уважать. А Артём хотел себя уважать и всегда делал всё для того, чтобы не потерять уважение к себе. Он считал, что достоин уважения.
С Ноябревым сложнее. Уважать человека, да который ещё и был назван братом, после того, как он переспал с твоей женщиной – это… это… Не мог Артём даже слова подобрать. В принципе Бутусов понимал, что детство кончается именно сейчас. Когда-то и от кого-то он слышал, что детство кончается тогда, когда начинаются женщины. Женщина у них появилась ровно пять лет назад. Пятнадцатого сентября девяносто восьмого года. Одна на двоих. Это одновременно и много и мало. Так вот, Артём, жуя пельмень, понял, что детство кончилось. И решение, мужское решение, нужно принимать именно сейчас. Он тяжело дышал, открыл рот, чтобы что-то сказать, но Альберт опередил его:
- Может ты и прав. Может она меня и не любит. А мне плевать – я-то её люблю! Да, люблю! Я даже тебе, Тёма, больше скажу – я её больше заслужил!
- Заслужил? – опешил Артём.
- Да! Заслужил! Ты понятия не имеешь, что я пережил, что я чувствовал, когда смотрел на вас, когда вы сидите и лыбитесь! Куда тебе знать! Ты же всегда всё получал! Всё! Ты на себя в зеркало посмотри и на меня! Ален Делон, бл…дь! Красавец, мачо! Да ещё и умный, хоть выжимай! Ты ж любую бабу мог закадрить, так не-ет, тебе обязательно нужно было ту, которая мне понравилась! И так всегда!
- Да ты чо, ох…л? Да у меня и в мыслях не было! – Артём вдруг с удивлением понял, что это он оправдывается перед Ноябрёвым, хотя должно было бы быть наоборот. Ещё Артём понял, что вот именно сейчас, наверное, он услышит от Альберта только правду. Его правду, Альберта. Артём был ещё молод, но уже понимал, что «правды» у всех свои. Ещё Артём почувствовал какую-то очень сильную и небывалую усталость.
- Коне-ечно, не было! У тебя же всё на этом, как его, а, вспомнил basic instinct! Сука, трахаем всё, что движется, а что не движется, мы двигаем и трахаем! Так? Про чувства что-нибудь слышал, а? Нет, ты ж мачо у нас. Сука, не мачо, а чмо. Вам, таким, чувства не ведомы. А на х…я они нужны!? Да? Правильно, на х…й не нужны!
- Ты думай что говоришь-то. Альберт, ты меня видимо плохо узнал за двенадцать лет.
- Узнал-то я тебя хорошо. Это ты меня узнал плохо. Думал, я чо утрусь и забуду? Не-ет, брат, я тебе выпускной девятого буду долго припоминать! Понял? Теперь моё время. Я на коне, а ты в… Ну, ты понял. И не зыркай так на меня! В любви все средства хороши! И я ни о чём не жалею!
- Ни о чём?
- Ни о чём.
- А то, что ты как крыса из-под тяжка? Это как?
- Я же те сказал, в любви все средства хороши! Мужик за женщину бороться должен!
- Любыми средствами?
- Любыми.
- Значит, любой ценой? – грустно спросил Артём. Он уже сделал выбор. Ему было тошно. Он не хотел здесь оставаться, но и уйти тоже не мог, нужно было разобраться раз и навсегда.
- Любой!
- Значит, всё для фронта, всё для победы?
- Да.
- Ты сам-то себя слышишь?
- Я себя давно слышу! Я сам с собой уже научился разговаривать, чтобы научиться слушать. Мужик должен женщину завоевывать, любыми средствами! И плевать на всех! И на тебя – плевать!
Артёму стало так тошно, что усидеть он больше не мог. Он встал. Встал и Альберт.
- Чо, на дуэль меня вызвать хочешь? – усмехнулся Ноябрёв.
- Дуэли с равными бывают, я в книжке про это читал. А на счёт мужиков… Алик, ты не парься, к тебе это не относится.
- Да ты что?
- Всё, я всё сказал. Руки я тебе больше не подам, – Артём почти уже вышел из квартиры, потом остановился у двери и добавил: – Ты знаешь, Альберт, Бог, он ведь не фраер, он всё видит…
Они не повышали тонов, не орали. Самое удивительное, что весь разговор прошёл на необычайно тихих тонах. Со стороны можно было подумать, что два парня просто шипят друг на друга. Это если не вглядываться в их глаза. А если вглядываться? Да нет, лучше не надо.
Артём ушёл. Альберт остался один. Он доел пельмени, допил водку. Закурил. Долго сидел, глядя в окно. За окном, через дорогу, был лес, где-то там, в лесу, была деревянная Церковь. Часто по ночам громко лаяли собаки, видимо отгоняя случайно забредших прохожих. Альберт оделся и вышел из квартиры.
В темноте Церковь он нашёл не сразу. Она чёрным параллелепипедом скрывалась в соснах. Ноябрёв прошёл вдоль забора. Ни одна собака не подала голоса. Было очень тихо. Зловеще было. «Да что же и ОНИ меня за человека не считают?» – возмутился Альберт. Собаки не пошевелились. Он обошёл Церковь ещё один раз. Было очень тихо. Одиноко. Страшно. Пасмурно. Закапал дождь. Альберт подошёл к центральным воротам и посмотрел на Икону. Было тихо. Он чёрным пятном стоял на другом пятне, тоже чёрном, но черном только внешне.
Он долго смотрел на Образ. Защемило сердце. Потом заплакал…

КОНЕЦ
P. S.
Посвящается О.В.

Россия. Московская область. Наукоград Дубна.
15. 04. – 07. 05. 2006 год.






















Леонид Ефремов         E-mail









Посмотреть другие страницы :
| 905 | | 904 | | 903 | | 902 | | 901 | | 900 | | 899 | | 898 | | 897 | | 896 | | 895 | | 894 | | 893 | | 892 | | 891 | | 890 | | 889 | | 888 | | 887 | | 886 | | 885 | | 884 | | 883 | | 882 | | 881 | | 880 | | 879 | | 878 | | 877 | | 876 | | 875 | | 874 | | 873 | | 872 | | 871 | | 870 | | 869 | | 868 | | 867 | | 866 | | 865 | | 864 | | 863 | | 862 | | 861 | | 860 | | 859 | | 858 | | 857 | | 856 | | 855 | | 854 | | 853 | | 852 | | 851 | | 850 | | 849 | | 848 | | 847 | | 846 | | 845 | | 844 | | 843 | | 842 | | 841 | | 840 | | 839 | | 838 | | 837 | | 836 | | 835 | | 834 | | 833 | | 832 | | 831 | | 830 | | 829 | | 828 | | 827 | | 826 | | 825 | | 824 | | 823 | | 822 | | 821 | | 820 | | 819 | | 818 | | 817 | | 816 | | 815 | | 814 | | 813 | | 812 | | 811 | | 810 | | 809 | | 808 | | 807 | | 806 | | 805 | | 804 | | 803 | | 802 | | 801 | | 800 | | 799 | | 798 | | 797 | | 796 | | 795 | | 794 | | 793 | | 792 | | 791 | | 790 | | 789 | | 788 | | 787 | | 786 | | 785 | | 784 | | 783 | | 782 | | 781 | | 780 | | 779 | | 778 | | 777 | | 776 | | 775 | | 774 | | 773 | | 772 | | 771 | | 770 | | 769 | | 768 | | 767 | | 766 | | 765 | | 764 | | 763 | | 762 | | 761 | | 760 | | 759 | | 758 | | 757 | | 756 | | 755 | | 754 | | 753 | | 752 | | 751 | | 750 | | 749 | | 748 | | 747 | | 746 | | 745 | | 744 | | 743 | | 742 | | 741 | | 740 | | 739 | | 738 | | 737 | | 736 | | 735 | | 734 | | 733 | | 732 | | 731 | | 730 | | 729 | | 728 | | 727 | | 726 | | 725 | | 724 | | 723 | | 722 | | 721 | | 720 | | 719 | | 718 | | 717 | | 716 | | 715 | | 714 | | 713 | | 712 | | 711 | | 710 | | 709 | | 708 | | 707 | | 706 | | 705 | | 704 | | 703 | | 702 | | 701 | | 700 | | 699 | | 698 | | 697 | | 696 | | 695 | | 694 | | 693 | | 692 | | 691 | | 690 | | 689 | | 688 | | 687 | | 686 | | 685 | | 684 | | 683 | | 682 | | 681 | | 680 | | 679 | | 678 | | 677 | | 676 | | 675 | | 674 | | 673 | | 672 | | 671 | | 670 | | 669 | | 668 | | 667 | | 666 | | 665 | | 664 | | 663 | | 662 | | 661 | | 660 | | 659 | | 658 | | 657 | | 656 | | 655 | | 654 | | 653 | | 652 | | 651 | | 650 | | 649 | | 648 | | 647 | | 646 | | 645 | | 644 | | 643 | | 642 | | 641 | | 640 | | 639 | | 638 | | 637 | | 636 | | 635 | | 634 | | 633 | | 632 | | 631 | | 630 | | 629 | | 628 | | 627 | | 626 | | 625 | | 624 | | 623 | | 622 | | 621 | | 620 | | 619 | | 618 | | 617 | | 616 | | 615 | | 614 | | 613 | | 612 | | 611 | | 610 | | 609 | | 608 | | 607 | | 606 | | 605 | | 604 | | 603 | | 602 | | 601 | | 600 | | 599 | | 598 | | 597 | | 596 | | 595 | | 594 | | 593 | | 592 | | 591 | | 590 | | 589 | | 588 | | 587 | | 586 | | 585 | | 584 | | 583 | | 582 | | 581 | | 580 | | 579 | | 578 | | 577 | | 576 | | 575 | | 574 | | 573 | | 572 | | 571 | | 570 | | 569 | | 568 | | 567 | | 566 | | 565 | | 564 | | 563 | | 562 | | 561 | | 560 | | 559 | | 558 | | 557 | | 556 | | 555 | | 554 | | 553 | | 552 | | 551 | | 550 | | 549 | | 548 | | 547 | | 546 | | 545 | | 544 | | 543 | | 542 | | 541 | | 540 | | 539 | | 538 | | 537 | | 536 | | 535 | | 534 | | 533 | | 532 | | 531 | | 530 | | 529 | | 528 | | 527 | | 526 | | 525 | | 524 | | 523 | | 522 | | 521 | | 520 | | 519 | | 518 | | 517 | | 516 | | 515 | | 514 | | 513 | | 512 | | 511 | | 510 | | 509 | | 508 | | 507 | | 506 | | 505 | | 504 | | 503 | | 502 | | 501 | | 500 | | 499 | | 498 | | 497 | | 496 | | 495 | | 494 | | 493 | | 492 | | 491 | | 490 | | 489 | | 488 | | 487 | | 486 | | 485 | | 484 | | 483 | | 482 | | 481 | | 480 | | 479 | | 478 | | 477 | | 476 | | 475 | | 474 | | 473 | | 472 | | 471 | | 470 | | 469 | | 468 | | 467 | | 466 | | 465 | | 464 | | 463 | | 462 | | 461 | | 460 | | 459 | | 458 | | 457 | | 456 | | 455 | | 454 | | 453 | | 452 | | 451 | | 450 | | 449 | | 448 | | 447 | | 446 | | 445 | | 444 | | 443 | | 442 | | 441 | | 440 | | 439 | | 438 | | 437 | | 436 | | 435 | | 434 | | 433 | | 432 | | 431 | | 430 | | 429 | | 428 | | 427 | | 426 | | 425 | | 424 | | 423 | | 422 | | 421 | | 420 | | 419 | | 418 | | 417 | | 416 | | 415 | | 414 | | 413 | | 412 | | 411 | | 410 | | 409 | | 408 | | 407 | | 406 | | 405 | | 404 | | 403 | | 402 | | 401 | | 400 | | 399 | | 398 | | 397 | | 396 | | 395 | | 394 | | 393 | | 392 | | 391 | | 390 | | 389 | | 388 | | 387 | | 386 | | 385 | | 384 | | 383 | | 382 | | 381 | | 380 | | 379 | | 378 | | 377 | | 376 | | 375 | | 374 | | 373 | | 372 | | 371 | | 370 | | 369 | | 368 | | 367 | | 366 | | 365 | | 364 | | 363 | | 362 | | 361 | | 360 | | 359 | | 358 | | 357 | | 356 | | 355 | | 354 | | 353 | | 352 | | 351 | | 350 | | 349 | | 348 | | 347 | | 346 | | 345 | | 344 | | 343 | | 342 | | 341 | | 340 | | 339 | | 338 | | 337 | | 336 | | 335 | | 334 | | 333 | | 332 | | 331 | | 330 | | 329 | | 328 | | 327 | | 326 | | 325 | | 324 | | 323 | | 322 | | 321 | | 320 | | 319 | | 318 | | 317 | | 316 | | 315 | | 314 | | 313 | | 312 | | 311 | | 310 | | 309 | | 308 | | 307 | | 306 | | 305 | | 304 | | 303 | | 302 | | 301 | | 300 | | 299 | | 298 | | 297 | | 296 | | 295 | | 294 | | 293 | | 292 | | 291 | | 290 | | 289 | | 288 | | 287 | | 286 | | 285 | | 284 | | 283 | | 282 | | 281 | | 280 | | 279 | | 278 | | 277 | | 276 | | 275 | | 274 | | 273 | | 272 | | 271 | | 270 | | 269 | | 268 | | 267 | | 266 | | 265 | | 264 | | 263 | | 262 | | 261 | | 260 | | 259 | | 258 | | 257 | | 256 | | 255 | | 254 | | 253 | | 252 | | 251 | | 250 | | 249 | | 248 | | 247 | | 246 | | 245 | | 244 | | 243 | | 242 | | 241 | | 240 | | 239 | | 238 | | 237 | | 236 | | 235 | | 234 | | 233 | | 232 | | 231 | | 230 | | 229 | | 228 | | 227 | | 226 | | 225 | | 224 | | 223 | | 222 | | 221 | | 220 | | 219 | | 218 | | 217 | | 216 | | 215 | | 214 | | 213 | | 212 | | 211 | | 210 | | 209 | | 208 | | 207 | | 206 | | 205 | | 204 | | 203 | | 202 | | 201 | | 200 | | 199 | | 198 | | 197 | | 196 | | 195 | | 194 | | 193 | | 192 | | 191 | | 190 | | 189 | | 188 | | 187 | | 186 | | 185 | | 184 | | 183 | | 182 | | 181 | | 180 | | 179 | | 178 | | 177 | | 176 | | 175 | | 174 | | 173 | | 172 | | 171 | | 170 | | 169 | | 168 | | 167 | | 166 | | 165 | | 164 | | 163 | | 162 | | 161 | | 160 | | 159 | | 158 | | 157 | | 156 | | 155 | | 154 | | 153 | | 152 | | 151 | | 150 | | 149 | | 148 | | 147 | | 146 | | 145 | | 144 | | 143 | | 142 | | 141 | | 140 | | 139 | | 138 | | 137 | | 136 | | 135 | | 134 | | 133 | | 132 | | 131 | | 130 | | 129 | | 128 | | 127 | | 126 | | 125 | | 124 | | 123 | | 122 | | 121 | | 120 | | 119 | | 118 | | 117 | | 116 | | 115 | | 114 | | 113 | | 112 | | 111 | | 110 | | 109 | | 108 | | 107 | | 106 | | 105 | | 104 | | 103 | | 102 | | 101 | | 100 | | 99 | | 98 | | 97 | | 96 | | 95 | | 94 | | 93 | | 92 | | 91 | | 90 | | 89 | | 88 | | 87 | | 86 | | 85 | | 84 | | 83 | | 82 | | 81 | | 80 | | 79 | | 78 | | 77 | | 76 | | 75 | | 74 | | 73 | | 72 | | 71 | | 70 | | 69 | | 68 | | 67 | | 66 | | 65 | | 64 | | 63 | | 62 | | 61 | | 60 | | 59 | | 58 | | 57 | | 56 | | 55 | | 54 | | 53 | | 52 | | 51 | | 50 | | 49 | | 48 | | 47 | | 46 | | 45 | | 44 | | 43 | | 42 | | 41 | | 40 | | 39 | | 38 | | 37 | | 36 | | 35 | | 34 | | 33 | | 32 | | 31 | | 30 | | 29 | | 28 | | 27 | | 26 | | 25 | | 24 | | 23 | | 22 | | 21 | | 20 | | 19 | | 18 | | 17 | | 16 | | 15 | | 13 | | 12 | | 11 | | 10 | | 9 | | 8 | | 7 | | 6 | | 5 | | 4 | | 3 |

^ Наверх




Авторы Обсуждения Альбомы Ссылки О проекте
Программирование
Hosted by Хостинг-Центр