Виртуально Я. Литература для всех Стихи, проза, воспоминания, философские работы, исторические труды на "Виртуально Я"
RSS for English-speaking visitors Мобильная версия

Главная     Карта сайта     Конкурсы    Поиск     Кабинет    Выйти

Ваше имя :

Пароль :

Зарегистрироваться
Забыли данные?
Без регистрации









(роман из иных миров)

CONSOLIO


Предисловие

Когда десять лет тому назад я приступила к этой книге, ее герои были обязаны своим рождением моим снам. Мне казалось тогда, что все они не более чем вымысел, порожденный моей бурной фантазией. Но однажды наступил день, точнее, ночь, когда герои «Консолио» заговорили со мной как реальные люди. Первым ко мне пришел Босх – очень грустный и молчаливый. В первую ночь он не сказал ничего, просто сидел у меня в изголовье и смотрел, как лунные блики подчиняют себе молекулы паркета. На вторую ночь он пришел не один – у него на коленях я заметила странное меховое существо с разноцветными глазами. «Познакомься, это Блимбус Билль, когда-нибудь ты напишешь о нем книгу…». «Зачем?», - спросила тогда я… «Чтобы искупить свою вину…». Ответил Босх. На этом наш разговор окончился – наступил рассвет.
Потом несколько ночей Босха не было, а меня мучили проблески воспоминаний о чужих жизнях, - по крайней тогда, они мне казались таковыми. Намного позже я поняла: за все творимое нами в этой жизни и не только в этой – мы несем ответственность. Потому что мы Творцы, а Творец в ответе за свое создание. Даже когда оно обретает независимость и начинает жить самостоятельно от своего создателя. Писатель, придумывающий персонажей для своих книг – также Творец. И все, созданные им герои, обретают реальную болезненную живость, мучительную и счастливую.

Босх вернулся ко мне поздней осенью, когда радость от пожинаемых плодов сменяется депрессией и беспомощностью перед грядущей кратковременной смертью – зимой. Зима в нашем городе подобна коме, пережить ее – почти подвиг. Босх пришел немного иным – в его глазах прибавилось седины, но в целом облике появилось больше света. Впервые за все время нашего знакомства он улыбнулся. И попросил меня не бросать книгу.
«Мы родились, теперь мы – твои дети, не бросай нас… Он улыбнулся и указал мне на почти истлевшие листья, которые лениво трепал колючий ноябрьский ветер. «Смотри, они думают, их жизнь закончена, но космическая память шепчет им, что их жизнь только начинается. Через мгновение они станут пылью, потом поднимутся в воздух, ветер унесет их далеко отсюда и опустит на новые земли, где по весне они прорастут с еще большей радостью и жаждой жизни…».

«То же самое происходит и с нами», - не успела я додумать эту мысль до конца, как Босх улыбнулся: «Ты – умница, у тебя все получится». Самые нежные слова, какие только может сказать мужчина женщине. Мы помолчали, потом я спросила: «Почему мне так часто грустно…?». «Ты родилась в ноябре, - Босх неожиданно пристально посмотрел на меня, - а ноябрь – это месяц тоски, самое время для утешения…». «Для утешения?», - переспросила я.
Тогда Консолио еще не родился как персонаж моей книги. Были Энжел Босх, Элфрик Абнер, Заступник Штольц и Божена, Ян Бжиневски. Были почти все будущие герои, только не было сердцевины, сути романа.
Слово «утешение» зерном запало мне в душу, со дна глубинной памяти стали подниматься древние образы, как мне казалось, чужие воспоминания. Я задумалась и не заметила, как Босх исчез… И этой же ночью ко мне пришло имя - Консолио. Проснувшись утром, я не могла вспомнить, что именно видела во сне, но заветное имя чудесным образом оказалось записанным на тетрадном листке рядом с кроватью. Самое странное было то, что почерк не принадлежал мне…
С этого момента роман потек, словно горная река. Я едва успевала записывать. «Консолио» обретал плоть и кровь. Каждая ночь была плодородной и дарила мне его новые черты, особенности характера и факты жизни. Только в отличие от остальных героев, у меня складывалось ощущение, что это не я придумываю Консолио, но кто-то сильный и мудрый милостиво открывает мне правду о нем. Каждую ночь я узнавала нечто новое о том, кто уже существовал… И чем дольше это все продолжалось, тем меньше я чувствовала себя писателем. Скорее, моя работа сводилась к роли летописца, фиксирующего происходящее не столько для будущих поколений, сколько для очистки собственной совести. «Чтобы искупить свои грехи, он решился написать книгу…» - эти странные слова мне попались в каком-то романе, спустя месяц после того, как я услышала их от Босха. Все встало на свои места…
Мы пишем книги, чтобы искупить свои грехи. Это относится не только к писателям, но и к остальным людям. Просто писатели книги записывают на бумаге, а есть те, кто пишут их повседневно, не фиксируя на том или ином носителе информации. Мне легче записывать, да и грехов у меня немало, так что работа предстоит большая…
С той осени прошло десять лет. Точнее этой осенью будет одиннадцать. Божественное число. Число великих желаний и жертв. Число пророков и изгоев. Консолио тоже изгой, но не по моей вине, он был таким еще до меня…
Пожалуй, для предисловия достаточно. Хочу лишь добавить несколько слов. Я прошу прощения у всех не придуманных мною героев, которым по разным причинам я не смогла дать жизнь. У своих друзей, которые ушли навсегда, и которым я не успела признаться в любви. И, наконец, я хочу попросить прощения у того, кто был, есть и останется моей частицей. Его редкая нежность и взгляд сквозь пространство, жажда путешествий и любовь к рассветам, неприкаянность сердца и страх завтрашнего дня будут меня преследовать всегда. Я хочу попросить прощения у человека, которого не смогла удержать в этой жизни, не оказавшись достаточно мудрой для него…
Сейчас я смотрю на последнюю страницу «Консолио» со страхом, смятением и благодарностью. Со страхом, - потому что, закончив «Консолио», я не знаю, как мне жить дальше, что делать и чем дышать, настолько этот роман поглотил меня. Я думаю, - неужели все закончилось, неужели эти герои, ставшие моими детьми, покинут меня навсегда. И я больше никогда не услышу о них, не узнаю, как сложились их судьбы в иной точке необъятной Вселенной. Со смятением оттого, что мое сердце покинули страсть и любовь – в нем поселилась угрожающая пустота, которая делает душу седой. С благодарностью, ибо теперь я знаю ответ на самый мучительный и важный для меня вопрос. Ян, я так часто хотела тебе задать его, но боялась услышать ответ – мужчины не любят обнажаться, точнее, проявлять слабость, коей для них является любовь. И вот теперь, спустя столько лет после твоего ухода, когда остаточные явления горя переплавились в хроническое заболевание души с сезонными обострениями, - когда, поставив точку в конце «Консолио», я лишила Маленького Принца его Розы – только теперь я получила ответ на свой вопрос: любил ли ты меня…
Роман «Консолио» - оголенный, страстный, нежный, тоскливый, - который ты диктовал мне на протяжении стольких лет – он и есть твое признание в любви ко мне. Спасибо тебе. Береги себя…


ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
Усталые люди

Чудесный сон Николая Васильевича…

Николай Васильевич Дэмон той памятной ночью долго не мог заснуть. Сон упорно обходил его стороной, глаза болели, простыня намокла от беспорядочных телодвижений. И все-таки Морфей победил его житейское беспокойство. Нахлынуло это счастье уже под утро, когда проваливаясь в небытие, Николай Васильевич подумал, что довольно скоро надо подниматься для нового дня. Однако сон пришел и Дэмон погрузился в странное бытие, очень походившее на, самую что ни на есть, реальную реальность.
Реальность проявила себя тем, что обступила его сумерками, и вот откуда-то из глубины этих сумерек на него стало надвигаться нечто явно превышающее его самого по размерам. Дэмон сначала решил испугаться, но потом раздумал. «Я его испугаюсь, оно меня тоже, и так мы разойдемся без взаимной пользы». Страх прошел мимо и даже не оглянулся. Николай Васильевич облегченно вздохнул и направился прямо вглубь этого Нечто. Когда они воссоединились, холодящая дрожь пронзила тело Дэмона, но лишь на мгновение. Состояние приятной невесомости пришло ему на смену, и он решил не сопротивляться, - закрыв глаза, он просто парил, ни о чем не думая и не пытаясь побороть довольное непривычное положение, в котором оказался не по своей воле. Но вот что-то изменилось – Дэмон открыл глаза и увидел, что едет в лифте. Да-да, в самом обычном лифте. Скорее грузовом, нежели пассажирском. Он попытался увидеть, сквозь решетку что там, за пределами кабины, но к своему большому удивлению, не увидел ничего кроме шахты и длинного вертикального туннеля, как будто высеченного в горе. Пару раз мимо глаз мелькнул свет, но разглядеть – были ли это рукотворные осветительные приборы – Дэмон не успел. Лифт двигался довольно быстро, намного быстрее, чем это положено по стандартам, - Николай Васильевич отметил это про себя сразу, но никаких неприятных ощущений не возникало. И все-таки очень хотелось, чтобы эта поездка подошла к логическому финалу. Но лифт все ехал и ехал, Дэмону надоело стоять, он сел на пол и подперев подбородок руками немного вздремнул. Иногда он вздрагивал от того, что ему казалось, будто он едет вниз, а не наверх. Он даже очнулся и попробовал проанализировать возникшее опасение – поднявшись, он вновь прильнул к решетке, но поймал себя на странной мысли, что ответа на этот вопрос дать не может, потому как движение лифта было абсолютно неопределенным. Николай Васильевич вспомнил все, что знал из курса динамики и физики, попробовал поискать какие статичные объекты или определить свое местоположение относительно частей света.
Увы, эта пытливость так ни к чему и не привела. Со сторонами света Николай Васильевич довольно быстро разобрался, хотя и здесь у него не было твердой уверенности. Мучительность концентрировалась в другом. Лифт продолжал двигаться в непонятном направлении. «Вверх или вниз, вниз или вверх». Дэмон так усердно думал, что довольно скоро устал. Он опять сел на пол и так как ответ на мучавший его вопрос не соизволил явиться, он расслабился, закрыл глаза и… Почувствовал, что долгожданная остановка свершилась.

Дверь лифта распахнулась сама собой и Дэмон шагнув из кабины, резко отпрянул назад, потому как на него хлынул свет. Такой яркий и ослепительно белый, что резануло глаза. Дэмон зажмурился, тут же вспомнив предыдущее погружение в сумрак. «Белизна ничуть не лучше, когда ее так много, тоже не знаешь, с чем имеешь дело». Надо сказать, что Николай Васильевич был из тех людей, кто любит знать о ситуации все. То есть, это не значит, что он был скучным человеком, не допускающим в свою жизнь неожиданности, но традиции и обряды подкупали его более, нежели сюрпризы. «Сюрпризы – это для детей и влюбленных», - любил повторять Дэмон, а нам, пожалуйста, будьте добры, все по графику…». С такими речами он в свое время частенько обращался к своему малочисленному отделу в архитектурном институте. Потом отдел закрыли, Дэмона перевели с технический отдел (то есть, из руководителя, пусть маленького, но отдела, он превратился в простого служащего, при этом, его еще понизили в разряде). В техническом отделе Дэмон не роптал, а тихо выполнял свою работу и старался сделать все, чтобы никаких опасных неожиданностей на его пути не возникало. В принципе, с ним всегда происходило то, чего он ожидал. Эту странную особенность Николай Васильевич заметил за собой еще в юности, - стоило ему какое-то время пристально о чем-то подумать, как оно, спустя время, сбывалось. При этом чаще всего осуществлялись именно неприятности, а явления радужные и позитивные почему-то обходили его стороной. Отец и мать вздыхали: «Что-то Николаша, ты у нас бедственный, как несуразность какая-нибудь, так сразу к тебе липнет». Но Николаша не огорчался. Более того, из всего этого он сделал абсолютно позитивный вывод, - даже в неприятностях надо находить приятности. Этим он и утешался. Всегда. Когда от него ушла его драгоценная Любушка, и когда выросший сын объявил, что уезжает в далекие края и знать его не хочет, и когда дочь-красавица Маргарита попросила его съехать из их фамильной 5-комнатной квартиры, которая досталась ему от его зажиточных родителей. Даже снимая убогую комнатенку в коммуналке, неподалеку от своей работы, Николай Васильевич Дэмон пребывал в твердой уверенности, что все произошедшее с ним в жизни отнюдь не ошибка, и не наказание.
Единственное, о чем он часто вспоминал – это слова покойной матери, которая всей чистотою сердца обожала единственного сына. «Николаша, - говорила она, особенно в последние годы жизни, - мальчик мой, отчего ты не ожидаешь счастья, почему твои предчувствия всегда так печальны?». И Николаша, глядя в любимые глаза, отвечал: «Мама, Вы излишне суровы к нашей действительности, все, что она делает, так это ведь не злобе…». В общем, с судьбой своей Николай Васильевич был в каких-то странных безропотно-скучных отношениях. Судьба, как женщина властная, помурыжила его так и эдак, тщетно пытаясь спровоцировать его на бунт, поступок, свершение, - но, не добившись ничего путного, отложила в сторону, предоставив Дэмона самому себе. Так он и пребывал в скучнейшем своем образе жизни, без особых стремлений, надежд и замыслов. До той самой ночи…

Итак, выйдя из лифта, и оказавшись лицом к лицу с белизной, Николай Васильевич недовольно зажмурился. Так он и стоял некоторое время, пока не услышал голос. «Добро пожаловать в Интерриум». Дэмон открыл глаза и от неожиданности икнул. Менее всего он ожидал услышать человеческий голос. Тем более что, находясь в белой неизвестности, он позволил мысли о смерти посетить его сознание. Но услышав голос, его сознание совершенно не по-джентльменски выставило мысль о смерти, при этом, даже не извинившись, и переключилось на новый раздражитель. Дэмон открыл глаза.
- Простите?
- Добро пожаловать в Интерриум.
Высокий мужчина смотрел на Дэмона с улыбкой, более похожей на усмешку. Он был могуч ростом, плотен телом, крепок, как люди севера, в глубоких глазах посверкивали голубые льдинки,
- Господин, Дэмон? Мы вас заждались.
- Где я?
- О, этот вопрос в нашем топ-листинге самый популярный. Его задают нам все. Но мы не торопимся отвечать, потому как это чудесное место может быть настолько разным, что каждый сюда прибывший находит в нем что-то для себя. Для одних это - дом, для других – перевалочная станция, для третьих, - мужчина сделал выразительную паузу, и улыбнулся особенно тепло, - для третьих это ад.
Дэмон неприкрыто вздрогнул.
- Простите, что? Ад?, - мужчина молча смотрел на Дэмона и продолжал улыбаться, - но я ничего плохого не сделал, я никого не убил, не заставил женщину сделать аборт, не подсиживал начальника, чтобы получить его место, и вообще, - голос Дэмона задрожал, - за что меня так?
- Не волнуйтесь, Николай Васильевич, никто вас не наказывает, вы ни в чем не провинились, и жарить на кострах вас никто не будет. Вы никого не убили и не подсидели? Так это же замечательно!
Мужчина подхватил Дэмона под локоть и стал увлекать за собой.
- Кстати, простите, забыл представиться – Фредерик Лабард, Комендант Интерриума.
- Интерриума? - Дэмон с недоверием воззрился на хозяина пространства, - это что за инстанция такая?
- Вы совершенно правильно заметили – инстанция, - при этих словах Лабард улыбнулся настолько искренно и широко, - что у Дэмона чуть-чуть отлегло, - но ради проформы он все-таки спросил, - а вы милейший, по сути-то своей не Дьявол часом?
Лабард убрал руку, отошел на пару шагов назад и взглянул на Дэмона уже не столько с откровенной улыбкой, сколько с сарказмом.
- И об этом спрашивает меня человек с такой фамилией?
Дэмон опять занервничал.
- Нет, господин…, - он запнулся…
- Лабард, - подсказал ему Комендант.
- Да, господин Лабард, я, позвольте сказать, не выбирал эту фамилию, просто так получилось, что мои далекие, очень далекие предки, русские они были, отбыли на американский берег и там из Даниловых превратились в Дэймонов. А затем, когда уже родители моих родителей, - Дэмон так взволновался, что даже забыл, собственно говоря, его ли родители или родители родителей закрепили за собой фамилию Дэймон в русифицированном варианте.
- Что вы так волнуетесь, дорогой Николай Васильевич, поверьте, не надо оправдываться, тем более, в таком месте, как это. Да Бог с ней, с этой фамилией, не она творит судьбу человека, хотя, - лицо Лабарда на мгновение стало совсем иным, - от внимательного Дэмона эта перемена не ускользнула, - да ладно, что мы все о прошлом, - Лабард пригласительным жестом обозначил перед Дэмоном путь, - прошу вас. Я сказал в начале нашего знакомства, что мы вас ждали, и не обманывал. Если же вас что-то беспокоит, то ради вашего утешения скажу следующее: вы не умерли, вы просто спите, у себя, в своей коммунальной комнатке 3 на 4 метра, с глухой стеной вместо окна. Вы спите и видите сон.
- Сон?
- Да, сон.
- То есть, все происходящее со мной, нереально?
Лабард улыбнулся, но не столько иронично или светло, сколько печально, - ах, люди, люди, какие вы еще наивные, вы все еще верите, что сон – это выдумка.
- Простите? Что вы хотите этим сказать?
- Мне трудно вам будет это объяснить, точнее нет, вам будет трудно понять, что сон – это реальность, просто не такая, к какой вы все привыкли. Вы ведь не любите неожиданностей, а, Николай Васильевич?
- Ну, да, не люблю, к ним не знаешь, как подступиться…
- Не любите вы экспромтов, не чувствуете сияния…
- Какого сияния? – Дэмон насторожился. В этот момент словно лампочка Ильича в его сознании вспыхнул эпизод детства, когда ему, десятилетнему мальчику рассказывал свои истории дед-художник. Так вот, этот замечательный человек однажды рассказал ему, как к нему приходят сюжеты картин. «Я ухожу к себе в комнату, закрываюсь, снимаю с себя все лишнее, включаю ласковую музыку (чаще всего это был Вивальди или Сен-Санс) и долго молюсь, прошу прощения у Бога и Богородицы за грехи свои, за слабости, малодушие и лень. Потом прошу прощения за грехи близких. И так долго-долго, до тех пор, пока тело мое не станет почти невесомым. И тогда, если Господу угодно, он посылает мне свою силу – сияние, радужное, чистое, всеобъемлющее. И я купаюсь в нем, наполняюсь его силой. В такие минуты ко мне приходят образы, которые я зарисовываю…».
Крошечный эпизод из детства проснулся и выплыл на поверхность памяти благодаря этой речевой ассоциации. Сияние – какое глубокое понятие.
- Вы правы, сияние – это жизнь, не образ существования, а жизнь настоящая, исток подлинности, - Лабард повернул голову влево, только сейчас Дэмон увидел перед собой то, чего – он мог поклясться – не видел минуту тому назад – цветущий город в низине. Они стояли на холме. Дэмон оглянулся – позади них не было ничего, кроме гор и ни одна из них не была похожа на шахту лифта.
- Не волнуйтесь, вы сможете вернуться по первому своему желанию. Силу желаний еще никто не отменял. Пойдемте, Николай Васильевич, пойдемте…

Стоило Дэмону задуматься, - а что там внизу, - как они оба оказались в городе.
- Вот видите, у нас все гораздо проще, чем на Земле, вы задали вопрос и тут же получили ответ. А знаете почему? Потому что вы были искренны в своем недоумении, эта ситуация вам действительно интересна.
Лабард указал Дэмону на площадь.
- Давайте, прогуляемся. Я не приглашаю вас ко мне домой, потому как вы к нам ненадолго. А внутрь могут зайти только те, кто…- Лабард запнулся, -
- Те, кто умер?
- Скажем так, те, кто имеет более высокую степень допуска. Например, человек, находится между жизнью и смертью, и то, даже в таком положении ему доступны лишь определенные уровни. Ну и, безусловно, основные жители здесь те, кто покинул физический мир.
- То есть, умер.
- Если вам так привычнее, то можно и так сказать.
- Вы хотите сказать, что смерть – это не конец? – в голосе Дэмона сквозило искреннее удивление.
- Конечно, мой дорогой Николай Васильевич, смерть это всего лишь переход, я понимаю, вам трудно это понять, особенно, когда вы находитесь в таком положении…
- В каком положении я нахожусь, - и вновь чувство тревоги овладело Дэмоном.
- Нет-нет, не волнуйтесь, вашей физической оболочке ничего не угрожает. Пока. А вот ваше сознание, память, чувства, - Лабард сделал паузу, - не знаю, обрадую ли я вас или огорчу, но когда вы вернетесь, точнее, проснетесь, ваша жизнь порядком изменится.
- Что вы имеете в виду? - страх, прошедший мимо Дэмона в самом начале путешествия, почему-то решил вернуться и стал ввинчиваться в него с упорством самореза.
- Вот видите, вы боитесь, вас больше устраивает безвестность и нищета, чем свершение Судьбы.
- Простите, я вас не понимаю…
- Вы не любите неожиданностей, но отныне без них никак. Вам была дана целая жизнь, чтобы реализовать ваш дар, вы им пренебрегли.
- Какой дар? Вы о чем?
- Дар живописца, художника от бога, Творца, создающего новую реальность. Вы знаете, сколько уровней в Интерриуме? Это риторический вопрос, я знаю, что вы не знаете, вы даже не подозревали о существовании Интерриум, зато о наличии Ада знают все. Странные вы существа, люди, вам легче поверить в адский огонь и чертей, чем в Рай, который существует у вас под боком.
Дэмон опешил. Он смотрел на Лабарда со странным выражением лица, в котором присутствовал микс: удивление, непонимание, страх.
- Простите, я решил не поступать в художественное, потому что…
- Поздно извиняться, у вас нет времени начинать все сначала, хотя второй шанс был, когда от вас ушла жена и дети, вам больше никто не мешал остаться наедине с собой со своей подлинностью, с даром видеть внутреннюю суть мира. Вам была дана возможность и необходимая свобода, - на этих словах Дэмон вспомнил эпизод жизни, когда его понизили из начальников в обычные служащие, перевели на 4-дневку, урезали рабочий день с 8 до 4 часов, - да-да, именно об этом я и говорю. Времени у вас было навалом, мы приводили вас в те места, где находились люди, которые могли стать вашими первыми натурщиками, мы открывали вам места в городе, где вы никогда не бывали и, попав в которые, вы чувствовали свою волшебную реальность. А она ждала вас с покорностью влюбленной женщины, - сутками напролет, да что там сутками, осенью, весной, зимой и летом ваша юная реальность, предназначенная только вам, следовала за вами, боготворила вас.
- А я? – в голосе Дэмона уже слышался не столько страх, сколько стыд
- Вы прошли мимо, как слепец, как глухой человек, лишенный сердца и мечтаний. Вам было все равно, вы жили в своей скорлупе, отгородившись от всего живого и настоящего, боялись неожиданностей настолько, что не мыслили свое любимое кресло на другом месте. Вы ушли из своего фамильного жилища, где до сих пор живет отпечаток вашей души, только чтобы не спорить, не бороться, не мучиться. Вас выгнали, вы ушли. И даже тогда ваш дар ждал, что вы обратите на него вниманием, прислушаетесь, возьмете на себя труд реализовать его, обратитесь к холсту и краскам. Дар надеялся, что он предназначен тому, кто его полюбит, но он просчитался. Вы были слишком поглощены своей пыльной каморкой, псевдоуютным существованием, настолько свыклись с жалкими приметами душевной нищеты, что готовы были оставить все как есть. Более того, за эту убогость вы готовы были бороться. Когда вам на работе предложили однокомнатную квартирку (не бог весть что, но отдельная жилплощадь) в другом районе города вы наотрез отказались…
- Я привык, - пролепетал Дэмон, - к этому моменту он был практически полностью уничтожен психологически. Он не пытался бежать или возражать Лабарду, обрушившиеся на него обвинения он воспринимал с покорностью растительного организма.
- Вы и сейчас не сопротивляетесь, не оправдываетесь, не ищете смысл своей жизни. В чем смысл вашей жизни, Николай Васильевич?
Этот вопрос, хотя и вытекал из всего вышесказанного, вдруг настолько отчетливо предстал перед Дэмоном во всей своей беспощадности, что этот немолодой человек вдруг заплакал…
- Дэмон, вам 46 лет, а вы выглядите как старик.
И это была чистейшая правда. Дэмон это понимал. Потому и перестал смотреться в зеркало. Лишь иногда по утрам он видел фрагменты своего лица в крохотном зеркальном осколке, которое висело у него в ванной комнате.
- Вся ваша жизнь – сплошные осколки, Дэмон, но склеивать их поздно.
Первая истеричная слеза прошла, и Дэмон, подрагивая телом, спросил:
- Но я ведь никого не убил?
- Вы убили свой дар, Дэмон, по нашим меркам, это страшнее, чем убить физическую оболочку, вы похоронили то, что дается далеко не всем, - помолчав, Лабард продолжил, - вы никогда не задумывались, почему родители назвали вас Николаем?
- Нет…а что?
- Ваша мама очень любила Николая Васильевича Гоголя, они с ним, так сказать, родственные души были.
- Это как?
- Вам не понять, да и не существенно это. Для вас сейчас имеет значение лишь одно: последняя попытка.
- Последняя попытка? – Дэмон чуть-чуть воспрял духом.
- Да, вам дается третий, последний шанс. Не упустите его.
- И что же я должен делать?
Лабард поморщился.
- Я вам не психолог и не адвокат. Возвращайтесь, просыпайтесь, вам будут даны Знаки, прислушивайтесь к себе, присматривайтесь, меняйте свою жизнь так, как вами покажется правильным ее изменить. Не избегайте перемен, наоборот, идите им навстречу. Ну, и самое главное, в вашу жизнь скоро войдет человек, точнее, люди, без которых вам не реабилитироваться. Кажется, так говорят у вас на Земле.
Слезы погасли, нервное возбуждение в теле Дэмона проявлялось мелкой дрожью.
- Вам уже лучше? – голос Лабарда уже не был таким жестким, - погуляйте пока здесь, он обвел рукой площадь, посмотрите, как мы тут живем, только предупреждаю, тут не все с вами будут разговаривать, да вам это и не нужно, вы все равно, все забудете, когда проснетесь.
Дэмон встрепенулся.
- Как? Я ничего не буду помнить?
- Все услышанное и произошедшее опустится в ваше подсознание и будет храниться там, как самые ценные файлы, они придут к вам на помощь, когда того потребует ситуация, а пока…
Лабард вновь улыбнулся.
- Что вы знаете о любви? Не отвечайте, потому что сейчас вы не готовы ответить на этот вопрос. Ступайте с миром, дорогой Николай Васильевич. У вас еще есть немного времени, и это ваш последний козырь. А последний козырь самый сладкий…
- Но как я вернусь?
- Только пожелайте, - Лабард прикоснулся к левой стороне груди ладонью, - кстати, может вам стоит познакомиться со своим будущим?

Дэмон повернулся туда, куда его отослал взглядом Лабард.Но не увидел никого, кроме высокого бледного мужчины с темными вьющимися волосами. Он пересекал площадь наискосок, за ним подволакивая хвост-опахало, на кривых тощих ногах ковылял маленький павлин. Время от времени он издавал неприятный звук, похожий на пронзительный скрип.
- Простите, я не понял…, - Дэмон адресовал свой вопрос Лабарду, но Лабарда не было. На его месте возникла женщина с плетеной корзинкой доверху наполненной золотыми шариками. Время от времени, она запускала в корзинку руку, зачерпывала горсть шариков и разбрасывала их по мостовой. Они же, едва коснувшись земли, превращались в белую крупу, отдаленно напоминавшую снег.
- Женщина, - Дэмон потянулся к ней, потому как в нем возникло желание пообщаться еще с кем-то кроме господина Коменданта, - но стоило ему протянуть к ней руку, как она исчезла.
- Вот дела, - прошептал Дэмон. Он хотел обратить очередной общительный порыв мужчине с павлином, но и тот уже исчез. Правда, слава богу, не растворился в воздухе, а всего лишь завернул за угол ближайшего дома. Последнее, что увидел Дэмон, был подрагивающий хвост маленького павлинчика, который устремился за мужчиной с преданностью собаки. Его странное посвистывание было слышно еще некоторое время даже после того, как они оба исчезли из поля зрения.

Чуть-чуть поразмыслив, Дэмон решил, что на сегодня достаточно с него приключений в стране грез. Вспомнив последние слова Лабарда, он просто произнес: пора просыпаться…

В ту же нет, не минуту, секунду, неожиданная метаморфоза, видимо наделенная изрядным садистским юмором, приподняла его, покрутила немного в воздухе, дала побыть в таком состоянии несколько мгновений. И затем все та же бесконечная белизна объяла его тело и сознание. Он пробовал сопротивляться, немного побарахтался, как делал это в далеком детстве, когда, зайдя слишком глубоко в озеро, не обнаруживал под ногами дна. Тогда на место легкой тревоги приходила паника, но на этот раз до нее дело не дошло. Дэмон рванулся в последний раз, отчаянно и грустно, и…почувствовал вполне реальную боль в боку. Все дело было в том, что Николай Васильевич Дэмон самым прозаичным образом упал с кровати…

А тем временем…













Божена и Город Мастеров

Тем временем, на другом конце этого же города, в более престижном и приятном для глаз районе женщина по имени Божена тоже видела сон. В отличие от Николая Васильевича Дэмона, заснула она легко, как и всегда. И опять же в отличие от Дэмона, она очень любила сны, потому что считала их реальность особенной, волшебной. Она искренно верила, что засыпая, попадает в особую реальность, где можно побродить по городам и странам, которых пока нет на географических картах. Нет, она ни в коей мере не считала себя первопроходцем-открывателем. Нет, просто ей нравилось бродить по самым разным измерениям. Эти путешествия длились годами, и со временем у Божены появилось замечательное приспособление, - попадая в главный портал – лес, она обустроила там себе карусель. Да, вы не ослышались, настоящую деревянную карусель, которая начинала двигаться, как только на нее кто-нибудь забирался. И хотя на ней не было пряничных лошадок с пластмассовыми гривами, все равно, Божене нравилось на ней кататься, потому что, когда она решала сойти с карусели, то непременно попадала в очередной город. При этом, каждый раз Божена даже не подозревала, куда ступит ее нога. За много-много лет этих путешествий она побывала не в одном десятке миров. Но той памятной ночью (памятная она еще и потому, что для всех героев нашей книги именно с нее начнется отсчет новой жизни) Божена попала именно туда, куда хотела с самого начала – в город неродившихся душ.

Поначалу ей показалось, что она бродит по средневековому, скорее всего, итальянскому городку, Узкие кривые улочки словно играли с ней в прятки, дома, лишенные элементарной архитектурной правильности, теснились друг к другу, как грибы чага. Мостовые, выложенные грубыми корявыми булыжниками, больно отзывались в ступнях при каждом шаге. Но Божену это не беспокоило. Она шла по городу, зная, что попала сюда не случайно, с вежливой настойчивостью заглядывала в лицах прохожих.
- Может, тебе поискать в городе Мастеров? – приятный грустный голос раздался за ее спиной очень вовремя, потому как ей показалось, что мимо этого дома она уже проходила. Божена обернулась. Позади нее стоял ребенок с очень взрослыми глазами – и хотя на вид ему было лет пять-семь, создавалось впечатление, будто в душе он стар, как 90-летний человек. Мальчик галантно поклонился Божене, и только сейчас она заметила, что он что-то прячет за спиной.
- Прекрасная Божена (подобное обращение утвердило ее в мысли, что она в Средневековье), хотите, я вам сыграю? – Мальчик плавным движением извлек из-за спины очень маленькую скрипку, более похожую на игрушечную, чем на настоящую, и начал осторожно играть. Но после оказалось, что робкие аккорды были лишь скромной уловкой явного Мастера, владеющего этим чудесным инструментов со всей виртуозностью. Более того, эта маленькая душа была столь необыкновенно серьезна, что Божена даже забеспокоилась, не убиенный ли перед ней. Мелодия показалась ей необыкновенно знакомой, но она никак не могла вспомнить, где слышала ее. Пока мальчик играл, перед ней возникали образы других городов, некоторые из которых она посещала совсем недавно.
- Тебе нужно в город Мастеров, - пока Божена путешествовала по грезам, мелодия закончилась, - там ты найдешь того, кого ищешь.
- А это что за город?

Вместо ответа мальчик поклонился, так же грациозно, как и в первый раз, заложил скрипку за спину, улыбнулся Божене улыбкой, от которой ей почему-то стало грустно, и тихо сказал –
- Поверьте, прекрасная Божена, Дар – не обещание счастья, даже наоборот…
С этими словами удивительный мальчик зашагал прочь. А так как пространство в этом городе было сформировано по принципу старинных катакомб, - простора здесь совсем не предполагалось, - то довольно скоро он исчез за ближайшим каменным выступом, который даже трудно было назвать стеной дома.

Божена недоуменно некоторое время смотрела ему вслед, точнее, в том направлении, где он только что был, но потом все-таки решила продолжить путь, чтобы выяснить, где она находится и куда ей надо.

- Раз мальчик сказал, что мне надо в город Мастеров, значит, он знает лучше, что я ищу. Это представлялось ей немного странным, - другие люди знают лучше, что ей надо. Но немного поразмыслив, она решила, что и в физическом мире подобное с ней происходило довольно часто. Чаще всего подобной информацией обладала ее мама, как самый близкий ей по духу человек. Вдвоем они намного быстрее достигали цели.
В быту Божена любила повторять, что страдает топографическим критинизмом – то есть, абсолютно не ориентируется в городе. Она лукавила, несмотря на довольно солидный для женщины возраст – 33 года – она не ориентировалась гораздо в большем количестве вещей, чем просто городские улицы. Скорее всего, это было связано с тем, что жить по законам физического мира, а именно, русского города Санкт-Петербурга начала ХХI века ей абсолютно не хотелось, тем более, что законы-то были, если говорить, положа руку на сердце, - препоганенькие.
Общество этого времени считало себя изрядно искушенным в вопросах морали и зарабатывания денег. Увы, именно деньги, к этому моменту развития человеческого института стали движущей силой прогресса. Жители города, в который попала Божена на этот раз, непременно бы улыбнулись или даже, что еще хуже, обсмеяли бы общество, в котором жила Божена, ибо ничего кроме сожаления оно не заслуживало. Но менее всего ей хотелось, находясь в запредельном городе, обсуждать своих несчастных сограждан и их жизненный уклад. Более того, Божена не рискнула бы начать эту дискуссию уже хотя бы потому, что к этой душевной убогости и она сама имела непосредственное отношение, проще говоря, ей приходилось во всем этом жить, более того, чтобы выжить и победить, приходилось играть по установленным здесь правилам.

Может именно по этим причинам, здесь в запредельном городе, Божена чувствовала себя намного увереннее и комфортнее. Прирожденная пытливость неоднократно заводила ее в такие миры, о которых самые изощренные фантасты могут только мечтать. И на этот раз она чувствовала, что это не простой город.
- Надо бы у кого-то спросить – Божена вслух озвучила эту мысль.
- Разве ты не помнишь это место? – очень кстати перед ней возник полуребенок- полумужчина, чего в этом существе было больше, она так и не решила ни сейчас, ни под финал их разговора. Но было кое-что, что ей поразило сразу – у существа были необычные глаза – ни голубые, ни зеленые, ни синие, ни коричневые, они были радужные, и вмещали всю яркую палитру цветов от синего и спело-желтого до изумрудно-зеленого. Более того, приглядевшись, она заметила, что вся его кожа мерцала слабым радужным перламутром.
Существо было в меру серьезно, можно даже сказать обаятельно. Немного поразмыслив, Божена все-таки решила завязать беседу.
- Простите, не поможете ли вы мне, я хочу знать, что это за город?
- Сразу видно, что вы из примитивного мира…, - человечек даже чуть-чуть насупился, - что порталы все еще работают?
- Работают и еще как. Но, простите, что вы называете примитивным миром? – Божена к этому моменту уже догадалась, что незнакомец именует подобным образом, но решила не подавать виду.
- Сама знаешь, твой мир, твою физическую реальность, как вы ее называете.
- Почему же мы примитивные?
- Только жители примитивного мира могут сделать столько ошибок в одной фразе.
- В какой именно?
- В только что прозвучавшей, мне ее даже повторять страшно.
- Божена чувствуя себя Алисой в Зазеркалье, рискнула уточнить, -
- Может, вы будете так добры, и укажете мне на мои ошибки? – давний опыт путешественницы подсказывал ей, что в подобных ситуациях нужно быть особенно вежливой.
- Хорошо, - существо изобразило на лице мину снисхождения, отдаленно это даже напоминало улыбку, - ты сказала, - человечек поморщился, - «Простите, не поможете ли вы мне, я хочу знать, что это за город?».
- Я цитирую, это твои слова? Божена утвердительно кивнула.
- Ты начала вопрос с извинения, что означало, что ты, еще ничего не сделав, уже чувствуешь себя виноватой. Это уже неправильно. Вторая часть твоего обращения зачем-то начиналась с отрицательной частицы, хотя, уверяю тебя, этот вопрос можно было задать сразу несколькими позитивными способами, без этой плохой частицы.
Божена слушала внимательно, понимая, что собеседник тысячу раз прав.
- Далее, ты обратилась за помощью, но в твоем вопросе уже была заложена возможность, что тебе в ней откажут. И как с подобной позицией можно добиться успеха? И сразу вслед за этим, ты изъявила желание: хочу знать, где я нахожусь? Ничего себе, разве ты не в курсе, что воспитанные люди так не поступают, - только попав в чужой мир, ты требуешь, чтобы тебе все сразу рассказали о нем. Это просто невежливо.
Последний пункт вызвал некоторые сомнения у Божены.
- Честно говоря, - но ее снова прервали…
- Что ты все время оправдываешься? Ты хочешь сказать, что именно сейчас ты говоришь правду, а все остальное время лжешь?
Божена замялась. Здесь ей представлялось довольным бесполезным лукавить или маскироваться, она прекрасно понимала, что ее душевное устройство для жителей этого города – не секрет. Убеждать этого случайного философа в своей абсолютной честности она не решилась, что греха таить, Божена любила приукрасить скудную действительность, в основном, она это делала для себя лично, но по ходу дела в ее изумительные по красоте и нереальности рассказы время от времени вовлекались посторонние люди, что иногда приводило к довольно печальным последствиям. Ее обвиняли во лжи, она же, защищаясь, парировала: «Я не лгу, я формирую свою реальность». Это было удобно, но для тех, кто понимал, что рассказанное Боженой не соответствует действительности, услышанное оставалось не более, чем выдумкой. Другое дело, как ты сам к этому относишься…
Продумав все это, Божена решила не вступать с маленьким философом в дискуссию о необходимости честности. Посему она благоразумно промолчала.
- Просто я хотела выразить свое несогласие вашим последним утверждением. Это вполне естественно, что человек, попав в незнакомое место, пытается выяснить, где он находится.
- В таком случае, если к тебе в дом придет незнакомый человек, ты обрадуешься тому, что он ходит по нему без спроса, да еще требует дать отчет об этом месте и его хозяине.
Подобный поворот несколько изменил ситуацию. Божена была готова согласиться с таким вариантом событий. Тем более, что в своем мире она очень не любила непрошенных гостей. Живо представив себе вышеописанную ситуацию, она решила не настаивать на своем.
- Я не знаю вашего имени, но позвольте уточнить, если мне нужно в определенное место, я вынуждена спросить, где я нахожусь, чтобы понять, достигла я цели или нет.
Человечек внимательно посмотрел на Божену.
- Уже лучше, ты начинаешь играть по правилам. Ты вежлива даже с теми, чьего имени не знаешь. Чудесно. Ты воспитанная девочка, что уже радует. Но позволь заметить, тебя никто и никогда не может вынуждать к чему-либо, это преступление против свободного духа,
- А дух свободен? - уточнила Божена, - человечек поморщился,
- Твой сарказм неуместен. Я продолжу… Так вот, разве ты сама не знаешь, достигла ты цели или нет? В своем мире ты тоже у всех консультируешься по этому вопросу? Как вообще можно куда-то стремиться и не знать, цели путешествия?
- Понимаете, - Божена запнулась, впервые в жизни она общалась с человеком, точнее, с существом ирреального мира, чье имя все еще оставалось для нее неизвестным. К этому моменту они обсудили уже очень многое, чтобы просто оставаться, незнакомцами друг для друга. Не успела Божена додумать эту мысль, как тут же поняла, что в одном пункте своего размышления точно допустила ошибку, - человечек произнес.
- Божена, ты слишком много думаешь и совсем не над тем, над чем надо бы.
«Он знает мое имя!», - мысленно воскликнула Божена
- Я знаю о тебе все. Даже знаю, куда тебе надо, не странно ли это, об этом знают все, кроме тебя самой?
Золотые слова. Несколько мгновений назад Божена трудилась именно над этой мыслью, но так и не нашла ответа на этот вопрос: почему другие люди об устремлениях знают больше, чем она сама.
- Ладно, сегодня я добрый, - тут впервые за весь разговор, существо улыбнулось, - ты находишься в городе неродившихся душ, просто ввиду небольшой неточности ты попала в прошлое этого города, в ХIV веке. Как бы в ХIV. Да будет тебе известно, что в таких городах как этот времени нет.
О чем-то таком Божена догадывалась, так что последнее утверждение для нее не стало откровением.
- То есть, все, кто здесь живет, еще не родились?
- Почти правильно.
Помолчав Божена, рискнула выйти на финишную прямую.
- Так куда же мне надо?
- В Город Мастеров.
- Я уже слышала это название. Это далеко отсюда?
Не успев закончить вопрос, Божена осознала его глупость, но было поздно, собеседник ее уже заметил.
- Смотря, как ты собираешься туда добираться. Вашего транспорта я что-то здесь не вижу.
- Да, я тоже, - Божена даже покраснела, что с ней случалось довольно редко на Земле, она не столько это увидела, сколько почувствовала.
- Но есть много других способом, - человечек окончательно сжалился над ней, - не мучайся, просто подумай об этом.
К этому моменту Божена и сама догадалась об этом. Просто озвучивать свою догадку было уже поздно.
- Ладно, мне пора, Бог знает, кого еще пропустят порталы. Одна надежда, они не пропускают всякий сброд. Тебе пора.
Человечек обернулся. Проследить за его взглядом Божене не удалось, потому что он уже снова повернулся к ней.
- И запомни, самое вредное в вашем мире и не только в вашем, частица «не». Употребляй ее пореже.
С этими словами, он развернулся и стал удаляться. Только сейчас Божена заметила, что город-катакомбы исчез, они стояли на горной вершине, сплошь усыпанной фиолетовыми цветами. Самих гор было почти не видно, они поросли густой травой, но их крутые очертания угадывались даже под таким мирным покровом.
- Того мальчика звали Моцарт…- донесся до нее голос, Божена обернулась на него, но ничего кроме зеленого полотна не увидела, - а меня зовут Паво Кристатус…

Паво Кристатус, латинское название Радужной птицы – Павлина. «Какая странная история», подумала Божена. Но перед ней расстилался новый путь. Отослав произошедшее в дальние файлы памяти, она отправилась дальше.

Казалось, эти поля никогда не кончатся. Спустившись с горного возвышения, Божена ступила на обширное зеленое полотно, усыпанное очень красивыми высокими цветами фиолетового цвета. Почему-то эти поля отозвались в сердце печалью. Может вспомнилась ей счастливая пора детства, когда они вместе с мамой, живя на даче, уезжали на стареньком москвиче на озера в ближайший поселок. Ехать было недалеко, и по дороге она любила смотреть на широкую полоску зеленых рек, тянущихся по бокам от дороги. И там тоже были эти цветы. Их названия Божена не знала, но картинка запечатлилась в сердце на долгие годы. Солнце преломлялось в каждой тонкой травинке, в каждом лепестке неведомого цветка, и оттого все вокруг искрилось каким-то особым светом.

Этот фрагмент детства всплыл в ее памяти, как цитата. Только сейчас она не ехала с мамой купаться, она шла в Город Мастеров, чтобы найти того, кто должен был изменить ее жизнь. За воспоминаниями путь стал короче. Если бы кто-то спросил Божену, знает ли она, в каком направлении ее цель, она бы затруднилась с ответом. Она просто шла без ориентиров, ее вел некий невидимый маячок, на чутье которого можно было, безусловно, положиться. Пройдя какую-то часть пути, Божена вдруг осознала, что не видит солнца, - источника того замечательного тепла, которого ей так не хватало в ее физическом мире. Повертев головой и так и сяк, Божена нигде не увидела огненный шар – этот странный факт смутил ее на время, но в тот момент, когда она всерьез хотела поразмышлять над этим, поля неожиданно закончились. Точнее, они подошли к возвышению, ступив на которое Божена поняла, - дальше склон ведет вниз, и там, за кромкой зеленого праздника открывается берег моря. Подойдя к самому краю, она увидела бесконечный, сколько хватало взгляда, - берег и такое же бесконечное море.
- Это не море, это океан, просто само слово «океан» звучит несколько холодно, и все, кто сюда попадают, называют его морем.
Божена обернулась на голос. И обмерла. Перед ней стояла большая черепаха. На всякий случай, обернувшись вокруг, Божена воззрилась на мудрую тортиллу. Черепаха молчала. Когда Божена подумала, что только что услышанные слова ей померещились, черепаха вновь открыла рот.
- Ты пришла. Это Город Мастеров.
- Город, - Божена еще раз окинула взглядом пустынный берег, - я не вижу здесь…
- …домов, зданий? Города бывают разными. Тем более, такому городу как наш, не нужны груды камней. Сюда приходят за вполне конкретными вещами.
- И за какими, позвольте узнать?
- Сюда приходят учиться.
- Учиться?
- Да, именно так.
- И чему же?
- Жизни, - не ожидая столь философского ответа, Божена растерялась. Еще не смирившись с удивительной способностью своей новой собеседницы, она уже задалась вопросом на новую тему, - как можно учиться жизни в таком месте?
- А чем вам это место не нравится? Вы считаете, чтобы постигать мудрость, нужно непременно заключая себя в каменные жилища? Или быть может, вы считаете, что без ваших технических приспособлений подобные процесс невозможен?
Божена осознала свою бестактность.
- Простите, наверное, я мыслю как человек.
- Беда не в том, что вы мыслите как человек, вам нужно отвыкать от штампов. Учиться жизни можно в любом месте, - помолчав, черепаха добавила, - ладно, я вам помогу. Я знаю, зачем вы пришли. Он уже родился и ждет вас. Только предупреждаю – он еще в начале пути и ему будет трудно с вами разговаривать, тем более что, вы уже воплотились, прожили какое-то время на Земле, у вас сформировано мышление, а он пока только в состоянии души.
- В состоянии души? Что это значит?
- Это значит, что он пока не может воплотиться…
- Почему?
- На этот вопрос ты сама должна найти ответ. Извини, мне пора. Да, и еще. Я не уверена, что он захочет с тобой говорить…
Эти слова черепаха бросила через плечо, во всяком случае, они донеслись до Божены уже тогда, когда ее четырехлапая собеседница уже удалялась.
Сказать, что Божена была в недоумении, не сказать ничего. Даже самой себе она ни за не призналась бы, что, попав, наконец, в Город Мастеров, она так и не поняла, кто был ее истинной целью. Но к этому моменту сна она твердо для себя решила – никаких вопросов. Надо просто плыть по течению и ответы придут сами собой.
С этой мыслью она пошла в том же направлении, что и черепаха, надеясь, что рано или поздно, ей встретится тот, радо кого она совершила такое дальнее путешествие. Но чем дальше она шла, тем больше ей казалось, что она никуда не движется, песок и океан были плохими ориентирами по части перемен, поэтому Божена подняла голову, чтобы попытаться отыскать хоть какую-то зацепку в пейзаже. Но, к ее великому удивлению, если не сказать страху, вместо травы и цветов она увидела каменную стену, тянувшуюся по всей линии берега.
Окончательно пав духом и решив, что попала в ловушку, Божена присела на песок. Она знала, смиряться нельзя, но мудрые люди в таких случаях предлагали обычно «отпустить ситуацию», то есть ментально расслабиться. Иногда этот совет помогал, отчасти поэтому Божена сделала вид, что смирилась.
- Иногда решение остановиться на время становится самым мудрым, - красивый мужской голос, казалось, пришел с моря.
Божена обернулась. Высокий мужчина физической мощью похожий на северянина, смотрел на нее с легкой улыбкой.
- Здраствуй, Божена. Здесь хорошо, правда? Есть все самое необходимое для творческого человека, - море, солнце, чистый воздух и одиночество. Оставайся…
- Я не могу остаться, это не мой мир?
Незнакомец сделал паузу. Потом обвел взглядом пространство, обернулся к океану, который был необыкновенно ярок, - все морские оттенки от бледно-лазоревого до густо-синего, - потом вновь посмотрел на Божену.
- Девочка моя, откуда ты знаешь, какой из всех миров настоящий?
Божену этот вопрос, казалось, смутил. Но поразмыслив пару минут, она ответила:
- Я знаю лишь свой мир, здесь я - гость.
- Более всего ты гость в том мире, который считаешь своим. Это твое временное пристанище, о котором ты ничего, по сути, не знаешь.
- Вы – философ?
- Можно и так сказать. Если серьезно, то я здесь на службе.
- И кем же вы работаете?
- Работа непыльная, только народу много. Приглядываю за всем этим сборищем.
- И кто у вас тут обретается?
- Все очень разные…, - Божена прищурилась, солнце усилило жар, океан в ответ приблизился к берегу, незнакомец, откинув со лба пшеничные с проседью волосы, почти с отеческой любовью посмотрел на девушку, - вот, например, ты, Божена. Ты ведь даже не знаешь, сколько живешь?
- Мое нынешнее воплощение – последнее.
- А что потом?
- Потом? Не знаю. Вы можете ответить на этот вопрос.
- Могу, но не хочу. Скажу только, что в твоих интересах присмотреться к этому месту.
- Я могу узнать ваше имя?
- Конечно, меня зовут Лабард. Фредерик Лабард.
- Бонд, Джеймс Бонд, - Лабард засмеялся, - земная шутка?
- Речь о супермене-одиночке, агенте британской разведке под кодовым номером 007…
- Один из любимых женских образов, желанный и недостижимый, - Лабард улыбнулся, - знаешь, Божена, мне нравится твоя трогательность и сила, но в одиночестве нет счастья, если оно не приносит плодов.
- Вы о чем?
- О твоей книге, которую ты пишешь уже много лет и никак не можешь дописать.
- Мне не хватает вдохновения или еще чего-то.
- Ты слишком много беспокоишься?
- Как же мне не беспокоиться, если нет уверенности в завтрашнем дне?
- Ты сомневаешься в любви Господа к тебе?
- Нет.
- В таком случае, тебе не о чем беспокоиться. Тебя любят, а значит, тебе ничего не грозит. Господь охраняет тех, кто вынашивает в себе новую жизнь и замыслы. Но я хочу сказать тебе, книга, которую ты пишешь, очень важна. Ты должна это понять. И даже если тебе кажется, что писать не о чем, это не так. Нужные мысли и герои придут в нужный момент. Так что, будь сильной.
- Неужели то, что я делаю, кому-то нужно?
- Это нужно, прежде всего, тебе. И только потом тем, кто сейчас с тобой рядом и будет рядом потом.
- А что будет потом?
- Сейчас это неважно. Важно то, что главный герой твоей книги уже существует, но…, - Лабард сделал паузу…
- но…
- Литературные герои начинают свою жизнь уже на стадии замысла. Я имею в виду наше пространство. В вашем мире они рождаются только на бумаге, зато после окончательной реализации в нашем мире воплощаются полностью.
- Вы хотите сказать, что они живут каждый своей жизнью?
- Совершенно верно, более того, мы стараемся не разлучать их с теми, кто их породил, то есть, с авторами.
- Вы хотите сказать, что здесь живут Мастер, Маргарита и сам Булгаков?
- Именно так.
У Божены, аж, дыхание перехватило.
- И я смогу их увидеть?
- Да, но не сейчас. Чуть позже. Ты должна написать эту книгу.
- Но мой главный герой, я не знаю о нем ничего.
- Время не пришло. Ты его не чувствуешь, потому что беспокоишься.
- Но вы сказали, что герои существуют уже на стадии замысла.
Лабард кивнул. Внимательно посмотрел на Божену и тут же отвел взгляд куда-то в сторону. Она проследила за ним и вдалеке на берегу, почти у самой кромки океана увидела детскую фигуру.
- Это он?
- Это его душа. Он не может воплотиться, потому что ты не помогаешь ему.
- Можно я с ним поговорю?
- Нет, он не будет с тобой разговаривать. Он еще не проявился, мы для него не существуем, ни ты, ни я…. Стадия проявления наступит, когда замысел обретет плоть и кровь.
- Что для этого нужно.
- Доверься мне и тому, кто придет к тебе уже очень скоро.
На этот раз улыбнулась Божена.
- Значит, мое предчувствие было неслучайным?
- Предчувствия вообще не бывают случайными…Тебе пора. Карусель зовет тебя…
Божена хотела что-то сказать, но неизвестно откуда взявшийся туман во мгновение ока скрыл и океан и берег, и Фредерика Лабарда. Неведомая сила подхватила Божену и повлекла прочь из Города Мастеров. Она так и не смогла вновь увидеть скалистый берег, усыпанный фиолетовыми цветами, лабиринт средневековых улиц, по которым бродил одинокий мальчик со скрипкой. Не было и карусели. Только туман, настолько густой, что в какой-то момент она испугалась, почти также, как и Николай Васильевич Дэмон, оказавшийся во власти белизны. И все-таки Божена была сильнее, она вспомнила слова Лабарда о том, что Господь охраняет наши замыслы. Женщины всегда сильнее мужчин, особенно в такие минуты. На мгновение ей показалось, что из теплого надежного мира она попала в какое-то промежуточное пространство. Так оно и было. Между миром физическим и миром, где жил Лабард была промежуточная территория, не сулившая проходящим через нее особого комфорта. Но Божена прошла это испытание, просто тихо сказав про себя: «Я должна вернуться». Яркий свет прорезал туман, - на Земле начинался день…


























Ян. Ночь плодородная

Большая Медведица вольготно раскинулась на небе. Он стоял и смотрел на звезды. Этой ночью их было особенно много. Словно капельки воды, они оживили все небо. Он медленно переходил взглядом от одной звезды к другой, его губы беззвучно шевелились, называя имя каждой из них. Он стоял на балконе и смотрел в небо. Мужчина в костюме цвета топленого молока. Высок ростом, силен в плечах, благороден осанкой. Густые волосы, когда-то темно-каштановые, сейчас были пронизаны серебряными нитями. Рельефный профиль напоминал силуэты французских королей на золотых монетах. Усталые глаза цвета темного малахита со свтелыми прожилками смотрели то лукаво, то горделиво, но чаще всего – серьезно и грустно. Иногда далекая улыбка пробивалась на поверхность, не позволяя себе расцвести в полную силу.
Этот человек был наделен той странной красотой, что притягивает мгновенно, но при этом настораживает, порождая ощущение, будто является источником страданий ее владельца. Естественно, в женщинах у него не было бы недостатка, если бы он в них нуждался. Не подумайте дурного, он не был заражен вирусом бисексуальности (следствием дурного воспитания), просто его тело и дух жили по иным законам, нежели у большинства землян.
Нет, он не был ангелом. Он вообще в них не верил . А стало быть, для него они не существовали. Зато он верил в Космос, - мощную животворящую энергию, скроившую этот мир из кусочка небесного холста. Он все знал о зеркалах. О подземных городах, и тайных уголках земли, где жизнь протекала совершенно по иным законам. И теперь он все знал об этом мире, - после того, как сумел прочесть Белую Книгу. Он многое рассказал Командору общества «Pavo Cristatus», когда вернулся из Египта, но не все. Командор на собрании, организованном тем же вечером, вышел к остальным с самой короткой речью из всех, что он произносил. «Друзья мои, ну вот и все. Мы больше не нужны этому миру, точно так же, как этот мир не нужен его Создателю. Эксперимент завершен. Божественный ген возвращается Домой…».

Человек в костюме цвета топленого молока был готов к этим словам, в отличие от других членов Ордена. И сразу же покинул квартиру, чтобы направиться в город. Вечером его ожидал прием в консульстве, который он должен был почтить своим присутствием. Что он и сделал. Но мало, кто знал, что в душе этого человека царило прощание, - последний штрих, беглый, самый любовный мазок, с точки зрения Творца, доводящий картину до совершенства.

И сейчас, стоя на балконе, глядя в звездное небо, он подумал, о Микеланджело и Леонардо да Винчи, Наполеоне Буонапарте и Петре I, Льюисе Кэрролле и Эрихе Ремарке, Николя Фламеле и Николе Тесле, Жераре Филипе и Лоуренсе Оливье, - по сути, все эти люди и не только они, стоили тех войн и страданий, что имели место в Великой Истории. «По сути, - грустная улыбка дала о себе знать, - все было не зря».

Позади него колыхалась воздушная занавеска, за ней в огромной зале бурлила фешенебельная жизнь. Дорогое шампанское искрилось в тонких высоких фужерах. Официанты разносили легкие закуски на серебряных подносах. Вокруг все сверкало хрусталем, бриллиантами и улыбками. Вечер был устроен в честь помолвки консула. Все эти забавные люди не имели ни малейшего понятия, что на самом деле происходило в этот момент. Они не знали, что рядом с ними в образе Мистера Безупречности находился человек, знающий об этом мире все. Если бы они это поняли, то, наверное, сошли бы с ума.

Человек в костюме цвета топленого молока вышел с балкона, прошел через всю залу, улыбнулся служебной улыбкой паре знакомых и вышел. За стенами консульства дышалось необыкновенно легко. Была поздняя весна. Он расстегнул пуговицы пиджака и, засунув руки в карманы брюк, пошел прочь. Через несколько минут свернул на маленькую узкую улочку и устремился по ней вниз в ночной город. Его высокая фигура сиротливо выделялась на фоне пустынного пейзажа.
Редкие огоньки то вспыхивали, то гасли, где-то тонкими каблучками по асфальту процокала «ночная бабочка». А он тихо шел по городу, будто нарочно сворачивая в самые узкие и неприметные переулки, где неоновым вывескам нет места. Эхо его шагов, словно бездомный щенок, бежало за ним по пятам. В воздухе неудержимо пахло чем-то пряным. Откуда пришел этот запах, где был его исток – человек не знал, но аромат этот ему нравился. Во всяком случае, время от времени он делал глубокую затяжку, как если бы курил ароматную папиросу.
До рассвета еще было далеко. До него надо было дожить. Этому человеку было хорошо знакомо чувство, когда каждая последующая минута – как подарок небес, за который надо обязательно сказать «спасибо». Он не любил ночь, потому что чувствовал себя ее заложником. У него к ней был особый счет, и он надеялся когда-нибудь с ней рассчитаться. Вот уже много лет бессонница обрекала его на противостояние с миром мрака и тишины, и это время он проводил в странном оцепенении. Хотя было во всем этом нечто притягательное, - чтобы как-то примириться с этим странным состояние тела и духа, он решил, что будет воспринимать все вокруг, как театральную декорацию, и надо сказать, что многое соответствовало этому.
Можно было сидеть в пустынном парке, вслушиваясь в жизнь – шелест гусениц и дождевых червей, шуршание жуков по асфальтовой мостовой, говор крохотных птичек в кронах деревьев, воркотню голубей под самыми крышами домов, что звучала как симфония. Ветер полоскал кое-где оторвавшиеся афиши, и биение самого главного сердца доносилось до него откуда-то из глубины неба. Сена в огранке набережных, несет свое мутное течение прочь из сердцевины города. На аллеях радужные нимбы фонарей превращают их в ирреальные символы ночи. Но этот человек предпочитал только один конкретный бульвар, где было особенно темно и тихо. Он сидел на маленькой лавочке с чугунными подлокотниками и думал о том, что где-то за паутинкой беспечных улиц, за сотнями лётных огней светится неоновым пожаром другой город, пока еще чужой, незнакомый…


Неожиданно человек встал и медленно пошел вперед. Вскоре перед ним обозначились Елисейские поля. «Самое главное, вовремя улыбнуться», - эти слова, сказанные ему еще в прошлой жизни старьевщиком на одном из базаров Бейрута, отчетливо всплыли в памяти. Как он был прав, безвестный маленький человек, в руках которого оживали минувшие столетия. Он знал цену старым вещам и называл их древними сокровищами, - и души считал такими же сокровищами, бесценными и хрупкими. «Улыбка – это ключ к миру, если бы те, кто думает, что творит историю, вовремя улыбались, мы бы уже поняли смысл библейской фразы о том, что человек создан по образу и подобию Божию».

Человек в костюме цвета топленого молока часто задавал себе этот вопрос: в чем оно, это подобие? И покинув родной Париж на десятки лет, взойдя на головокружительные вершины, он однажды в потайном месте увидел Карту Мира. И увидев ее, понял, что подобие Бога – это акт Творения, дар создавать из мертвой материи – вечное, а из живых микроэлементов – прекрасное и одухотворенное.

До рассвета оставалось несколько часов, - в пять добродушный хромой булочник Гийом приедет к своей лавочке на старом велосипеде, его позвякивание будет слышно издалека. Спустя пять минут, пронзительно заноют поднимающиеся жалюзи, и взору ранних прохожих предстанет витрина, напоминающая русскую кондитерскую конца 19 века накануне Рождества. Каких только хлебобулочных чудес не было на этой витрине: крошечные, словно игрушечные бублики и песочные человечки, фигурки сказочных персонажей из марципана, целые вкусные города, созданные руками пожилого гения-кондитера. И еще бесконечное число сладких чудес, возникших по воле человека, оказавшегося в одноместной лодке судьбы.
Человек в костюме цвета топленого молока хорошо знал булочника Гийома. Знал и любил. Он обязательно остановился бы поболтать с ним, но время поджимало. Рассвет подступал к зданиям. Он уже подсветил Эйфелеву башню и теперь медленно, но верно завладевал пространством площадей и парков. Скоро он доберется и до лабиринта переулков. И тогда жизнь, безудержная и немного циничная в своей неизбежности пропитает собою все вокруг, - Монмартр и Монпарнас, улочки за Дворцом Правосудия, площадь Этуаль с Триумфальной Аркой, - холодный камень ответит солнцу «да» и окрасится в розовато-оранжевый цвет. Затем жизнь коснется цветов в Ботаническом саду, и их гибкие стебли обретут фантастическую грациозность. Потешная армия солнечных зайчиков отправится на штурм Люксембургского сада. Затем жизнь коснется ранних прохожих, кого работа превратила поневоле в жаворонков. Воображая себе подобные городские картины, человек улыбнулся, потому что они навеяли ему фрагменты фильмов Ренуара, в которых утренний рабочий Париж был запечатлен с особой любовью.

Ему нравилось наблюдать за пробуждением города. В этом была особая магия, присутствующая только в этом мире. Почему-то именно сейчас ему вспомнились слова из Белой Книги: «Тщетно лишь то, что определяется как тщета, и вечно все то, что мы готовы принять как вечность». На этих словах его сердце замерло испуганным воробьем, чувство постижения настоящей Истины, не подложной, но единственной в своем роде охватило его. «Господи, зачем ты открываешь мне свои Тайны, как я смогу с этим жить?».
И тогда же словосочетание «душа Господа» прояснилось для него, объяснив туманную формулировку Библии вторичной – «И создал Бог Человека по образу своему и подобию». В голове промелькнули биты информации – на протяжении многих десятилетий, нет, сотен лет, ученые пытались отыскать Ген Бога, - долго же они его искали. Открывали «ящик Пандоры», закрывали его, поднимались в небо, опускались под землю, создавали сверхсекретные лаборатории, скрещивали гены людей, животных и растений, - и все это в поисках микроскопической крупинки, обнаружение которой дало бы им возможность возомнить себя Им.
А этот человек просто пришел и прочитал Книгу. И она рассказала ему то, что он давно знал сердцем. В основе всего лежало Чудо, крохотное, но всесильное. Вера человека в миры, вера человека в Единую Энергию, из которой сотворен он сам, которая каждый день творит новые реальности.
Он долго блуждал в лабиринтах параллельных миров, его этому научили те, кому было тесно в привычном земном измерении. Он научился избегать ловушек, возникающих на перепутьях астрала. Сумел справиться с океанской тоской, которая в первое время по возвращении накрывала его с головой, ведь мир реальный казался ему тюрьмой, радовала лишь неизбежная возможность покинуть его. И вот теперь, когда самая главная тайна раскрылась перед ним, как цветок Лотоса, он понял, что последняя глава приближается к логическому финалу. «Всем спасибо, все свободны». Долги отданы, мечты реализованы, счета в банках закрыты, больше ничего не оставалось - ожидания, опасения, надежды, - все перечеркнула Белая Книга, в которой только он один из ныне живущих смог прочитать грустный рассказ о судьбе этого мира.

Мужчина улыбнулся, словно про себя. Его улыбка была адресована всем и никому. Ночная прогулка подходила к концу. Очарование и душевная маета постепенно изживали себя, колдовство иного мира отступало перед солнечными штрихами, из которых совсем скоро должно было сложиться огненное панно. Он отправился в обратный путь. После слов, сказанных утром Командору, ему ничего другого не оставалось, как отбыть в свой затерянный мир – шале, укрытое в долине пиренейских гор. «Я вам больше не нужен, - сказал мужчина тому, кто еще совсем недавно относился к нему, как к сыну, - если позволите, я удалюсь от дел…». Едва заметный кивок головы да кратковременный всплеск печали в глазах – символ согласия, не столько добровольного, сколько вынужденного. Командор обнял его, по-мужски сильно и нежно. «Я благодарен тебе за все…». «Поменьше слов, Командор, вы сами нас так учили…».
И вот теперь мужчина в костюме цвета топленого молока возвращался из ночного города к стоянке у консульства, чтобы сесть в свой серебристый автомобиль и покинуть Париж навсегда. В его сердце почти не было чувств, даже самые ценные воспоминания почему-то оказались черно-белыми фрагментами былого, не пробуждавшими в нем ярких ощущений. Может, он устал или это мудрость оберегала его от лишних потрясений. Сейчас он не хотел анализировать свое состояние, он просто хотел уйти из нынешней реальности, как делал это многократно. Только теперь уже навсегда…
Человека в костюме цвета топленого молока зовут Ян Бжиневски. Он - сын польского дипломата и избалованной француженки, считающей появление сына самой великой свой жертвой. Его отец умер в одну из весен, когда Яну исполнилось 12.
Мать терпеть не могла Варшаву. Из их огромного семейного дома маленький Ян запомнил лишь бесконечные анфилады комнаты, в которых можно было потеряться. И он терялся. Никому не нужный мальчик, знавший о своих родителях больше, чем они о себе. Мать им пренебрегала, так как считала, что уже выполнила свой материнский долг 22 ноября 1959 года. Вскармливание и последующее воспитание единственного наследника семьи Бжиневских она поручила кормилице и гувернеру, довольно пожилому человеку, чье появление было заслугой отца. Пожалуй, это было единственно правильным поступком в отношении юной души.

Несчастливость поселилась в его душе с первым криком. «У него слишком серьезные глаза, - сказала кормилица, вглядываясь в маленький сверток, - такие дети долго не живут». Мать передернула плечами, - «какой вздор» и удалилась с целью привести себя в порядок к вечернему приватному приему. Отца в этот день рядом не было, как впрочем, и потом. Он всегда работал. Для Яна он вскоре превратился в красивый мираж на горизонте, который, как бывает во снах, удаляется в тот самый момент, когда желание прикоснуться к нему становится непреодолимым.


Единственными родными людьми для мальчика стали кормилица Беата и гувернер со странным именем Азар. Они научили его не бояться тишины, вовремя улыбаться в ответ на отцовский вопрос: «Как ты, малыш?», и лишний раз не попадаться на глаза матери, у которой появление сына вызывало приступы депрессии. Благодаря Азару, Ян понял, что с судьбой одиночки спорить бесполезно. Хотя было время, когда врожденная интравертность грозила превратиться в диагноз «аутизм», но Азар, поговорив с отцом, сумел убедить его в абсолютной полноценности мальчика. С этого момента Яна оставили в покое. Отныне он принадлежал себе и этим двум людям, для которых его воспитание стало делом чести и подлинной любви.

Детство прошло стремительно. И причиной тому стала не столько временная закономерность, сколько трагическая случайность. Однажды поздним вечером к ним в дом пришел сотрудник консульства. Он вошел в гостиную, где Ян на ковре собирал конструктор, подошел к нему, положил руку ему на голову. Внимательно посмотрел на него и, резко отвернувшись, вышел. В соседней комнате мать разбирала принесенные из оранжереи цветы – редкие орхидеи. Мужчина подошел к ней, выдержал символическую паузу и, глядя поверх цветов в черную гладь окна, сказал несколько слов. Ян стоял у дверей и видел, как судорожно мать сжала цветочный стебель, - видимо ее движение было чрезмерным, потому как он не выдержал и переломился. При этом ее взгляд остановился и стал безжизненным. Но это было всего лишь мгновение – через мгновение она оправилась, стряхнула с рукава цветочную пыльцу, выпрямилась и, ничего не ответив гостю, громко кликнула слуг.
К утру все вещи были собраны. Их путь лежал в Париж. Мечта матери - вернуться в родной город - была близка, как никогда. Она даже не поехала на похороны мужа, ведь Париж был так близко…

Оказавшись в Париже, Ян, неожиданно для самого себя, мгновенно влюбился в него. И хотя у него была слава романтического города, ничего этого Ян не чувствовал. Он воспринимал Париж, как город загадок, где за видимой красотой скрывались мистерии и новый смысл. Город представлялся ему полотном Леонардо да Винчи, под внешним рисунком которого обнаруживались многочисленные слои, скрывавшие тайные устремления Вольных Каменщиков. Ян чувствовал эту многозначность, пытался нащупать ее, разгадать ребусы, которые на каждом шагу задавал ему этот город.

Еще в детстве он услышал от Азара фразу, которая зацепила его: «Зримое не есть истинное, а истинное иногда более зримо, чем кажется». Именно с той поры он стал искать в происходящем скрытый смысл. Его, 10-летнего мальчугана, заинтересовала энциклопедия символов, которую он за месяц изучил с прилежностью ассистента алхимика. Затем он приступил к трудам Николя Фламеля. Попутно осилил монографии ученых, изучавших Атлантиду.
С юного возраста, когда головы его ровесников полны забавами, а не серьезными планами, Ян непрерывно что-то искал. Если бы Азар, спросил «что», мальчик не смог бы ответить, ведь он был ведом тем замечательным чувством, что мы называем интуицией. Ему было дано изначальное знание, диктуемое свыше, существенно облегчавшее его поиски. Например, приходя в магазин, он знал, к какой полке надо подойти, чтобы найти там нужную книгу. Пару раз он избежал смерти, когда не поехал с друзьями в Европу и не сел на самолет. Но лучше всего у него получалось читать в сердцах людей, может, именно поэтому за всю свою жизнь он так и не допустил до себя многочисленных претендентов на звание друга.

Приехав с матерью в Париж, Ян продолжил свои поиски. Только теперь, на новой почве, они стали еще более захватывающими. Постепенно ведомый им образ жизни стал накладывать отпечаток на его характер. В поведении проявилось бесстрастность, изредка приправляемая сдержанной иронией. Окружающими эти черты характера воспринимались как начальная стадия циничности. Но Яна меньше всего задевало их мнение.

Спустя несколько лет из особняка в предместье они с матерью переехали в городскую квартиру. Причиной тому было заметно пошатнувшееся финансовое положение семьи в результате больших трат матери в первые годы после смерти отца. Ей будто хотелось что-то наверстать, восполнить ту радость, которой она была лишена при нем. И хотя Ян не помнил, чтобы отец отказывал ей в чем-то, у него создавалось ощущение, что его уход стал для нее своеобразным освобождением.

К тому времени Ян был достаточно взрослым, чтобы понять, какие отношения связывали мать с мужчинами, часто приходившими в их дом. Его всегда удивляло то, что все они были очень разными, мать не выказывала предпочтения определенному типажу. Их объединяло одно – почти все они были состоятельными, или, по крайней мере, хотели такими казаться. Иногда у матери одновременно были два-три любовника, которые содержали ее, не являясь объектом сердечной страсти.
Новые апартаменты матери Ян знал плохо, он уже ушел из дома и жил на собственной съемной квартире. Его отец был мудрым человеком, хорошо изучившим женскую природу. В свое время он скрыл от жены один существенный факт, - кроме основного счета, который предназначался сугубо ей, он открыл второй долгосрочный счет, на котором лежали средства, предназначенные для образования сына. И с этого счета никто не мог снимать деньги, кроме самого Яна при условии, что он поступит в Сорбонну. Так хотел отец.

Когда мальчику исполнилось 14 лет, к ним в Париж прибыл семейный нотариус. Он передал Яну письмо отца, написанное за две недели до его смерти. В нем было много непонятного и загадочного, тогда Ян не все понял, но в его подсознании отложились некоторые утверждения, которые, спустя много лет, абсолютно преобразились, превратившись в код доступа к великим секретам.
Но на тот момент ему важно было узнать, какой судьбы хотел ему отец, - 14-летний подросток получил ответ на очень важный для него вопрос: как ему жить дальше? В письме он нашел ответ и поступил в Сорбонну на отделение истории искусств и археологии. Причем без малейшего труда. Школу Ян закончил немного раньше своих сверстников – в 13 лет, так что письмо отца с наставлением по поводу Сорбонны оказалось очень своевременным.
Ни учителя, ни университетские преподаватели не могли взять в толк, - откуда у этого мальчика, больше смахивающего на сироту, нежели на отпрыска богатого семейства, столь выдающиеся способности. Обычно о таких говорят: он схватывал все на лету. Но в отношении Яна складывалось ощущение, что он уже знает все то, чему его пытаются научить. Одни относили это за счет феноменальной памяти, другие просто считали его гением. Сам же даровитый ученик лишь улыбался далекой полуулыбкой, в которой таилось то ли откровенное равнодушие к происходящему вокруг, то ли излишняя умудренность.

Вне стен старейшего учебного заведения Франции Ян мало отвлекался на радости жизни, то есть, на те развлечения, что существенно скрашивают пору ученичества молодым студентам. Не ходил на вечеринки, не посещал клубы, да и девушки его интересовали мало. В квартире у него не было телевизора, хотя позже, уже после окончания Сорбонны он уступил просьбам все-таки появившейся у него дамы сердца – Жюльетт, которая изнывала без своих любимых молодежных телесериалов. Но это было намного позже.

Сейчас же его увлекали книги. Причем книги особенные, которые не лежат на полках книжных магазинов. После занятий он бродил по разведанным когда-то антикварным букинистическим лавкам, оставлял заказы их владельцам, и щедро благодарил их в случае обретения желаемого фолианта. Если бы мать или сокурсники увидели эти книги, тогда, наверное, они смогли бы чуть-чуть приблизиться к этому человеку, понять, чем он живет на самом деле. И даже в этом случае его подлинная сущность осталась бы ими непонятой. Но свою мать Ян не видел месяцами, а сокурсники были для него всего лишь временными попутчиками, скорое расставание с которыми его ничуть не беспокоило.

Несомненно, что к моменту окончания Сорбонны Ян Бжиневски представлялся окружающим многообещающим молодым человеком, которого ожидает стремительная карьера. В отношении него строились самые смелые планы, как сотрудниками различных научных ведомств, так и родителями нескольких юных дев. Также варшавские друзья отца имели на счет Яна далеко идущие планы, но…

Так иногда бывает, проказница-судьба любит сделать подсечку. В данной ситуации сам Ян был абсолютно солидарен с судьбой. Наперекор многочисленным ожиданиям в один обычный ноябрьский день, который следовал сразу за его днем рождения, он неожиданно испросил разрешения у бывшего куратора, преподавателя археологии войти в экспедицию, отправляющуюся в Египет. Профессор удивился, но дал добро, хотя сам в экспедицию отправиться не смог.

Так началась новая глава в жизни Яна Бжиневски, который, как писали первое время в парижских газетах, сгинул в песках древнего государства, не вернувшись в назначенный срок с раскопок. Просто там, на древней земле, хранящей секреты могущественных цивилизаций, началась история жизни другого человека.

Спустя 16 лет Бжиневски вернулся в Париж, но мало кто знал, что теперь у него была другая судьба и другая цель, которые беспокоили его больше, чем все мыслимые блага и привилегии мира. Почти никому из его окружения (старого и нового) не было известно, что эта история началась еще до отъезда Яна в Египет. Ведь большинство из нас так редко придает значение тому, что кажется мимолетным. Мы мало замечаем, сколь важной оказывалась и оказывается в мировой истории роль тех, кого принято именовать слугами. Для большинства это люди-тени, персонажи, исполняющие роли второго плана. Между тем, так хочется исправить в этом месте повествования возникшую помарку. И обратить внимание проницательных читателей на то место нашего рассказа, где возникла фигура воспитателя Азара, взявшего на себя почетную и славную миссию воспитания юной души.

Именно ему, гувернеру маленького Яна Бжиневски, надлежало исполнить ту самую роль второго плана, что навсегда определила судьбу нашего героя. И тогда, много-много лет тому назад его появление в доме не вызвало ни у кого вопросов и подозрений, между тем, с легкой руки отца Яна именно этому человеку надлежало выпестовать из замкнутого, но способного ребенка человека с исключительными способностями. Отец Яна мечтал лишь об одном – взрастить из сына не слугу Тайного Общества, членом коего был он сам, но истинного патриота своей страны, гордого, сильного и мудрого.
Увы, этому славному человеку так и не довелось увидеть плоды своих замыслов. К тому же, он, скорее всего, был бы огорчен, узнав о том, какое место занял его сын. Точнее, дело даже не в месте, - не клетка возвышает шахматную фигуру, а ход, который она способна сделать, - суть в том, что Ян сознательно выбрал мистификацию, как образ жизни. Он отважился на двойственное бытие, что само по себе, задача осуществимая лишь для людей могучей духовной силы.

Большинство знакомых думали, что Ян состоял на государственной службе, - а именно, специальным консультантом-советником директора Лувра. Но это была лишь верхушка айсберга. Действительно, по возвращении из Египта, он провел несколько деловых обедов с влиятельными людьми из мира искусства, результатом чего стало его назначение на эту очень влиятельную должность. Но помимо этого, его тайные устремления касались некой организации, о которой мы уже упомянули вскользь чуть выше по течению романа.

Искушенный читатель усмехнется, - очередная байка про тайных вседержителей, новый «Код да Винчи». И да, и нет. «Да» - потому что, увы, в нашем повествовании Орден «P.С.» присутствует и обуславливает некоторые поступки наших героев, а стало быть, он необходим и «нет» в том смысле, что это общество не является особо тайным, более того, оно вполне миролюбиво не в пример остальным многочисленным своим собратьям, члены его не пестуют наполеоновских планов, не стремятся к абсолютной власти над миром и, уж тем более, не вынашивают опасных для человеческого разума доктрин.

Члены Ордена «P.C», среди которых был и Азар, наставник Яна, принадлежали к числу особенных людей, чья исключительность не поддается логике. В их подземных библиотеках, имевших место по всему миру, но более всего, сконцентрированных в Европе, значились такие рукописи и фолианты, о которых даже не смеет мечтать самая безудержная человеческая фантазия. Знания, именуемые тайными, были представлены в распоряжение этих людей.
Они владели мощными духовными методиками, которым позавидовали бы Мессинг и граф Сен-Жермен. Хотя, пожалуй, последний вряд ли бы удивился данному факту. Граф, являя собой яркий пример Вечного человека, не удивился бы, узнав о том, как профессионально и точно служители этого Ордена постигли высшую космическую волю.

Ян был введен в избранный круг 19 лет от роду. И отнюдь не потому, что этого хотел его отец. За некоторое время до посвящения между Яном и Азаром состоялся недолгий, но важный разговор. Наставник приехал в Париж. Они встретились вечером, когда Ян вернулся из Сорбонны.

- Я должен с тобой поговорить,- Азар великолепно владел собой. Ни один мускул не выказал того волнения, которое он на самом деле испытывал. Однако Ян, чья сенсорная система была очень чувствительной, уловил едва заметные колебания в его голосе.
- Мне сесть? – Азар покачал головой.
- Я уверен, ты достаточно силен, чтобы принять то, что я скажу, стоя. Ян слегка наклонил голову к правому плечу, - это был один из фирменных жестов отца, доставшийся ему по наследству.
- Твой отец был очень мудрым человеком, но у него была одна неуемная слабость, с которой он не смог справиться – страсть к игре.
- Он проиграл свою душу дьяволу?
- Речь не о нем..., - Азар замолчал, отвел глаза.
- Ты хочешь сказать, что он проиграл меня?
- Эта история не так проста, как кажется. Он был сильным человеком, но его ошибка была в том, что он разуверился в Деле. В своем предназначении. И он не хотел, чтобы ты тоже имел ко всему этому отношение.
- К чему?
- Хорошо, я объясню все по порядку, - Азар смерил пару раз комнату шагами, - затем встал у окна и продолжил говорить, стоя к Яну спиной, - ты помнишь Варшаву?
- Частично.
- Дом помнишь, его убранство, оформление, краски, запахи…
- Помню гобелены, шелковые китайские обои, сады…
- Сады, - голос Азара приобрел оттенок мечтательной задумчивости, - ты помнишь, каких цветов там было больше всего?
- Кажется ирисов…
- Да, совершенно верно, ирисов. Ирис – цветок-радуга, символ богини Ириды. А саму Ириду символизирует райская птица – Огненный Павлин. Одна из его способностей – умение приобретать любой цвет вплоть до радужного. Другая способность – подчинять себе волю человека. Твой отец был членом общества «P.C.», его символом является Pavo Cristatus…
- Павлин?
- Да, он самый.
- Чем занимается это общество?
- Собирает и хранит тайные знания всех времен. Оно не стремится к власти, не участвует в политических заговорах, не возводит на Папский Престол своих людей, но деятельность «P.C.» всегда была под пристальным наблюдением его собратьев.
- И что же мой отец?
- Дело не в проигрыше. Глава Ордена – Герман Иркус - был не настолько мелочен, чтобы воспользоваться страстью твоего отца к игре. Нет, он просто взял с него обещание, что ты будешь с ними, как твой отец. Иркус видел тебя еще ребенком и почувствовал, что ты наделен особыми способностями, например, талантом распознавать истину.
- Для этого нужен талант?
- Да, мой мальчик, именно так. Мы все в плену иллюзий, очень разных, иллюзий, а ты можешь с первого взгляда определить – лжет человек или нет. Согласись, тебе всегда везло на тестовых заданиях, ты мог не знать ответ, но безошибочно угадывал правильный вариант.

Да, было именно так. Ян вспомнил это совершенно отчетливо, всякий раз, когда он оказывался перед выбором, какая-то неведомая сила вела его в правильном направлении. Они еще немного поговорили. И это был разговор двух взрослых мужчин, каждый из которых обладал абсолютным знанием, первый – в силу своего богатого жизненного опыта, второй – благодаря природной одаренности.

Так юный Ян Бжиневски стал членом варшавского отделения «»P.C.». Сказать, что он страдал от невольной оплошности отца, нет, в Ордене его встретили очень радушно. Никаких игр с клинками и символическими игрушками, и уж тем более, дело обошлось без клятв на крови. Все просто – будь с нами, храни нам верность, и отправляйся в путь. С их благословения, спустя несколько лет, Ян поехал в Египет. Потом, вернувшись, стал советником Директора Лувра, - об этом было упомянуто чуть выше.

И вот теперь он жил в Париже. За свою бурную 46-летнюю жизнь Ян увидел и познал столько, что с этим уже трудно было жить. Но он жил. Полученные знания наложили определенный отпечаток на его характер и мировосприятие. Причем, настолько характерный, что окружающим он казался очень странным человеком, то ли аскетом, то ли абсолютным мизантропом, а может, и тем и другим.
Нельзя сказать, что Ян сторонился людей. Напротив, он умел с ними общаться, тонко чувствуя грань, за которой начинается подлинность и за которую переступать не рекомендуется. Он любил прикоснуться беглым словом к обнаженному душевному ядру собеседника, чтобы потом отступить в тень, как призрак самурайского воина. Любил читать в женских душах, в большинстве своем очень похожих друг на друга. Подобное можно было бы сказать и о мужчинах, если бы не тот факт, что само разделение на половую принадлежность Ян считал абсурдностью.
«Мы все из одного котла», - это была его любимая кодовая фраза, с которой обычно начинался интересный разговор с людьми, считавшими себя опорой существующей власти. При этом в ходе разговора выяснялось, что эти мудрецы и лжецы не знали и одной десятой из того, что знал он. Зато они великолепно разбирались в политических интригах, «черном пиаре», котировках и курсах валют, ценах на нефть, стало быть, считали, что знают об этом мире достаточно, чтобы им управлять. Яна такая позиция всегда очень забавляла.
«Если бы я мог рассказать им о Шамбале - Центре Мира, о людях-призраках, живущих в подземных городах, о живой о мертвой воде, которая действительно существует…». Сколько он повидал того, что люди называют чудесами! Как часто держал в руках мистические камни, из которых сочилась влага, способная излечить людей на всю их земную жизнь. Сколько слышал тайных слов, заповедных заклинаний, во власти которых было поколебать земную ось.
Но все эти чудеса породили в нем странного рода отчужденность, внешне это проявлялось как абсолютное спокойствие, свойственное йогам высшего уровня. Мимолетные девушки и женщины считали его циником, он не возражал, лишь улыбался. И не удерживал, не обещал, не клялся в любви. Его возлюбленные не могли понять, что происходит в душе этого человека, но, увы, дальше желаний не шло.
Была ли у него любовь, перекроившая его сознание, желал ли он когда-нибудь женщину до боли в висках, мучительно и одержимо. Этого не знал никто, а он на все расспросы знакомых и коллег лишь улыбался. Улыбка была его щитом, броней, за которой он не просто прятался, но жил. Те, кто его хорошо знали, давно изучили все смыслы этой, казалось бы, благожелательной мимической гримасы. С ее помощью Ян умел выражать гнев, радость, презрение, печаль. Люди посторонние поражались этой способности, воспринимая ее как особенность сугубо европейского характера.
Остальные таланты Бжиневски были запрятаны в нем настолько глубоко, что о них догадывались лишь те, с кем он делился своими мистическими находками – то есть, члены «ПиКей».
В остальном же Ян Бжиневски был самым обыкновенным мужчиной, если не считать того, что вот уже около двадцати лет он фактически страдал бессонницей, а если и засыпал, то на три-четыре часа. Однажды своему единственному близкому другу - Рене де Карту он признался, когда они летели в самолете на высоте 10 тысяч метров над уровнем моря: «С тех пор как умер мой отец, я перестал видеть сны…».

И вот теперь Бжиневски вернулся из Египта. Внешне таким же, как раньше, но в душе его наступил покой иного свойства. Если раньше он знал, что не все тщетно, что многое покоряется воле человека и его вихреобразным мыслям, - он действительно верил, что Александр Македонский, Наполеон, Петр I смогли добиться успеха исключительно благодаря собственной воле и таланту – то теперь эта вера умерла.
«Мы были составной частью этого мира, причем не самой главной, Азар, мы слабы необыкновенно, наши мыслеформы могут менять только нашу собственную жизнь, но на судьбе истинного мира это не отражается». Тогда Азар Лайош ответил: «Каждый понимает Белую Книгу по-своему, ты понял ее как трактат о безволии человека, но это не так».

После Азар пытался убедить Яна, что каждый замысел, а тем более поступок, отражается Там. Ян лишь качал головой и обреченно улыбался. «Зачем тогда Бог создал наш явный мир, не Землю, а именно измерение – мир формальных вещей и физических форм? Мир, в котором можно верить лишь тому, что пробуешь на вкус или осязаешь. Мир, где человек собирает конструктор своей судьбы, зная, что в финале его ожидает крах». Настала очередь Азара улыбаться. «В глубине души ты веришь в Его замысел, кому, как тебе, не знать истинное положение дел?».

И действительно, кому, как не Яну пристало надеяться и верить в тот акт творения, доказательством которого было все человечество. «Бог создал ромашку именно такой – желтая сердцевина и белые лепестки – солнце в молоке – и ромашка не ропщет, она живет и радуется каждому дню. Так почему же человек не может жить с благодарностью в сердце просто за то, что он живет. Ромашка роняет лепестки, вгрызаясь корнями в землю, чтобы следующим летом сотни ее собратьев увидели мир. Так же и человек, не теряя души, уходит в Высший мир, чтобы увидеть, как его продолжение встретит завтрашний день».
Азар Лайош был прав. Бог создал человека необыкновенно сильным, прежде всего для того, чтобы завтрашний день был иным. «В этом мире каждый день что-то меняется и так должно быть» - с этой мыслью наставника Ян был согласен.
«Если ты воспринимаешь написанное в Белой Книге, как приговор этому миру, - это твое право, но помни, что даже такой мыслью ты участвуешь в его убийстве».
Лайош цитировал слова самого Яна, сказанные сразу после поездки – «Меня мучает вопрос: достоин ли этот мир продолжения?». Если бы Ян мог знать, что эта фраза всколыхнула весь Высший мир, а именно - весь Интерриум… Если бы он мог знать, что как только эти слова прозвучали, его Комендант – Фредерик Лабард собрал свою верную команду и переадресовал этот вопрос им: «Мальчики, дорогие мои интерны, наш земной брат усомнился в смысле земного мира, а что скажете вы?».
Интерны посмотрели друг на друга, - а что говорит начальство – Лабард ответил: Начальство интересуется нашим мнением. «Как приятно!», ответили интерны. Поразмыслив, они обратились к Коменданту. «Мы думаем, что у этой истории должно быть продолжение». «Ну и чудесно, я так и передам выше».

Когда пришло время океана, Лабард встретился со своим любимцем – интерном Босхом. Они ушли в поля, и завели любопытный разговор. О нем - чуть позже.

Ян Бжиневски ничего не знал о небольшом консилиуме в Интерриуме. Поэтому, стал еще проще относиться ко всему происходящему. Всем своим многочисленным знакомым и коллегам он объявил о небольшом отпуске. Встреча в консульстве была его последним выходом в свет…
Лунные зайчики разукрасили ночной Париж. Ян Бжиневски стоял и смотрел на звезды. Струйка древнего космического холода потекла меж лопаток. Он передернул плечами. Слова из Белой Книги всплыли в памяти отчетливым эстампом: «Если ты хочешь постичь истину, найди высшую точку…». Именно к этой высшей точке он теперь и стремился… «Мы скоро все умрем, сказка подходит к концу. Эксперимент с солнцем в молоке не удался», - слова, сказанные Яном Рене под сводами старинного особняка, в самом центре одного из красивейших городов земли прозвучали пафосно и странно. Рене внимательно посмотрел на друга. «Ты не болен?». «Я устал, хочу уехать».
Мужчина в костюме цвета топленого молока вышел из консульства, сел в машину и поехал прочь из города. Лунные зайчики растеряно смотрели ему вслед. Изящные лавочки с гнутыми ножками жались к фонарям. Аллея Елисейских полей была одинокой, как никогда. Продрогший Собор Парижской Богоматери в предрассветных сумерках выглядел особенно сиротливо. «Он больше в нас не верит», - зашелестели невидимые голоса. Может быть, души зодчих, запечатленные в седом камне, соскучились по свободе, или набережные Сены почувствовали разрушительную силу воды, но в тот момент, когда то, что казалось неживым, вздрогнуло, единый молитвенный взгляд, мольба о спасении рванулась в небо, прорезала ледяной мрак Космоса, и выше, выше в невидимые, но существующие миры, туда, в убежище душ, где так покойно и светло. И словно в ответ на молитву Парижа в странном мире, что люди именуют чистилищем, у самой кромки радужного океана зазвенел колокольчик… «Я люблю вас…»




















ЧАСТЬ ВТОРАЯ
Начало Пути
Предисловие

- Если бы мы могли переформатировать свою судьбу, извлечь из цельного полотна отдельные фрагменты и заменить их более позитивными и полезными. Но самое интересное в том, что иногда вредные фрагменты ценнее положительных. Вы согласны со мной, Босх?
Комендант Интерриума Фредерик Лабард был в замечательном расположении духа. Вполне возможно, этому способствовала дивная погода, - ненавязчивое солнце, легкий ветерок, перед которым стелилась хризолитовая трава, и изгибались стройные люпины, усыпавшие поле от края до края.
Не дождавшись ответа, Лабард продолжил.
- Какая гармония, какой покой, что вы чувствуете, Босх?
- Хочется бежать от этого покоя, - интерн Босх представлял из себя типичного интроверта с вертикальными морщинами-сердитками на переносице. Его внешность вряд ли побудила бы к творчеству художников, любящих себя, а вот тому, кто готов размышлять, угадывать, докапываться до сердечного ядра, было бы безусловно интересно написать этот необычный портрет, - ясный высокий лоб, рельефный с горбинкой нос, ассиметричное лицо, с внимательными прищуренными глазами. В облике Босха чувствовалось созидательное одиночество, вдумчивость, погружение в сферы чувствительные и загадочные. Человек непытливый счел бы его равнодушным, на самом же деле его взгляд обозначал того, кто ценой кропотливого труда научился быть равномерно спокойным в любой ситуации. Босх не был склонен к эмоциям, скорее он напоминал ученого на отдыхе, который пытается отвлечься от своих серьезных проектов, но у него это плохо получается.


- Почему же, Босх, вас так мучает этот покой?
- Дело не в покое, Лабард, дело в том, зачем мы здесь.
- Вас это беспокоит, а зря. Я расскажу вам историю…
- Может, обойдемся без историй?
- Без историй, дорогой мой Босх, никак нельзя, простая человеческая история – суть Его романа. Без нее не будет действия, сюжета, характеров. Но свою историю я расскажу вам как-нибудь в другой раз.
- Хорошо, что я должен сделать?
- Cherсhe la fame, - как говорят французы. Ищите женщину. Вы должны найти женщину по имени Божена. Стартовые факты я дам вам позже. Найти ее будет не так трудно…
- Догадываюсь…
- Труднее будет познакомить ее с нужным человеком, придав их встрече оттенок счастливой случайности. Не мне вам объяснять Босх, как это делается.
- А дальше?
- Дальше – это не наша с вами епархия.
- Как всегда, - в голосе Босха послышалась горечь.
- Не печальтесь, Босх, когда-нибудь придет и наш черед быть обласканными солнцем. Вы устали?
- Можно и так сказать.
- Вам наскучил ваш дом?

Босх не ответил на вопрос. Казалось, он вообще потерял нить разговора. Развернувшись в противоположную от Лабарда сторону, он смотрел вдаль, где тонкая ниточка горизонта сливалась с безмятежной лазурью.
- Я часто прихожу сюда, - почти вполголоса произнес Босх, - и не могу понять, почему эта красота и этот покой так волнуют меня, почему здесь так тоскливо.
- Интерриум – чудесное место, здесь можно обновить душу, почти не прилагая к этому усилий.
- Звучит как рекламный слоган.
Лабард улыбнулся.
- Сколько мы с вами знакомы, Босх?
- Вечность.
- Да, вечность. Из ваших уст это звучит правдиво. Вечность – это то, что недоступно человеческому пониманию, и при этом на самом деле она не так страшна, как о ней принято думать.
- Лабард, если уж мы об этом заговорили, как насчет нашего договора?
- Вы хотите уйти?
- Я хочу жить.
- Так придумайте свою жизнь, какой вы ее придумаете, такой она и будет.
- Это слишком легко.
- Именно поэтому люди не в состоянии осуществить это.
- Так давайте расскажем всем об этом.
- Вы это сделаете, когда вернетесь. А пока…

Лабард, словно фокусник, совершил пас рукой и через мгновение в ней появился темно-коричневый блокнот, который он протянул Босху.
- Великовато для инструкции…
- Это не инструкции. Это то, что поможет вам лучше понять Божену.
- Ее дневник?
- Не совсем. Книга, которую она пишет несколько лет.
- Я должен выучить ее наизусть?
- Нет, просто прочитать. Поверь, она вам пригодится.
- Верю. Может, расскажете, что должно быть на выходе?
- Вы хотите знать о результате?
- Хотя бы о промежуточном.
- Это сложный вопрос.
- Но не для вас.
- Для нас всех.
- Когда это история закончится, вы получите ответы на все вопросы.
- Самое главное, дойти до конца этой истории.
- Вы сможете, Босх. Не первый день на службе.
- Да, - впервые за весь разговор Босх улыбнулся.
- Вам пора.

Лабард провел рукой по высокой траве. Солнце стояло в зените, заливая жаром все поле. Стройные сиреневые цветы на высоких гибких стеблях, волнообразно колыхал ветер. Небо было прозрачно голубым, ни облачка, ни тени. И где-то вдали слышался шум прибоя. Океан – могучий и мудрый, накатывал волны на невидимый берег. А здесь, где стояли Босх и Лабард, было поле. Всякому, кто оказался бы в его сердцевине, показалось бы, что тепло земли проникает под кожу, сиреневый цвет, смиренно и нежно, окутывает сознание. Ветер, солнце и сиреневое марево, пропитав все пространство, обещали воистину райскую жизнь.

Чуть позже, когда необходимые паузы в разговоре довершили сказанное, Босх едва заметным поклоном обозначил конец беседы и, зажав подмышкой темно-коричневый блокнот, стал медленно удаляться. Лабард же напротив, немного постоял, посмотрел ему вслед и лишь когда силуэт Босха стал едва различим на сиреневом горизонте, повернулся и зашагал навстречу мудрому океану, что угадывался за пределами цветущего полотна.

По пыльной дороге меж полей, выложенной бетонными плитами, шел человек. Вышеупомянутый Босх. Ни печальный, ни веселый, ни счастливый, ни грустный. Читатель спросит в недоумении: кто же он? Детектив, искатель истины, ученый, подручный могущественного человека.
Дорогой читатель, даже если сейчас я отвечу на ваш вопрос, все равно, это не объяснит ровным счетом ничего. Наоборот, запутает ваши мысли и предположения в беспорядочный клубок ниток, распутать который будет под силу лишь искусной мастерице-швее. Но таковой персонаж в нашей книге не предполагается, посему, дорогой читатель, будьте терпеливы, ведь в хорошем сюжете нет ничего лучше, - как сказал бы Владимир Владимирович Набоков, - загадочнейшей загадки. Поэтому, оставим все как есть, и пусть боги дорог будут к нам благосклонны.

….Миллиарды лет мы живем на земле, а люди о нас не знают. Мы помним свинцовые рассветы в пору Великой Пустоты, когда небо и земля не были разделены, и дух Одиночества парил в пространстве. Затем Он смилостивился, и меж небесным и земным пространством пролегла грань.
Отныне каждый новый день нес в себе Рождение. То было чудесное время. В черной земле происходили дивные процессы. Крохотное зернышко наполнялось соками чернозема. И когда оно свыкалось с пожизненно тяжелым мраком, вершилось Начало. Сквозь его размягчившуюся скорлупу пробивалось нечто атласно непрочное, гибкий зеленый росток тянулся сквозь подземные слои. И все встречало его. Радовалось ему. И ликовало…Так родилась Трава…
Мы помним шелест Первой травы. Мир еще был пуст, а она уже шепталась о грядущем великом Творении Божьем.
Водные глубины, глядя на это чудо, улыбались. Им была неведома зависть, потому они просто сказали: «Мы тоже так можем…» И на дне Единого Океана забурлил водоворот. Поднялся столп света из водоворота прямо в небо. Мириады призрачных существ окружили этот столп хороводом. И канули в нем. И упали на самое Дно, до которого никому не дотянуться, которое никому не постичь и не узнать. Кроме Него. Заполоскались береговые волны и вынесли на поверхность всякую водную живность, предъявив ее Создателю. Так зародилась жизнь Морская.
Мы внимали опасливо восхищенному колыханию Первой Воды, замирающей перед Его величием. И лишь изредка из морской глубины нарождался рокочущий вал. И нес к пустынным берегам свое грозное: «Он не посмеет…».
Но печальны были созданные вскоре птицы, животные, дельфины. Травы, горы и пески коротали бесконечные дни в неприглядной тоске. Точеные пальмы обращали свой взор в недосягаемые небесные дали. Все они томились одной тревогой. Одна тоска глодала их. «Неужели он не решится, неужели не сделает ЭТОГО?». Время копилось в своей бесконечности. И не было смысла у всего живого, не было итоговой совершенности, венчающей Великое дело Всевышнего.
И тогда сиротливый мир обратился к Нему через нас. Его просьба была странной, но ее истоки нам были понятны. Не было никого, кроме нас, кто бы мог спросить Его о самом главном. И мы спросили. И просили, много дней и ночей, мы заполняли своим желанием небесный свод. И настал день, когда он ответил. «Завтра…»
Это был великий день. Багровый восход всполохами окрасил небо. Зарево накрыло все земное пространство и на мгновение нам показалось, что ОН решил все исправить. Но это было лишь мгновение. Мгновение сомнения. Земля и небо полыхали целый день, на изумрудную траву пали небесные факелы и стала она пепельной. Массивные скалы были побеждены огненными лазерами, упавшими на них из мрака Космоса. Так продолжалось до вечера. Пока в одной из долин не узрело все живое странную сферу гигантских размеров. Она была прозрачна, с одной стороны, но не давала возможности увидеть свое содержимое, с другой. И раздался голос: Вы так ждали его, так создайте его сами… И все живое бросило семя от себя в эту сферу. И поглотила она зерна травы, капли Океана, осколки гранита и горных пород. И воздух влил свои молекулы, и каждое живое существо в истинном восторге подарило кусочек себя будущему Творению. Так родилась Первая Радость.
«Что же дальше?», - спросили мы. «Теперь дело за вами, ангелы тоски. Вы должны вдохнуть в него Душу». «Но почему мы?». Потому что Человек – смертен, и это будет его главной Печалью». Так родилась Первая Печаль.
«Но почему ты не дашь ему бессмертие?». «В этом нет смысла», - ответил он. Ибо бессмертие это и есть Конец, а Конец – это Начало. Бессмертия не существует, потому что нет смерти и жизни вечной. Нет Начала и нет Конца. «А как же Свет и Тьма», - спросили мы. «Нет Света и нет Тьмы, есть лишь Единое Ничто, в котором всего довольно…».
Снова наступил вечер. Сфера была все также мутна и неясна в своем содержимом. Все живое трепетало, ожидание утомляло. Пришла ночь и противопоставила надеждам сомнения. «Он так и не решился…» - шелестели травы. Горы стонали в иступленном разочаровании, лишь одни дельфины щебетали у гулких берегов песню надежды. «ОН родится, он родится…» И все замерло в ожидании завтрашнего дня. Все ожидали рассвета.
Но он побеспокоил нас, и сказал: «Я создал Сады Смерти, дивные сады, райские. Сады печалей и тоски, сомнений и страхов. Но стоит пройти их до конца, как бессмертная душа заявляет о себе. Я велю: отныне эти Сады – ваши. Все рождающиеся и умирающие люди будут проходить через них. И вы в этих садах будете хозяевами. Я создал Человека и вы будете испытывать его, вы - ангелы печали, хранители людей – интерны.
«За что ты так не любишь дитя свое?», - удивились мы. Без Тоски и страдания нет Откровения, без Света нет Тьмы и наоборот. В этих страданиях душа Человека будет стремиться к Свету, ибо скажу, как есть: Дом его не Земля во всей своей тленности, но небесный Храм, которому нет Конца и Края, в котором нет Света и Тьмы, но есть простор, и его будет довольно будет всем. И всякое существо человеческое, рожденное в физическом мире, будет тосковать по своему Дому. Только не всякий может вернуться в него. В Садах Смерти вы будете испытывать тех, кто сомневается…».
«Но разве нельзя создать идеальный мир и идеального человека?, - спросили мы снова.
«Человек еще не сделал свой первый вдох, а Я уже предвижу Одиночество, Разрушение и Страх. Я вижу слабость человека и беды его от этой слабости. Не в вере он найдет себя, а утешится в опасных дарах Тьмы. Я вижу смерть детей моих, ибо наступит день, когда они станут Зверьми…» И Он заплакал.
Мы увидели Его скорбь. И поняли, что он сомневается. Он ушел в созданные Им же Сады Смерти и пребывал там 33 дня и 33 ночи. Тогда Земля и Небо слились в непроходимом мраке. Все живое замерло, все сущее и дышащее впало в кому. Сумерки пришли на смену Дня и Ночи. ОН БЫЛ В СОМНЕНИИ. А наша печаль все росла и росла. И все темней и темней становилось в Садах Смерти. Мы расскажем о них потом, когда придет время. И когда сомнения почти победили надежды, снова народился День. Он вышел из Сада, и мы воспряли духом. На исходе тридцать третьего дня, когда мягкий закат окутал изумрудную долину, ветра принесли странную весть. На самом краешке земли, где горячая пустыня отпугивала все живое, что-то непонятное сделало первый вдох. И все, кто могли, устремились на край Земли. И увидели: в центре необъятной пустыни, годной лишь для иступленных молитв, стоял Паво-Кристатус. Огненный, радужно счастливый. Он полыхал всеми красками Великого Огня. Его жар не обжигал, но заставлял трепетать. Увидев все пришедших, ощутив наше беспокойство, он сказал, роняя одно из своих перьев: «Пусть будет так». Он взмахнул своим хвостом-опахалом и мы увидели сферу. Ту, самую, которая явилась нам тридцать три дня тому назад. Она была все также мутна, но через мгновение эта мутность сменилась на радужную игру цветов. Мгновение. Никто ничего не понял. Сияние накрыло всю пустыню от края до края. Все пришедшие и присутствующие оказались застигнуты этим сиянием. Мгновение прошло. Свет погас. В центре пустыни, на раскаленном песке лежало двое детей: Мальчик и Девочка. Из плоти и крови.
Взглянув в их глаза, мы поняли - вся Радость и Скорбь мира отныне будут заключены в каждой человеческой оболочке. Каждая человеческая душа будет страдать на этой Земле до тех пор, пока не вернется Домой…







Босх. Петербург. Весна.
Босх прибыл в русский Санкт-Петербург рано утром. Почти весь город спал. Редкие прохожие в полусонном состоянии текли по улицам, пересекали проспекты, ныряли в улочки, исчезали в метро и появлялись из него вновь. Босху вспомнились слова Лабарда: «Весна - волшебное время года. Из земли к солнцу рвется жизнь, биение Начала чувствуется во всем, да и сами люди прорастают радостью. Опасайся, весны, Босх, ибо она, как любовь, таит в себе дурман».
И, правда. Весна – удивительное время. Ее ценность осознается с годами и кажется неоспоримой. Она таит в себе особое волшебство, далекое от иллюзий человеческого мира – рождение. Нужно уметь почувствовать ее силу, ее власть над каждым человеческим существом, ведь новая жизнь прорастает не только из земли и на ветках деревьев, но и внутри самого человека. Его тело и душа расцветают, и из глубины его древней памяти поднимается воспоминание о первой Весне Вселенной.

Перед тем как непосредственно отправиться на поиски объекта, Босх решил немного побродить по городу. Город странным образом привлекал его и отталкивал его. Была в его ауре какая-то мучительная контрастность. В центре он почувствовал необыкновенное тепло, исходящее от энергетических сгустков, скопившихся в старинных зданиях, - а было их предостаточно, - дворцы и особняки выделялись сразу. Какие непростые и талантливые люди клали камень, работали над внутренним убранством. «Этот город возводили чужеземцы» - подумал Босх. И оказался прав.

Его поразило благородство этого града, высокородие особого свойства, степенная аристократичность и детская непосредственность, дремлющая на дне каналов. Через несколько минут Босх ступил на «главную авеню» - Невский проспект. Здесь царил хаос: очень разные эгрегоры врезались друг в друга, отряхивались и недовольно разлетались по сторонам. Эгрегоры современности и минувших эпох, волнение человеческих душ, беспокойство жителей местных и вальяжность туристов. Сколько душевных порывов, отчаяния, шепотов, велений. А какая балаганность, пестрота, непосредственность, но все эти бесконтрольные проявления были подчинены одному духу, властному и безжалостному, создавшему этот город силой своей души задолго до того, как он материализовался в камне и граните. Этот дух видел будущий город еще тогда, когда вместо величественного архитектурного ансамбля здесь чавкали болота и пахло плесенью.

С широкого проспекта Босх свернул на узенькие кривые улочки, попутно заглядывая в дворы-колодцы. Его встречали сонмы разных запахов: кофе и специй, поджаренного хлебца и подгорелых каш. И чем глубже Босх проникал в этот обособленный мир, тем все больше овладевала им странная, неведомая доселе нежность. Древнее воспоминание, чувство дежавю поднималось со дна его памяти - ему казалось, что много лет тому назад он сам болел этой непонятной печалью, он сам был маленьким фрагментом этого единого узора. Перед ним открывался удивительный мир простого, бесхитростного человеческого бытия, внутренней, глубоко запрятанной личной жизни. В простых элементарных действиях он, неожиданно для себя, находил особый смысл: мальчик отбивает мяч ногой, шустро ведет его по двору, защищая от посягательства двух дружков и, наконец, с криком восторга загоняет его в самодельные ворота – старую детскую ванночку. Женщина, еще красивая, еще молодая выбивает тяжелый палас; мужчина идет с мусорным ведром; старики на скамейке играют в домино…
Окна, широко распахнутые навстречу весне, из которых несутся разные по тембру, интонации и громкости голоса, а вместе с ними – музыка, шум телевизоров, могли бы, быть может, разбудить в самом непроницаемом существе воспоминания.

Выйдя на проспект, Босх, лицом к лицу столкнулся с равнодушной монолитной толпой. И вдруг в этой безликой массе ему совершенно отчетливо высветилось лицо той, единственной, из-за которой он и прибыл сюда в этот грустный город. Она шла по проспекту, другая, не такая, как все, будто не принадлежащая этому городу и этой жизни. В ее глазах Босх прочитал тоску, которая свойственна лишь людям. Тоску без надежды, без завтрашнего дня. В какой-то момент потерял ее из вида, но потом она опять возникла и снова исчезла.
Он должен был увидеть ее. Женщину по имени Божена. Чтобы свести ее с мужчиной по имени Рене. Ничего сложного. Но что-то глубокое, древнее – то ли воспоминание, то ли беспокойство терзало его вечную душу. Если бы он мог ей просто все рассказать. Просто подойти и, взглянув в ее серо-зеленые глаза, все рассказать. О своем задании, о ее ближайшей судьбе. При этом он обязательно взял бы ее за руку и почувствовал ее страх, любопытство, надежду. Интерны этим и отличались от ангелов – умением чувствовать, переживать. От небесных жителей у них было лишь одно свойство – бессмертие, возможность проникать в мир физический и возвращаться в Интерриум. Может поэтому они так часто переживали чувства, сходные с человеческими. Было странно осознавать, что люди даже не догадывались о существовании тех, кто был с ними с первого дня их жизни. Босх часто думал об этом, о своей роли блюстителя людских судеб. «Интересно, всю черную работу делаем мы, а чем занимаются эти аристократы?», - лукаво вопрошал его друг Штольц, имея в виду ангельские сущности. «Они дарят людям души, - отзывался Босх, - их работа бесценней».
Прежде чем отправиться к Божене, Босх решил найти пристанище для себя. Еще немного побродив по городу, он остановил свой выбор на старинном полуразрушенном особняке, неподалеку от Иоанновского монастыря. Здесь, у воды, он чувствовал себя привольнее, и хотя воздух был пропитан затхлостью запущенной реки, со дна которой поднимался запах гнили и забвения, Босх ощущал в этом невольном покое состояние отдаленно напоминавшее ему Интерриум.
Особняк был воплощением старины и добротного мастерства. Кирпичная кладка была крепка, только с фасадной части обрушились элементы украшений и барельефов, да сводчатые окна без стекол казались Босху порталами в его родной мир. Как странно, наверное, бессмертному существу оказаться лицом к лицу с тленом и сиюминутностью. «Люди мечтают о бессмертии, но живут одним днем», - эта мысль возникла у него в голове сразу, как только он оказался на Земле. Люди ищут эликсир бессмертия и философский камень, создают машины времени и адронные коллайдеры, но абсолютно ничего не знают о своей изначальной чудесной природе, заложенной в них Господом. Они создают оружие различного калибра, не понимая, что всего на свете можно добиться иным, более мирным способом. Они предпочитают силу улыбке, ядерные кнопки – власти мысли. «Ну что ж, этот мир не совершенен, и именно поэтому я здесь», - эта мысль немного примирила Босха с чувством одиночества, возникшим поначалу.

Побродив по городу, Босх направился в гости к Божене. Вскоре он уже был у ее дома. Пепельного цвета «сталинка», одни окна которой выходили на проспект, другие «упирались» с глухую стену оборонного завода. Просторный, но унылый двор, десять парадных, закодированные двери, несколько молодых кленов, покосившиеся гаражи. «Дивная картина, вдохновляющая» - подумал Босх. А вот и ее окна. Пятый этаж. Полумрак. Света нет. В окне рядом зажегся свет. Темноволосая девушка возникла у окна, появившись откуда-то из глубины, открыла дверцу шкафа, что-то достала. И снова исчезла. Босх решил подождать.

Прошло время. Дверь парадной плавно открылась. Темноволосая девушка вышла гулять с собакой. Босх вздрогнул. Ее нельзя было назвать красивой, - среднего роста, с мальчиковой фигурой. Волосы цвета шоколада, бледная с веснушками кожа. Упрямые виски, обнаженный затылок, острокрылые плечи.
Чем дольше он за ней наблюдал, тем отчетливей становилось древнее воспоминание: большая поляна, вдалеке – маленький рубленый домик, из которого выходит молодая женщина, рядом с ней идет мужчина, они поднимаются на небольшую горку и долго стоят так, взявшись за руки. Они почти не смотрят друг на друга, но их единство – самое сильное и неопровержимое.
Божена. Славное имя. Он помнил ее другой. В каком веке это было? Кажется в ХIХ. Да, точно, это был бал, сияющий, богатый, - дамы с глубокими декольте, тонкими веерами в руках, мужчины - в военном и штатском, подтянутые, молодцеватые, с блестящими голодными глазами. А вот и она, - бледно-голубое платье, овальный вырез на груди, гораздо более скромный, чем у других, подчеркивает красивую длинную шею. Вместо дорогих украшений – скромная нитка жемчуга. К ней подходит кто-то, он заслоняет ее от Босха, этот «кто-то» ей что-то говорит, но ее взгляд устремлен совсем в другую сторону. Она смотрит на мужчину в противоположном конце залы. Босх силится его разглядеть, но уже начинается танец, и скользящие по паркету пары не позволяют глазам зафиксировать желаемое. Мужчина переходит от колонны к колонне, кажется и он ищет кого-то взглядом. Босх пытается приблизиться к нему, но у него не получается, тогда он находит взглядом девушку, и видит, - ее глаза полны радости и блеска. Он - ее мечта, бессонница и счастье. «Только бы увидеть его, увидеть…», - шепчет Босх, но его стремление тщетно, картинка исчезает также мгновенно, как и появилась.

Мучительно-светлое чувство, новое, неведомое овладело им. «Что это, откуда?». Может осколок одного из воплощений, прожитых им, может вообще чужое воспоминание. Если бы знать, если бы знать. Босх возвращается мыслями в город с немецким названием, в пустынный двор, усаженный долговязыми кленами-подростками. Божена ушла. «Ее зовут Божена. В разных воплощениях она, чаще всего, была женщиной, и всегда в каждом ее воплощении был этот человек. И он не тот, с кем она должна связать свою судьбу в этот раз. «Я должен увидеть его..., - прошептал Босх, - я должен.

Пути бывают разными: звездными, лунными, победоносными, пораженческими, небесными, земными, просветленными, мучительными. Босх не знал, каким именно был его путь. Но он знал одно, опыт прошлых жизней, интуиция приведут его туда, куда нужно. И для этого он должен увидеть этого человека. Человека, с которым Божена была всегда. Что-то подсказывало ему, что его задание несколько ошибочно, мужчина, с которым он должен был познакомить Божену, не принадлежал ей, и ее сердце не принадлежало ему. Но воспоминания бывают разного уровня, и к самым древним у Босха не всегда был доступ.

Для этого Босх решил вернуться в дом у монастыря. Самое время полистать недописанную книгу Божены… Во всей этой тревожной истории было нечто, что успокаивало Босха. Некоторые фрагменты этой истории он может изменить, нет, не переписать уже произошедшее, - хотя и это возможно, но зачем?, - а именно изменить грядущее. С определенной точки событийного полотна изменить траекторию временных молекул. Придать происходящему изящный поворот, сообщить ему траекторию несколько иную, нежели было запланировано ранее.
Итак, Босх извлек темно-коричневую книжицу. Открыл в середине, - у него была странная привычка, если доводилось что-то листать, - постигать материал с сердцевины, а не с начала. И вот сразу - удивительные строки, почти покаянные…

(Из книги Божены Иртен. «Дети пепла»)

Иногда я сожалею о случившемся. Хотя это неблагодарное занятие. Занятие для первоклашек. Для тех, кто еще первый раз живет. А я уже почти взрослая, все-таки моя попытка шестнадцатая. Я говорю себе: мне тридцать, у меня нет детей, мужа, друзей. Зато я у меня есть мама, моя собака и книги. Что еще надо для спокойной, мирной жизни. Недавно один мой друг сказал: «я смотрю на тебя, и мне кажется, что ты уже на пенсии…». Метко сказано. Да, я на пенсии. Вот только работать приходится. И все мои занятия, в большинстве своем – от вынужденности. Все, что я люблю, заключено во мне. Извне нет ничего. Я оглядываюсь вокруг – нельзя сказать, что мне совсем невмоготу, но теория о категориях счастья постепенно отмирает, все ее пункты сводятся к одному единственному, - один вид счастья возможен в условиях современной ситуации – счастье самоличное. Художник раскрашивает свой холст охрой, значит, отныне солнце живет в его собственном мире, это его персональное солнце, а что там, за окном, его не сильно колышет. Также и я, культивирую счастье в себе и ни с кем не хочу им делить. Ну, разве что только, моим близким перепадает. Друзей у меня нет. Да и за чем мне друзья, которые в любой момент могут стать врагами. Ведь нет ничего страшнее вчерашних друзей, которые знают о тебе все, которые знают тебя изнутри, а потом занимают линию обороны, воздвигают баррикады, обвиняют тебя в своих бедах и смотрят на тебя холодными от бешенства глазами. Это страшнее всего.
Мое счастье – портативное. Для его реализации надо очень мало, а это в наше время немаловажно. Чем меньше тебе нужно для удовлетворения, тем счастливее ты себя чувствуешь. Мне нужен покой, мама, любимые книги, хорошо законопаченные окна (зимой), свежий ветер и должный уровень тепла (летом). В любое время года мне необходимо отсутствие дождей. Давайте сошлем дожди на 101-ый километр. Пусть едут туда и бродят там, как бомжи, сколько их душе угодно. Здесь, господа, вы нам не нужны. Сколько можно чавкать, небо чавкает, асфальт чавкает, в душе все чавкает, жизнь стекает по зонтичному куполу тебе за шиворот, я предпочитаю, что жизнь была тверже и суше. Так спокойнее и удобнее. Мы ведь все эгоисты и я – тоже. Я хочу, чтобы мне было комфортно. И господин Х. тоже хотел, чтобы ЕМУ было комфортно, потому и отсуживал у тех, кто слабее, их собственность, скупал у более бедных их угодья, дома и фабрики, а тех, кто был не согласен отдать все за бесценок, просто убивал. В душе он замечательный человек, говорят, никогда не бил своих женщин, он просто хотел, чтобы ему было хорошо. Поэтому грабил и убивал. Правда, теперь сидит. Надеюсь, надолго. Было бы хорошо, если бы он там навсегда остался, но он выйдет и теперь уже, наверное, скоро. И опять захочет, чтобы ему было хорошо. Кому-то от этого станет плохо, но это неважно. Для него неважно.
А что я? Я – человечек маленький. Я – Акакий Акакиевич ХХI века. Только в юбке. В смысле, имеется в виду, что я женского пола. Юбок не ношу, мне комфортнее в брюках. Так что я – Акакия Акакиевна. Именно так. Вот только шинель мне не нужна. Мне нужна теплая уютная кухня. Кому-то нужен целый мир, а мне всего лишь кухня. Да, и еще забыла компьютер. Желательно подключенный к интернету. Безлимитка, чтобы можно было до одури, каждый день, до 4 утра в Контакте – со знакомыми, незнакомыми и не очень знакомыми. С совсем незнакомыми гораздо проще. Они тебя не знают, ты их не знаешь, говоришь – что хочешь. Когда хочешь – расходишься. Никто – никому – ничего не должен. Вот она новое лицо счастья. ХХI век, здравствуйте, безымянные солдаты невидимого фронта. Весь мир сидит за компьютерами и ошалело бацает по клавишам. Никто – никого не видит. Картинка на сайте – блеф. Смотришь, на фото – красивый испанский мачо – «прототип» - прыщавый пацан из Коломяг. Супер. Вот он, драйф – жизнь инкогнито. Сплошная угадайка. Забавная игра для психиатров – кто скрывается под «фэйсом»…

Босх закрыл блокнот. Чтобы открыть его снова, нужно было вернуться к исходной точке. То, что ему открылось, на земном языке назвалось СХУ (синдромом хронической усталости), на его – патологией души. «Занятно они здесь живут, однако», - подумалось интерну. Странная смесь цинизма, усталости и эгоизма. Ядерная смесь. Когда-то люди задавались вопросами о смысле жизни, цели своего пребывания на Земле, иначе говоря, думали о своем предназначении, открывали планеты, строили города, летали в Космос. Теперь же… Хотя, вполне возможно, что далеко не все в этом физическом мире живут по схеме, описанной Боженой. Вполне возможно, что есть те, кто, как и их предки, задумывается о смысле жизни, дошифровывает геном человека и ищет эликсир бессмертия. «Создали же они адронный коллайдер», - подумал Босх, - вот только они не в курсе, чем закончится эта авантюра». «Ладно, пойдем с начала этой истории». Босх перелистал страницы. Вот и название. «Дети пепла». Пока Босх читает, скажем пару слов о Божене, как бы со стороны. О себе она еще расскажет предостаточно.
















Божена. Обещание счастья

Наша героиня, Божена Иртен, была счастливицей. Ей везло с самого начала. С того момента, как акушерка чуть не уронила ее. Ведь могла же уронить, значит повезло. Потом, чуть позже, когда еще в роддоме ее заразили какой-то непонятной инфекцией, от которой она сначала посинела, потом покраснела, потом и вовсе пульс упал до 40. Врач покачал головой: не судьба, значит. Матери ничего не сказали. Она ждала, когда принесут дочку, а она лежала в специальном боксе под колпаком без особых надежд со стороны медперсонала. Сестра уже готовила ее карточку в «списанные», но… Божена была счастливицей.
Ее вместе с мамой выписали спустя месяц. Врач снова качал головой, но уже в другую сторону и с другим выражением лица. Матери ничего не сказали. Точнее, сказали ровно половину от того, что должны были: «Зачем беспокоить роженицу». И зачем ей надо знать, что пограничное состояние ребенка вызвано аллергией на препарат? Мама узнает об этом, спустя три года, когда во время двустороннего воспаления легких девочке опять сделают инъекцию этого «тихого убийцы», и она практически впадет в кому. Это ведь случится через три года, а значит, сотрудники роддома к этому не будут иметь отношения. Для них это главное – не иметь отношения.
Это случилось. Но Божена и ее мама были сильными. К тому же Божена – скорпиончик, а скорпионы существа основательные. Сколько в них огня и воды, как эти энергии борются друг с другом, захлестывают друг друга, спорят, мирятся, потом снова закипают, перехлестывают через край, бурлят и дышат бунтом! И этот энергетический вихрь подпитывает его обладателя на протяжении всего воплощения, подхватывает, словно океанская волна, поднимает на самый пик страдания, любви, страсти, потом в самый солнечный миг роняет вниз со всей болью и хлесткостью. Потом из глубин жизни поднимается шторм, ледяные брызги – прямо в сердцевину, колючие осколки звезд – в мозгу, и тогда или рождаются стихи или парение в бессознательное под мерное тиканье реанимационных аппаратов. Тишина, покой, нирвана…
Но Божена счастливица. Она способна выжить. Она рождена, чтобы выживать. И это ей не всегда нравится. Она хочет жить, а не преодолевать. У нее было счастливое детство. Такое бывает только у больных детей. Единственный ребенок в семье. Благодатный поток любви направлен на нее со всех сторон. Отца она не знает. Он умер, когда ей было 4 месяца до рождения. Мама еще сомневалась. Папа уже ни о чем не сожалел. Рак расцветал внутри него белой лилией. Врачи дивились: он должен был умереть еще три года назад, но он жил и внутри него цвела лилия. Королевская, с лепестками-метастазами. Он все-таки умер, на исходе лета, когда плачущий август известил о приходе «золотой лихорадки». Лишь сказал: дочка, я тебя вижу. Так и повелось…
Поэтому, когда Божена родилась, у нее было сил за двоих. Свои собственные и папины. Он отдал ей все, что у него было, - энергию сердца, души, и жажду жизни. Ведь жизнь особенно становится любимой, когда прощаешься с ней. Божене повезло – обычно у детей маленький запас сил, а у нее было за двоих. Когда она подросла, мама показала ей папино фото – желтенький потрескавшийся снимок, - «он не любил фотографироваться», - беглый полупрофиль, взгляд издалека в фотообъектив, как бы нехотя, но чуть-чуть лукаво, глаза, как у Олега Янковского, смешливо-грустные, лучезарные, слегка вьющиеся, темно-русые волосы, высокие скулы, нос, с едва заметной горбинкой, лоб гордеца, губы интраверта, - плотно-сжатые, тонкие, с усмешкой в левом уголке. Все остальное Божена додумала сама. Судьбу путешественника, мечты романтика, мечтающего о парусах в океане. «Он не очень любил сидеть на одном месте», - потом, спустя годы, эта фраза матери обретет еще один подтекст, - у отца было много женщин. Но он не изменял маме, просто он не мог противостоять той любви, которую излучал сам. К нему тянулись, его обожали, а он ничего не мог с этим поделать.
Из детства Божена вынесла чудесные уроки, сформировавшие ее душу. Она, как и отец, выросла интравертом, но с тягой к общению и постижению всего нового. Эта пора была особенной еще и потому, что девочка не ходила в школу – слишком часто болела, училась дома, в конце четверти приходила сдавать экзамены. Мама получала благодарственные письма, вкупе с похвальными грамотами за дочку. Отличница, прилежное дитя, между тем, все больше отвыкало от бурной внешней действительности и походила на чахлую орхидею, постепенно оживающую и расцветающую в заботливых руках знатока-садовода.
Позже, в юношеском возрасте, когда ход истории резко преломился, и картина ее благодатного мира претерпела суровые изменения, Божена увидела реальность, которая обострила глубинные разрушительные черты ее личности. И в эту пору особой благодатью были для нее далекие воспоминания.

Малиновые поля за их дачей, куда они выезжали каждое лето, пыльная дорога, вымощенная широкими бетонными плитами, над которой слышалось мерное жужжание высоковольтной линии, глубокие овраги, где под корнями деревьев прятались крохотные белые грибы. Соседский мальчик Никита, напоминавший ей жестокого Амура из сказки Андерсена. Чуть позже ее воображением завладели Звездный Мальчик и Дориан Грей из книг Оскара Уайльда. Холодная мужская красота, отстраненность и созерцательность казались ей качествами, свойственными ее отцу, которого она не знала, но чувствовала.
Мальчик Никита не хотел с ней дружить, ему нравилась белокурая Маша, внучка адмирала, девочка надменная и строгая. Никита играл с Боженой лишь первый месяц лета, который милая его сердцу Маша проводила на юге. Потом она приезжала, и сказка заканчивалась.

Зимние вечера в столовой, когда она забиралась с ногами в кресло-качалку, а бабушка укрывала ее одеялом из верблюжьей шерсти. Дедушка включал телевизор, где шла программа «Время», мама садилась за стол и начинала проверять контрольные работы студентов. Божене нравилось, что в такие минуты семья была в сборе. Все вместе находились в одной комнате, и хотя каждый занимался своим делом, они были единым целым.
Новогодние праздники, наполненные ароматом мятных пряников, и жутковатой магией гофмановских сказок. Волшебство начиналось так: мама покупала большую живую елку. Она приносила статную, зеленую красавицу, пахнущую снегом за три-четыре дня до торжества, - квартира мгновенно наполнялась свежестью и терпким запахом леса. Затем бабушка и дедушка распаковывали коробки со старинными стеклянными игрушками, - гирляндами, шарами, звездочками и фигурками животных, мишурой и серпантином. В ночь с 30 на 31 декабря за стеклом серванта вырастал целый игрушечный город ― на ватном снегу под свет деревянных избушек уютно располагались хрупкие гномики, пластмассовые елочки размером с мизинец, забавные лесные человечки, похожие на норвежских троллей.

За месяц до торжества мама покупала Божене подарки, и для нее начинался захватывающий период их поисков. Она чувствовала себя маленьким следопытом, точнее Томом Сойером, отправившимся на поиски спрятанных сокровищ. Исследование квартиры продолжалось не одну неделю. Но чаще всего подарки так и оставались необнаруженными. Наконец наступал заветный вечер, когда мама появлялась на пороге с маленькой тайной в глазах. Она говорила Божене: «Замри, слышишь, праздник приближается...?». И девочка честно замирала, боялась даже дышать, чтобы услышать хоть что-то. Иногда в этой тишине раздавались шаги деда-мороза (дедушки), иногда звенел колокольчик в руках бабушки. Она входила в комнату, одетая в серебристый халат Снежной Женщины и спрашивала строго, но с улыбкой в голосе: «Ты хорошо себя вела, внученька?...».

Тогда бой курантов почти не имел для Божены значения, ведь Новый Год начинался задолго до заветной полуночи. Сам ритуал приготовления и ожидания, запах жареного кролика, еловая свежесть, салат «Оливье», многоцветье украшений, рассказы Бунина и Чехова о Рождестве, которые читались ей родными по очереди на ночь, - вот что доставляло радость. Нарядное шелковое платье, как у Мальвины и пуховый снег ― настоящий, густой, невесомый, за которым почти не было видно новогоднего неба...

Детство пронеслось мгновенно. Словно железнодорожная станция маленького городка, неожиданно возникшего к зимней мгле на пути в мегаполис. Такие встречи кажутся мимолетными, но почему-то часто вспоминаются потом. «Потом» обрушилось на Божену неотвратимо, как снежная лавина. Отступили в тень кулис романтично-тревожные сказки Гофмана, озорные истории Астрид Линдгрен, исчезли из эфира программы «Скоро в школу» и «АБВГДейка». Но главное - погибла великая империя, сильное, мощное государство, чьими трудами и традициями Божена была вскормлена и воспитана. Эта страна была потеряна безвозвратно, и именно эта потеря, как оказалось позже, произвела самое тяжелое и неизгладимое впечатление на нее. В детстве ей нравился девиз, который она услышала в фильме «Отроки во Вселенной» - «Через тернии - к звездам». Когда же старый мир умер, оказалось, что звезды умерли вместе с ним, остались лишь одни тернии. В ее памяти солнечными зайчиками остались любимые книги детства – Лучия Олтяну, Гомфан, Гауф, Топелиус, норвежские предания, история о Желтом Чемодане, повести Сеттона-Томпсона, подробные романы Чарльза Диккенса, которые не раз скрашивали дождливые вечера, приключенческие романы Дюма и Стивенсона. Еще теплело на душе от старых пластинок в 33 и 45 оборотов, - эти свидетели ее минувшего счастья до сих пор лежат на дне деревянного окованного сундука, что пылится в восточной комнате и по сей день.

Когда-то в одной из книг Божена прочитала, что ценность каждого человека в его исключительности. Она спросила у мамы, правда ли это. Мама ответила: «Люди не рождаются исключительными, они такими становятся». И маленькая Божена твердо решила для себя - делать все, чтобы, в конце концов, достичь этой исключительности.
Стала ли Божена исключительной? Исключительность нас ко многому обязывает, - сказал ей однажды мужчина похожий на паломника. Он шел по Невскому проспекту, - высокий, невероятно худой, словно иссушенный на солнце, - исключительность вычеркивает тебя из этого мира, но до высшей его ступени ты еще не можешь дотянуться, пока не осознаешь свою исключительность. И лишь смирившись с ней, ты окончательно станешь воспитанницей иных сфер. А пока – выбирай.
Когда она поняла, что исключительность потребует жертв, она принесла в жертву свою тягу к общению. Отныне одиночество стало ее духовником. Боялась ли она одиночества? Риторический вопрос. Она могла бы его приручить, если бы определилась, какого оно пола. Ее смущала его неопределенность. И все-таки их родство было явным. Ей ничего не стоило запереться дома на месяц или два, никуда не ходить, ни с кем не общаться, не перезваниваться, не ходить в кино. Ее выход в свет ограничивался походами в продуктовый магазин, да гулянием с собакой. В такие периоды она много писала, общалась с мамой, смотрела фильмы, читала книги.
В одной из них она прочитала мысль (тогда она еще была свежей и неожиданной) – «Человек может создать свою жизнь такой, какой ему пожелается». Суть проста: с помощью желаний можно осуществлять мечты. Но все дело в том, что мечтаний у Божены не было. Были замыслы – то есть конкретные цели, к которым она шла с упорством скорпиона. Поступила в тот институт, куда хотела, закончила с отличием, в год поступления уже работала там, где ей нравилось. С профессией все получилось гораздо легче, чем она ожидала. Но вот со всем остальным, что обычно составляет полную жизненную комплектацию, дела обстояли сложнее…

Перед тем, как пояснить это утверждение, зададимся вопросом, ответ на который многое объясняет: верила ли Божена в сказки, как верят в них чудесные, поцелованные Господом дети? Сначала верила, когда была маленькой. Став чуть постарше, поняла, что в жизни реальной нет места дружбе, описанной в романах Астрид Линдгрен. Нет любви, о какой говорится в народных сказаниях. Но прочитав «МиМа» Булгакова, она сказала себе: пусть такая любовь сбудется. И отныне все ее тайные мечты и желания были связаны именно с такой по-чертовски волшебной любовью. Реальной и мистической, возможной и эфемерной. Из этого же романа Божена сделала другой важный для себя вывод – человек живет не в том мире, который его окружает, а в том, который создает он сам. Если подсознательно он стремится к одиночеству, значит, кроме родителей у него не будет друзей, а все окружающие – коллеги, соседи, просто знакомые навсегда останутся для него «идущими мимо».
Посему Божена создала в своем воображении образ Своего Мужчины и ждала его, преданно и терпеливо. Однако он не приходил. Маячили на горизонте персонажи из иных сказок, пересекались с ней те, кто после казался злыми духами и искусителями. Никто не приносил хрустальную туфельку, не стремился разбудить ее поцелуем, и даже весной, когда она часто гуляла по Невскому с желтыми цветами в руках, в равнодушной многоликой толпе ей так и не встретилось лицо ее Мастера.

Скорее всего, постулаты изложенные в той чудесной книжке, были написаны не для нее, а для кого-то другого. Божена отправилась за истиной в поэтические сообщества, сокращенно именуемые ЛИТО, надеясь, что среди душ, любящих рифму и способных оценить мелодию стиха найдется родственная душа. Но единственная душа, обратившая на нее внимание, предложила в первый же вечер знакомства заняться сексом в парадной дома на канале Грибоедова. Божена вежливо отклонила это лестное предложение и поменяла ЛИТО.

В очередном поэтическом подвальчике она встретила нескольких чудаковатых героев, предлагавших ей полететь к звездам с помощью лихо скрученной сигаретки. «А что будет, когда я вернусь?». Спросила Божена. Ответа не последовало…
В поэтическом сообществе под чутким руководством седовласого мэтра с влажной фамилией она познакомилась с элитными стихотворцами, несущими свой крылатый дар выше самой жизни. Такой подход Божену удручил: а жить-то когда? Ей ответили: пусть за нас живут другие, а мы будем творить. Но в большинстве своем все эти чудесные пииты были детьми довольно обеспеченных родителей, посему могли позволить себе праздное бытие. А Божену дома ждал несготовленный ужин, мусорное ведро и немытый пол на кухне. А еще – пыльное лето, тополиный пух между окон, неразмороженный холодильник.
«Твоя собака опять что-то съела, - сказала мама поздно вечером. Специальным совочком Божена собрала с линолеума в прихожей продукты пищевого распада, пожурила четвероногую подружку и закрутилась в вихре домашних дел. И только в тоненькой тетрадке в клеточку за 12 копеек беглым почерком в качестве единственного свидетеля жизни иной остались строки: «Пока Бог здесь, нас осень не погубит, на нас, речистых, он не держит зла, мы не больны, пока нас кто-то любит, все остальное – память и зола…».

Когда пришла пора поисков и осмысления, знакомая дала Божене на время пару романов Пауло Коэльо. Написанные предельно простым языком, без стилистических изысков и детективных коллизий, они рассказали ей о том, о чем она лишь догадывалась, - о существовании Знаков. Этого оказалось достаточно, чтобы начать жизнь сначала. Но, увы, на кухне по-прежнему стоял вновь замерзший холодильник, тополиный пух и на следующее лето путешествовал по межоконным пространствам, и одиночество стало более навязчивым и строгим.
К тому же существенно изменился окружающий мир.
Это его главное свойство – он меняется, чтобы люди могли стать другими. Или, если следовать Новой Философии, столь популярной ныне, - люди своими мыслеформами меняют окружающий мир. В этот период Божена сделала еще один важный вывод – она талантлива. Об этом ей говорили не только окружающие люди, но и сны. Но талант не может существовать вне времени. Он очень беззащитен, у него мало друзей, и много врагов, один из которых – обыденность. Долги за квартиру, полуразвалившаяся дача, некачественные продукты в магазинах за дорогие цены, каждодневное повышение тарифов, душное метро, сезонные обострения гастрита, неудобная обувь китайского производства, некрашеная парадная, воняющая мочой, темный неосвещенный двор, могила любимого кота под облезлыми барбарисами, холодный май при отключенных батареях, соседи-алкоголики с отрицательной энергетикой, любимый город, изуродованный бездарными современными постройками из стекла и бетона. И это еще не все. Но для того, чтобы убить дар, и этого достаточно.

И все-таки Божена верила в Знаки. А знаки говорили ей, что Дар не оставит ее одну. Лицом к лицу с миром безымянных вещей и несчастливых людей. С миром, в котором гармония достается в тяжелой борьбе с ветряными мельницами, где мельничные жернова истории перемалывают не только одиночные судьбы, но целые эпохи и государства. Божена верила, что однажды в лучах заходящего солнца ей улыбнется незнакомый мужчина. Пройдет время, он станет самым дорогим и важным человеком в ее жизни и, быть может, ее собственная жизнь станет менее ценной, по сравнению с его жизнью.

Но время шло, - так принято говорить, - в песочных часах стекали песчинки, был создан адроный коллайдер, Дэн Браун написал и опубликовал «Код да Винчи», умерло много замечательных талантливых людей, а в жизни Божены не становилось больше тепла. Важный человек не появлялся, вместо этого к ней стали приходить сны – необычные, по-особому реальные. Когда она попадала внутрь этого нового для себя измерения, то чувствовала, будто соприкасается с чем-то необыкновенно знакомым, даже точнее сказать родным.
Ей снились гармоничные белые города, выстроенные, словно по линеечке, лифт, расположенный в глубокой подземной шахте, многократно привозил ее в город почти у самого центра Земли, где светило солнце, зеленела трава, текли изумительной чистоты реки, - там жили светлые люди в белых домах, построенных из невесомого, но очень прочного камня. Там не было ни одной лишней детали, и Божене нравилась эта неземная безупречность.
Иногда она попадала в средневековые города, в которых души талантливых детей обступали ее со всех сторон и просили рассказать о мире, в котором они вскоре должны воплотиться. Ей снились бесконечные туннели, в которых было тепло и невесомо, радужный свет, в котором она растворялась, не переставая осознавать себя. Постепенно, эти сны заменили ей ее реальность. Просыпаясь, она мечтала о том, как снова заснет через несколько часов, чтобы попасть в эти удивительные миры. Сны стали ее друзьями и сообщниками, в них она могла делать то, чего была лишена в повседневности – путешествовать…


Босх даже не заметил, как увлекся. Этим странным произведением, - симбиозом дневника и художественного романа. На него произвела впечатление горькая искренность, что была отличительной чертой этого текста. Тридцатилетняя женщина с относительно благополучной судьбой рассказывала о том, что сделало ее усталой, - о ложных сердечных привязанностях, о предавших друзьях, о погибшей Родине. Босх чувствовал, что, невзирая на пепел в душе, она все еще воспринимает Любовь, Надежду, Счастье, как понятия с Заглавной буквы. Эти чудесные понятия имели для нее значение, но не имели силы. Силы преображения. Божена еще ждала, еще надеялась, и это означало, что перемены возможны, но ее жизненной энергии не хватало, на Деяние.
Из прочитанных фрагментов интерн сделал единственный вывод, - Божену надо срочно знакомить с мужчиной по имени Рене. Читать человеческую душу очень непросто, особенно, когда она женского пола. Сколько несовпадений, противоречий, нелогичных поступков, сопротивления судьбе и поспешности. И все это накануне…

Интерн улыбнулся. Закрыл блокнот. Встал, прошелся по комнате, потом вышел в большой холл. Из ближайшего окна была видна набережная и левое крыло монастыря. Протяжно и гулко зазвучали колокола. В этом городе, где так мало было солнца, Босх чувствовал себя одиноко, но ощущение драматичных перемен волновало его ангельскую сущность, как если бы он был человеком…
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ: Торжество перемен

Новое утро

Николай Васильевич Дэмон проснулся от резкой боли в плече. Открыв глаза, он увидел, что геометрия комнаты несколько изменилась. И все потому, что он неудобно лежал на полу. Так что привычная утренняя картинка несколько исказилась. Занимался день. Для Дэмона он должен был стать особенным. Это было не просто начало временное, с этого дня для него начинался новый смысл. И именно в этот день Николай Васильевич потерял свою квартиру, точнее, комнату. Случилось это по-обыденному просто, - не успел Дэмон открыть глаза, как в дверь постучали. Пришел почтальон. Еще не проснувшийся Николай Васильевич в столь ранний час узнал пренеприятнейшую новость – квартира продавалась. А это означало, что в течение месяца он должен был найти себе новое жилье.

Для Дэмона было в этой жизненной неурядице гораздо больше печали, чем может показаться на первый взгляд. Дело в том, что эту квартиру он любил, - ну и пусть она коммунальная, с узким полутемным коридором и крохотными комнатами-клетушками, совмещенным санузлом и засаленной кухней. За ее пределами на ободранной лестнице вечно стоит войлочным туманом сигаретный дым, воняет мочой и помойными ведрами. Летом на ступенях разбросаны семечки, пивные банки, инсулиновые шприцы, использованные презервативы. Давным-давно расшатанные перила держатся на паре прогнивших гвоздей, представляя собой скорее убогий декор, нежели реальную опору. Щербатые гранитные ступени в нескольких местах и вовсе провалились, но жильцы приноровились их перескакивать.
Последний дворник, хозяйничавший здесь, выписался из соседней квартиры и уехал в неизвестном направлении. То есть, направление, понятное дело было, люди ведь не уезжают в никуда, - но о нем дворник жильцам не сообщил. Выписался из их жизни раз и навсегда. И вот жили они с тех пор в царстве сигаретного дыма, который не исчезал с лестницы даже зимой, потому что некому было крепким плечом высадить-распахнуть скрипучие окна, не открывавшиеся последние лет двадцать, в мире использованным презервативов и инсулиновых шприцев, потому что некому было пройтись по всему этому безобразию растрепанным веником. Вообще после отбытия единственного дворника в неизвестном направлении дом осиротел, притих, скукожился и, как женщина в годах, опустился, позабыв о том, что за красотой надо ухаживать.

Жильцы этого дома приходили сюда лишь затем, чтобы переночевать, а утром, когда полоска рассвета розовела над крышами соседних домов, ускользали стремительно, даже не позавтракав, туда, где кипела жизнь – в город.
Но Николай Васильевич вопреки всему любил этот дом. Он исправно три раза в неделю выносил мусор, гулял с соседским кокер-спаниелем, вворачивал на своей лестничной клетке лампочку, которые 14-летние балбесы-близнецы этажом выше тут же выкручивали. Но это его не смущало. Ведь у Николая Васильевича этих лампочек завались – ими выдали декабрьскую зарплату. Вот он и вкручивал их, получая при этом самое настоящее удовольствие. Что может быть лучше шага из мрака в свет?

За всю свою 46-летнюю жизнь Николай Васильевич Дэмон привык к несколько инертному бытию. Был он как лесной ручей, - одинокий и чистый. И жизнь вокруг него журчала, как ей вздумается, и потрясений особых не было, как впрочем, и друзей, желаний, надежд. После того, как родная дочь попросила отца съехать с его собственной квартиры, Дэмон решил, что произошедшее закономерно в силу непостижимых космических законов. А значит, ему остается одно – смириться. «Так сложилось», - эта мудрая, часто встречающаяся формула человеческого одиночества в ситуации с Николаем Васильевичем была очень наглядной. Никто не был виноват в том, что, дожив до солидных лет, родив и поставив на ноги двоих детей, он оказался им не нужен. Никто не был виноват в том, что не обзавелся Дэмон дамой сердца, хоть и выглядел внешне ладным.

О друзьях и говорить не приходилось. Алкоголь он никогда не жаловал, так что жаждущих выпить с ним за благополучие никогда не наблюдалось. Коллеги представляли собой неясные физические объекты, разбросанные по огромному шумному цеху на приличном расстоянии друг от друга. Они, конечно, перебрасывались (точнее перекрикивались) парой-тройкой профессиональных терминов, но не более того. К тому же работа у Николая Васильевича была, скажем так, несколько условная. Он собирал лампочки (тут надо бы воскликнуть, - «какой светоч наш герой!»), но на самом деле ничего сердечного в его работе не было. Подумаешь, лампочки. Они, конечно, были полезны для общества, а значит и Николай Васильевич также, но служили людям очень недолго и по природе своей являлись продуктом одноразовым.

С работы Николай Васильевич шел домой, потому, как заходить в другие места ему не имело смысла, да и желания не наблюдалось. Можно сказать, он не просто шел домой, но торопился туда, как иногда не всякий семейный торопится, потому что, как любое живое существо, он испытывал потребность прикипеть сердцем к чему-либо. Вот и приглянулась ему эта комнатенка, в коммунальной квартире. Сама же квартира находилась в невысоком доме, который был одним из многих в районе рабочей заставы. Дом этот окружали заводы, фабрики, производственные и складские помещения, громоздящиеся друг над другом, подобно доисторическим динозаврам. Грохот, сажа, невероятные запахи и тяжелые металлы оседали не только на коже и одежде, но и душах живущих здесь. Зелени здесь было непростительно мало, неуютные дворы перетекали в улицы и проспекты, все было мрачно и безлико.
И, тем не менее, Николай Васильевич любил этот район, дом, квартиру, комнату. Это был его мир, который он хорошо знал, и мир этот знал его, как своего верного постояльца. Поэтому, когда пришло извещение о грядущем выселении, он огорчился искренно, и даже принятая им жизненная философия абсолютного несопротивления не смогла дать ему должного утешения.

Кстати, об утешении. Замечательная вещь, точнее, процесс. Нечто, что усмиряет нашу боль, одиночество, разочарования, что приводит к общему знаменателю наше прошлое и настоящее. Утешением для Николая Васильевича было его прошлое. Но не семейная жизнь, - жена и дети, а его молодые устремления, мечта детства и юности – стать художником. Помнится, Родители не противились, купили сыну все что полагается – мольберт, краски, даже пригласили к нему репетитора, преподавателя Мухинского училища. Тот поначалу был благодушен и вполне терпелив к ученику, но спустя время, голосом, не терпящим возражений, заявил родителям маленького Ники, «ваш сын откровенно бездарен, а тратить время на пустое баловство я не могу себе позволить».

В нашей истории нет места для описания дальнейшей судьбы этого славного человека. Его категоричное «нет» имело гораздо более важное значение для судьбы Николая Васильевича, чем могло показаться на первый взгляд. Родители его не сильно огорчились, так как посчитали склонность сына к живописи невинной блажью детской несформировавшейся личности. Однако для самого Николая это заявление учителя стало своеобразным клеймом профнепригодности. Как и свойственно юной душе, он склонен был драматизировать некоторые вещи, а посему, желание стать художником для него было не столько блажью, сколь вполне сознательным намерением. Недооценили родители свое чадо. Николай притих, оскорбившись в душе поначалу, но потом, будто кто-то более влиятельный, чем преподаватель «мухи» нашептал ему, что поцелован он самим Господом. И такая уверенность в нем основалась, будто и не было этого неприятного казуса.
Окончив школу не с отличным, но вполне приличным аттестатом (не бился Никола за первую ступень пьедестала ни в школе, ни позже в институте, но умел вычленять из общей массы предметов свое собственное направление, в котором ему не было равных), он выпросил у родителей разрешение пропустить год, дабы должным образом подготовиться к следующей ступени образования. С усердием редким для молодых людей его возраста, он принялся за изучение специальных дисциплин (надо сказать, что поступать он решился на архитектора). Если его ровесники были многократно замечены в ночных увеселительных заведениях, то он напротив, был упорен в своих трудах. Родители поначалу тревожно присматривались, - уж больно Николаша серьезен, - не ходит никуда, не развлекается, с девушками не знакомится, отдыхать не ездит, знай, за учебниками просиживает ночи напролет.

Из дома Николай уходил только по одной причине. В Академии Художеств были объявлены подготовительные курсы, на которые он и записался. Отбора жесткого там не было по причине платности курсов, поэтому на этот раз, слава богу, никто ему вердикта не выносил, и он мог себе позволить упражняться вволю, установив свой мольберт чуть поодаль от основной массы учащихся.

Дружбы он ни с кем не завязал. Хотя в их группе было сразу четыре миловидных девушки, поглядывавших на него с надеждой. Сразу после занятий он возвращался к себе. В самый центр города, где старинные, изрядно обветшалые дома, именовались старым фондом. (дописать описание центра города).

Родители потревожились-потревожились, глядя на его аскетичный образ жизни, да и рукой махнули. Люди они были уже немолодые, - Никола был поздним ребенком, сыном дорожили, и вышеупомянутые его причуды не казались им морально опасными. На том и порешили. Желанию его стать архитектором они не воспротивились, наоборот, будущая профессия казалась им вполне надежной и хлебной.

Институтские годы пролетели как один день. И распределили Николая по окончании в какое-то инженерное бюро, из которого спустя полгода он тихо уволился. Его творческие чаяния были высокого полета. Выполнение чертежей, каждодневные планерки и «разборы полетов» существенно отвлекали его от того настоящего замысла, что жил в нем, как птенец в скорлупе. Чувство, что он может гораздо больше и для этого рожден, многократно заявляло о себе. Он никому об этом не говорил, даже родителям, потому что исключительность отдельной человеческой судьбы всем остальным счастья не приносит. Осознание что рядом с тобой за партой или офисным столом сидит человек, которому от природы дано больше, часто приводит к довольно низменным проявлениям, таким как зависть или даже ненависть.

Только не подумайте, что Николай был гордым, нет, просто понимание собственного потенциала поднимало его на более высокую ступень относительно общей массы. Он прекрасно осознавал свою силу, но, ни в коей мере, не кичился этим. Точно также, ребенок-амбидекстер понимает, что благодаря врожденной особенности ему доступно большее, нежели остальным, но у него не возникает желания доминировать над миром, воображая себя «властелином вселенной».

Николай еще с детства временами впадал в некое состояние, которое про себя именовал «чудодеянием», - он вдруг отключался от внешнего мира, переставал слышать голоса и окружающие шумы, а внутри него будто открывалась какая-то дверца, и почти вслед за этим раздавался неявный звон колокольчика, словно где-то в заснеженном просторе с метелью и ветром боролись серебряные бубенцы русской тройки. В такие минуты он брал в руки карандаш и начинал водить им по бумаге. И на холсте тотчас возникали удивительной красоты тонкие лица, отдаленно напоминающие иконопись Андрея Рублева, космические пейзажи, принизанные светящимися нитями, Млечный Путь, как настоящий, горы Тибета, увенчанные снежным нимбом. И столько в этих картинах было печали и нежности, будто сам Господь склонился над миром в отцовско-материнской тревоге.

Кстати, о Боге. С детства у Николая Васильевича не ладились отношения с Церковью. Родители крестили его не младенцем, как принято было в исконные времена, а уже в довольно сознательном возрасте – в 12 лет. По западным меркам – это время Первого Причастия. Для Николая же это был начальный этап вхождения в Лоно Церкви. Поначалу ему даже нравились некоторые обряды и таинства. Но постепенно, погружаясь все глубже с саму суть Церковного порядка, Николай начинал неявно протестовать против канонов этого влиятельного и старейшего института.
Многое ему казалось наносным, фальшивым. К девятнадцати годам он внимательно и вдумчиво прочел Ветхий и Новый Завет. Тогда же задал первый вопрос отцу, который основательно того смутил: «В Завете сказано, что Христос выгнал торговцев из Храма, почему же сегодня в церквах все за деньги, начиная от свечек и икон до обрядов отпевания и венчания?». Отец смущенно пожал плечами и напомнил, что подобные вопросы являются грехом, но настоящего ответа Никола не услышал.

Долгое время он постигал учения святых людей - чудотворцев и мучеников, прозорливцев и ясновидящих. Сопоставлял, сличал, анализировал. Затем обратился к трудам, описывающим историю Церкви, после обратился к Евангелиям каноническим и запрещенным, таким как Евангелие от Иуды и Марии Магдалины. В познании прошло 7 лет, итог – полное отторжение Церкви и принятие веры в Единого Бога. В Космический Разум, Архитектора, воздвигшего свой Храм на земле и поселившего в нем Человека. «И не просто Он дал человеку ключи от Храма Своего, но позволил ему жить в нем денно и нощно в трудах праведных и отдохновении сердечном».

«Мой Бог всегда со мной. Мой Бог в том, что я делаю, в моих снах и надеждах, замыслах и поражениях. Во мне его бесконечность, его ген, основа, ядро. Я черпаю вдохновение из его сердца. Из божественной глины, что находится внутри меня, я леплю творения, угодные ему. И за рождение каждого нового чуда Он продлевает мою жизнь». Так Никола записал в дневнике суть своей веры. Это было для него очень важно. И именно тогда, когда пришла ясность, и были сформулированы его собственные душевные каноны, он сказал себе, что посвящает себя одиночеству, ведь если в тебе – искра Божья, ее нужно поддерживать. И легче всего это делать в одиночестве, чтобы окружающие не отвлекали тебя.
Вряд ли кто-то заметил в нем существенные перемены, но именно тогда молодой человек Никола превратился в Николая Васильевича. Нет, не Гоголя, а Дэмона с ударением на «о». Зрелость души наложила отпечаток и на внешность: юношеская угловатость сменилась неторопливой степенностью, в глазах появилась седина, голос окончательно приобрел мужскую основательность. Но самой главной переменой его характера стала уверенность. Непоколебимая, незыблемая уверенность в предназначении.

Главным и единственным своим предназначением он считал живопись. Настоящую, глубокую, драматичную. И чтобы образы приходили легко, он каждый день упражнялся. А именно – уходил гулять по городу, ведь нет ничего живописнее, чем Санкт-Петербург. Особенно Николай Васильевич любил зиму за ее тайную силу, умение пробуждать в человеке душевный буран, вихрь сомнений, порождающий водоворот чувств. Он любил зиму за сосуществование мороза и тепла, из которого возникал уют. Что может быть лучше зимнего вечера, когда за окном белой стеной – снегопад, а здесь, на кухне закипает чайник, и малиновое или рябиновое варенье так гармонирует с тонким кусочком хлеба с маслом. Он любил зиму за недолговечность белой красоты, когда, выйдя утром на улицу, он сразу оказывался в снежном шатре. Или к вечеру, возвращаясь домой, наблюдал, как изрядный морозец оковал сугробы и тротуары серебристой корочкой льда.

Родители поначалу не противились, отец терпел, а мать – хлопотливая и добросердечная женщина, пребывала в надежде, что пройдет немного времени и их единственное дитя не только оправдает надежды семьи, но и успокоится само, удовлетворившись достигнутыми высотами.

Но время шло, Николай Васильевич рисовал, рисовал, рисовал. И делал это талантливо, - спору нет, необычно, свежо, но критики усматривали в его полотнах больше эпатажа, нежели новизны, владельцы галерей крайне редко приглашали принять участие в очередной выставке. Лишь пару раз на него вышли странные люди, предложившие ему скопировать пару малоизвестных полотен Дега. Подобное предложение хоть и сулило очень приличные денежные суммы, но показалось ему абсолютным унижением.
Время шло. Картин становилось все больше, ими были заставлены не только обе комнаты коммунальной квартиры, но и коридор. Однако, света они так и не увидели. Между тем, отец вышел на пенсию, мать уволили по сокращению. Единственным финансовым источником для них отныне была пенсия. Николай Васильевич понял, что время, отведенное ему на борьбу за место под солнцем, увы, закончилось. И закончилось ничем. Мечты о статьях в престижных художественных каталогах, выставках в Париже и Риме, персональных вернисажах, как принято говорить в таких случаях, пошли прахом. Но Николай Васильевич не унывал. Он по-прежнему верил в себя. Но теперь просто искать вдохновения на брегах Невы, не зарабатывая на жизнь, стало невозможно.

Работу он нашел быстро. Что могла предложить ему выбранная профессия, он уже знал, поэтому решил обойтись малой кровью – а именно найти место, которое бы не отнимало у него много времени, а главное, душевных сил. Такая возможность представилась совсем скоро. Один знакомый, также потерявший работу по основной специальности, работал на бывшем оборонном заводе, под крышей которого теперь теснились сразу несколько мелких отраслевых производств. Огромный гигант с несколькими просторными цехами, теперь почти весь замер в бездействии, - и только самый отдаленный цех, менее всего оборудованный оказался востребован. Именно здесь среди нелепых железных арматур и застывших станков, напоминающих собой фантастических животных, и протекала дневная жизнь Николая Васильевича. Отныне он был ответственным за свет, проще говоря, делал лампочки. «Лампочки-однодневки» - как он их называл, что было недалеко от истины. Работа утомительная, механическая, но простая, не требующая особых физических затрат.

Николай Васильевич не унывал. Возвращаясь с работы и наспех перекусив, он шел во вторую комнату, которую родители отвели ему под мастерскую (там он не только писал, но и спал, огородив маленький угол и поставив туда односпальную кровать, купленную ему еще в юности). Сев за мольберт, пытался вызвать из памяти живописные городские пейзажи, или характерные лица, увиденные им в автобусе по дороге домой.

Пока память кудесничала, смешивал краски, грунтовал холст, оттачивал карандаши, проверял их на жесткость. На это уходило время и странным образом, когда все было готово к таинству, когда находились объекты, достойные быть запечатленными, рука почему-то начинала дрожать, глаза не находили нужного ракурса, растерянность непонятного свойства сковывала его душу. Вскоре терялась живость движений, и само желание писать растворялось, побежденное вполне понятной, накопившейся за день усталостью.

Николай Васильевич, откладывал свои инструменты и ложился спать. Наутро все повторялось. Несколько раз коллеги на работе, узнав, что он художественно одарен, попросили его набросать пару непритязательных поздравительных картинок на день рождения главного менеджера. Потом эта ситуация повторилась еще несколько раз, только несколько в иных вариациях. Сюжетами подобных халтур были юмористические сценки, карикатурные портреты, не очень добродушные шаржи. Одним словом, назвать это живописью нельзя было никоим образом.

Вот тогда Дэмон впал в глухую депрессию. Потому как, понял, что оказался в ловушке. Осознание того, что в ней же пребывают примерно 60% одаренных личностей города Санкт-Петербурга, ничуть не облегчало его хандру. С одной стороны, очень хотелось создавать что-то великое, идти навстречу прекрасному, радоваться собственным озарениям, создавать нечто такое, чтобы радовало его и делало счастливыми других. С другой стороны, надо было зарабатывать себе на жизнь. Причем, его работа давала ему средства на очень скромную жизнь. Без отпуска на французской Ривьере, походов в дорогие рестораны, возможности купить дорогой шерстяной костюм из личной коллекции знаменитого кутюрье. То есть, ему хватало лишь на еду, коммунальные платежи, проезд в транспорте, покупку художественных каталогов, и, спасибо Господу, на его художественное баловство. Согласитесь, для талантливого молодого человека с хорошими манерами, высшим образованием, пытливым умом и не самой скучной внешностью подобное бытие было довольно унизительным. Но выхода не было. По крайней мере, так казалось Николаю Васильевичу.

Так прошло несколько лет. За это время ушли из жизни его родители. Но они оба до последнего вдоха верили в своего Николу. «Все будет хорошо, - шептала сильно похудевшая мама, - ты добьешься своего, тебя будут приглашать за границу, тебя оценят, ведь ты у меня самый-самый». Николай Васильевич кивал головой, и молча гладил ее морщинистые руки, превратившиеся в желтоватый пергамент.

Через три года по весне от сердечного приступа скончался отец. Николаю Васильевичу позвонили на работу. «Ваш папа в больнице». Он приехал. Отец лежал в реанимации, но криз прошел благополучно, и сын смог с ним поговорить. «Мечта не всегда сбывается так, как тебе хочется. Даже если это случается, важно узнать свою мечту, потому что она может обернуться совершенно неожиданной стороной. Ты должен быть к этому готов». Это были его последние слова. Утром его не стало.


Николай Васильевич уже не так сильно верил в Мечту. Точнее, в свое предназначение. Он перестал покупать каталоги, посещать выставки, мольберт стоял сиротливо, зашторенный куском старинного темно-синего бархата. Краски засохли, карандаши пришли в негодность. Из бывшей мастерской он переселился в опустевшую комнату родителей. Ожидание счастливой поры сменилось счастьем мелкого масштаба.

И вот тут-то судьба преподнесла ему удивительный подарок. Жену Любовь. Точнее поначалу это была просто девушка, новый сотрудник в их архитектурной мастерской. Они познакомились еще при жизни родителей Дэмона. Она не имела никаких раздражающих душу и мысли привычек, была мила, доброжелательна, в меру улыбчива и скромна. Но под внешней покладистостью скрывался сильный характер, и если бы не мудрость, отчасти приобретенная, отчасти врожденная, она вполне могла быть деспотом в женском обличии. Но природа оказалась настолько взвешенной, она настолько сбалансировано одарила Любовь Сергеевну всевозможными способностями, и лишь чуть-чуть приперчила этот в высшей степени добродетельный характер очаровательными слабостями, что Николай Васильевич впервые в жизни самым безответственным образом влюбился.

Первое время родителям он рассказывал о ней ненавязчиво, в упоминательной манере, без ласкательных суффиксов и превосходных степеней. Просто Любовь, чуть позже, просто Люба, еще чуть позже, Любушка. Родители озарились надеждой на внуков. И неспроста. «Просто Любушка» со свойственным ей тактом без нажима, издалека, невзначай вела дело к свадебным баранкам. Так искусно и изящно готовить свое будущее семейное счастье может только женщина, причем не любая, а именно Любушка.

Увы, свадьбу сыграли уже после ухода родителей Дэмона. Родители Любы восприняли брак дочери настороженно. Чуть позже теща – Анастасия Юрьевна – смирилась с тем, что единственное чадо стало принадлежать еще кому-то кроме нее. Отец Любы находился в разводе с ее матерью, но свое суровое мнение на этот счет высказал прямо в лицо молодоженам в ясный осенний день: «Чем ты ее кормить будешь, - красками да холстами, если узнаю, что она голодает, тебе не поздоровится».

После свадьбы было решено жить в квартире Дэмона, точнее, в квартире его родителей. Господу было угодно, чтобы прибавление случилось в самом скором времени. Слукавила невеста самую малость, подтолкнула любимого к заветному скреплению уз упоминанием о счастливой случайности, на что Дэмон отреагировал смущенно, однако с должной для таких случаев радостью. Так что сын Евгений родился спустя шесть месяцев после счастливого месяца бракосочетания. А через полтора годика и дочка поспела. Жили дружно, в ту пору оба – и Николай Васильевич и Любовь Юрьевна – работали, их служба была вполне прибыльной, а то, что своим повторением и скучностью она напоминала рутинную повинность, Дэмон старался не думать.

С милыми сердцу хлопотами о подрастающем потомстве Николай Васильевич совсем отошел от дел богоугодных (творчество является именно таким), атрибуты живописца вскоре были снесены на антресоли, запах лака, красок и грунтованной бумаги выветрился быстрее, чем того хотелось Дэмону, и все эти жертвы были принесены ради того, что тогда ему казалось неоспоримым и прекрасным – семьи.

Надо признать, Дэмон был отменным отцом, пожалуй, одним из самых лучших. Он отдавал семье всего себя – свое время, заработок, радости и талант. Дети выросли очень быстро, начали дерзить, и оказалось, что душевные труды были напрасными. «Что-то я недоглядел», - думал Николай Васильевич, глядя на своих наглых чад. Отныне они не просили, а требовали денег на развлечения, поездки заграницу. Мать детей обожала, и не сопротивлялась их психологическому террору. А потом произошло то, что произошло. От него ушла жена Люба, а дети выгнали его из фамильной квартиры, в которой он прожил всю свою жизнь. Его архитектурную контору закрыли, и пришлось ему идти на завод, ваять лампочки-однодневки.

В то, злополучное (как после подумалось Николаю Васильевичу), когда ему принесли извещение о выселении, Дэмон даже начал думать, что его преследует злой рок. Злой рок. Что это или кто. Маленький бородатый старичок, вроде домашнего духа, что прячется под гладильной доской, или же это красивая роковая женщина, этакая рокиня, жаждущая равновесия в мире. Вот нашел какой-нибудь бедный мальчик под кустом барсетку с миллионом евро, значит, доля счастья стала больше, посему у кого-то кусочек этого самого счастья надо отнять. Что мировые энерго-весы вновь сбалансировались. Вот этим «кто-то» и стал Николай Васильевич. Что может быть страшнее, чем в немолодые годы потерять свой скромный обжитой угол, свою каморку, в которой все предметы дышат тобой, где каждая вещь пропитана твоим теплом, а воздух переливается и искрит от пережитых мыслей и тайных мечтаний.
Николай Васильевич похандрив, выпил утренний кофе, прикусил чуть-чуть вчерашнего коржика, мечтательно посмотрел на банку настоящей красной икры, которую он откроет в ближайший Новый Год и решил прогуляться. А что еще остается делать в погожий весенний отпускной день. Гулять, гулять и гулять. Город зовет.



























Счастье нежданное

Судьба-судьбинушка мудра необычайно. Это стоит признать. Не успел Дэмон раствориться в городском гуле, как она ему, раз, и подкинула фартовый билетик. На углу его же дома, на водосточной трубе рваными лепесточками зазывало скромное объявление, где крупными буквами было написано: МАНСАРДА и следующая строчка, чуть помельче, уточняла: только для художника. Далее – телефон обладательницы сего богатства. У Николая Васильевича захватило дух. Он быстро вернулся домой, захватил с антресолей пару картин, позвонил по телефону, узнал адрес и поехал на встречу с его Величеством Случаем.

Дверь открыла невысокая женщина лет пятидесяти. Тонкие черты лица, идеальная осанка. Жестковатое выражение лица смягчали очень красивые глаза фиалкового цвета.
- Я по объявлению, - голос Николая Васильевича оказался непривычно хриплым, он даже испугался.
Женщина внимательно посмотрела на него, это длилось меньше минуты
- Подождите, я возьму ключи, она отошла в глубину квартиры, где-то поодаль звякнул метал, она вышла на лестничную клетку, набросив на плечи настоящий оренбургский платок, - пойдемте.
Они поднялись на пару этажей, все это время перед глазами Дэмона была ее прямая спина, узкие, но крепкие бедра, под одеждой угадывалось суховатое, но натренированное тело спортсменки, хотя, нет, скорее балерины. Когда она выходила из квартиры, Дэмон приметил характерную поступь – носки вразлет. Чуть позже она подтвердила его догадку. Владелица заветной жилплощади была в прошлом балериной, с не очень счастливой судьбой.
«Мой отец хотел, чтобы я шла в балет, мне не было пяти лет, когда он отправил меня в Вагановское, первый раз меня забраковали, но взяли на следующий год. Мой мастер долгое время думала, что я не сдюжу, уж слишком тщедушной я выглядела. Но я сдюжила. И отец был очень рад этому».
В ее словах чувствовалась горечь, то ли от несбывшихся надежд, то ли от обиды. «Вы не хотели заниматься этим?», - неожиданная догадка поразила Дэмона. Она действительно не хотела идти в балет, ей это было чуждо. Она хотела быть художником, как ее отец. «Это не женская профессия, к тому же чаще всего довольно голодная». Отец был прав. Дважды прав. Но он не знал, сколько силы и жизнелюбия в этом худеньком теле. Он не знал, какие удивительные сны видит по ночам его единственная дочь, как ей нравится запах красок, и как мучительно тяжело ей дается балетная муштра. Но он хотел только одного – избавиться от обузы, перепоручив свое единственное позднее чадо заботам сухопарых классных дам, которые, несомненно, не только помогут ей обрести будущую профессию, но и проследят за ее взрослением, и если что, уберегут от опасных связей и соблазнов.
«Моя мама рано умерла, я ее не помню. Отец всегда был добр ко мне, а я его уважала…». «Уважала», - слово, лишенное сердечной привязанности, той самой, что непременно должна существовать между дочерью и отцом. Но в ее словах не чувствовалось никакого изъяна, она искренне верила в то, что говорила. Уважение свойственно скорее тем чопорным векам, в которые были принято именно уважать, а не любить. В ту пору все должно было происходить в благородной великосветской манере, и проявление чувств воспринималось как недостаток воспитания.
Новая знакомая Демона, казалось, сбежала из той поры. Хотя иногда, словно лучик осеннего солнца, в ней искрила жизнь подлинная, удивительная ясность в глазах была свидетелем того, что еще не все желания умерли в этой красивой загубленной женщине.

«Я хочу исполнить волю отца», – женщина красивыми гибкими пальцами стала открывать тяжелый амбарный замок на чердачной двери. Этот контраст поразил Дэмона, словно в этом поразительном несоответствии заключался символ всей человеческой жизни. Чердак - классическое поднебесье старых домов. Темные сырые углы, пустые банки из под пива, расписанные подростками стены, матовый плафон на лестничной клетке, немытый годами, треснутые стекла окон, под потолком отвалившаяся лепнина. Сиротство человеческого духа и абсолютная ненужность проступали в каждом сантиметре этого дома. А сколько таких домов было в этом славном городе. И в каждом – такая же безрадостная картина, свидетельство равнодушия и жадности, пошлости и продажности. Жизнь человеческая в таких местах не стоила ни гроша, унылые смуглые дворники заявлялись сюда лишь по раздраженному требованию жильцов после неоднократных звонков в ЖАКТ, делали свою работу без разумения и понятия.

Дэмон поежился, представшая перед глазами картина была безрадостной. Но дверь открылась неожиданно легко, без надрывного скрежетания, что свидетельствовало о ее рабочем состоянии.

«Мой отец последнее время здесь жил, он чувствовал, что скоро умрет, поэтому не выходил из мастерской». В узкой неосвещенной прихожей чувствовался запах, характерный для живописных мастерских. Прямоугольники и квадраты картин белели в полумраке, - все они почему-то стояли изнанкой – самих холстов Дэмон не видел. Направо – маленькая дверь – «здесь туалет, из него проход в ванную, но теплой воды нет, мы никак не могли добиться от ЖАКТА, чтобы пришел водопроводчик и все починил».
Женщина обернулась, посмотрела на Демона уже знакомым ему пристальным взглядом, - меня зовут Маргарита Николаевна, пойдемте, я покажу вам саму мастерскую. Она прошла чуть дальше по коридору, и легким жестом толкнула тяжелую дубовую дверь. Дверь отворилась очень легко, они оказались в большой светлой комнате.

Первое, что увидел Николай Васильевич – было полукруглое как полумесяц, окно. Треснувшее в нескольких местах, с ободранной рамой, оно, тем не менее, создавало на чердаке особое ауру. Через него на пол, выложенный не паркетом, а широкими деревянными досками, лился свет, какой бывает только на определенной высоте. На первом или даже третьем этаже такая игра бликов невозможна.

Здесь, под крышей шестиэтажного дома, потоки воздуха и света создавали причудливую смесь из пылинок, подсвеченных солнцем, золотистых бликов и небесной ясности, что возможна только в весеннюю пору. Свет распределялся по комнате лишь по ему известным законам, - как шкодливый пацаненок, он забирался в самые темные углы, но расчерчивал полосками тени самый центр и порог. В помещении чувствовалась работа женской руки. Пол был чисто подметен, мольберты аккуратно сложены, лишь один – долговязой треногой стоял у самого окна чуть наискосок. На нем - абсолютно чистый холст без малейших признаков грунтовки.

«В последнее время отец писал мало, но жил здесь постоянно, - Маргарита Николаевна вновь повторила уже сказанное, и Дэмону показалось, что она хочет сказать нечто большее, что заключено в этих словах. Он не ошибся. «Ему трудно работалось, он часто приглашал меня к себе, чего не делал раньше, я, - она чуть помедлила, - я даже ему позировала несколько раз, но он жаловался, что во мне нет света».


«Может вы были несчастливы…», - эти слова сорвались с губ Николая Васильевича, прежде чем он успел подумать над ними. Они произвели невероятный эффект, - Маргарита Николаевна вздрогнула, потом пристально посмотрела на Дэмона и отвернулась, как отворачивается женщина, пытающаяся скрыть нежелательное проявление чувств.
Дэмону стало неловко, он пробормотал извинение, но она уже оправилась и намеренно суховатым тоном спросила: «Вы принесли свои картины?». «Да, да, - Дэмон с излишней торопливостью полез в пакет, извлек из него пару небольших городских пейзажей.

На одном из них на переднем плане высились громады зданий, как бы выступающих друг из-за друга и нависающие над мостовой. Они располагались на картине перевернутым треугольником, выступая из мрака с левой и правой стороны. А в центре – словно из невидимой бухты навстречу тому, кто смотрел на этот сюжет, плыл маленький, почти детский кораблик, с алыми парусами.
На второй картине – в мареве питерского тумана проступала аллея. На ней несколько пустых лавочек, на одной из которых сидела женщина, - лица ее не было видно, она спрятала его в воротник. Рядом с ней – урна, в которой весенним солнцем желтели цветы, почитаемые многими за мимозу. А в глубине истории почти у самого выхода с аллеи – мужской силуэт – человек в темном пальто с поднятым воротником, удаляющийся от женщины, мимозы и робких лучей солнца, пробивающихся сквозь туман.


Когда Маргарита Николаевна увидела работы Дэмона, с ней что-то произошло. Ее пальцы вздрогнули, а глаза неожиданно заблестели, как если бы в них проступили нечаянные слезы. «Откуда вы взяли эти сюжеты? - спросила она, вглядываясь в одинокую женскую фигуру. «Не знаю, не помню, я написал их давно, вообще, если честно, я не пишу с натуры, чаще всего, беру все из головы…». Дэмон произнес эти слова с робостью ребенка, который знает, что от ответа зависит его дальнейшая судьба. Маргарита Николаевна еще раз посмотрела на картины, поставила их на небольшой выступ в стене – нишу, тянувшуюся по обеим сторонам от окна. Потом вновь взяла и перенесла на противоположную от окна сторону. Там она пристроила их на длинный низкий стол-тумбу, на которой в несвойственном художникам порядке расположились несколько коробочек с красками и стаканы с кистями.

«Хорошо, я позволю вам здесь поселиться, думаю, отец был бы не против, вы, …она замялась, пытаясь подсказать Дэмону, что позабыла его имя отчество, которое он сообщил ей по телефону. Но Дэмон так волновался, что не почувствовал просьбы о помощи, он лишь заворожено смотрел на игру света и огромное окно, аккуратно расчерченное тонкими оконными переплетами. В этот момент он мечтал только об одном – остаться здесь и чтобы эта чудесная женщина не передумала. Радость вперемешку с легким страхом, - вот что владело его душой сейчас. Все эти переживания совершенно отгородили его от новой знакомой и ее чувств, которые довольно явно проступили на ее красивом, но строгом лице. Он не заметил ни тоски, дремавшей годами на самом дне ее сознания, а теперь вырвавшейся на поверхность, ни лучезарной печали, что делает немолодое женское лицо особенно светлым, ни кратковременного порыва узнать поближе этого незнакомого человека, похожего на гоголевского Акакия Акакиевича.

«Я хочу вернуться, чтобы забрать кое-какие вещи, - сказал Дэмон, продолжая очарованно оглядываться по сторонам, именно о такой мастерской он всегда мечтал. «На прежней квартире осталось что-то важное для вас?», - этот простой вопрос совершенно оглушил его. Николай Васильевич словно очнулся от наваждения и жизнь прошлая, скудная, убогая настигла его в этом волшебном месте. Действительно, что дорогого осталось там, в этой жалкой клетушке, в которой он провел несколько лет своей драгоценной жизни. Что там было такого, что привязывало его сердце к этой щемящей нищете? Чем ему была дорога безысходность, которой он пропитался, как старая шуба нафталином? Почему столько лет он мирился с этим затхлым безрадостным существованием, не сулившим ничего кроме ранних болезней и сплина? Он не мог найти ответа. Ответа не было.
- Там остались мои картины, - прошептал Дэмон, очнувшись от воспоминаний.
- Если они так же хороши, как эти две, то бегите за ними, - Маргарита Николаевна смотрела на него с едва различимой улыбкой.
- Нет, - Дэмон грустно покачал головой, - эти две картины – самое стоящее из всего, что я сделал.
- Тогда оставайтесь, незачем брать в будущее свое прошлое, тем более, что, как мне кажется, оно у вас не веселее, чем у меня.

Какой-то странный проблеск воспоминания взметнулся в мозгу искрой. «Вы предали свой Дар, Дэмон, это сродни убийству человеческой оболочки, даже страшнее…», - мужской голос произнес суровые слова, от которых внутри него все похолодело. Он силился вспомнить, где слышал подобный приговор, но тщетно.
- Весна, - голос Маргариты Николаевны вывел его из оцепенения, - самое время начинать новую жизнь. Все необходимое на первое время я вам дам, остальное купите сами.
- Сколько я вас буду должен? – Дэмон вспомнил, что за аренду счастья тоже надо платить.
- Вы мне ничего не должны, вы должны себе, - эти слова странным образом превратились в смысловое дополнение той слуховой галлюцинации, что так смутила Дэмона пару минут назад, - помедлив, она добавила, - если для вас это существенно, мы можем обсудить плату позже. Скажу только, я не нуждаюсь в деньгах, живу скромно и потому, обхожусь малым, чего и вам советую, - ее голос приобрел былую жесткость, - единственное, что от вас требуется – писать картины. Это самое главное требование отца. Я не столь категорична, талант у вас есть, другое дело, что вы долгое время им пренебрегали…
- Откуда вы знаете?
- Женщины знают многое, гораздо больше, чем вы можете себе представить. Женщины чувствуют изначальность, суть происходящего. Вы называете это интуицией. Мы же принимаем как данность.
- А что вы еще знаете? – Николай Васильевич так приободрился от ее слов, что даже начал улыбаться.
- Вы будете счастливы здесь…, - вопреки ожиданиям Дэмона, она не улыбнулась, но слишком поспешно отвернулась к окну.
Дэмон ликовал, хотя нет, чувство, овладевшее им, напоминало не ликование – ибо это оно, свойственно победителям, - он же никогда им не был, слишком инертной была его манера жить. Чувство, заполнившее его, напоминало восторг ребенка, получившего неожиданный подарок, невзирая на удовлетворительные успехи в школе. Такие подарки, полученные вопреки человеческой логике, вполне соответствовали логике небесной. Подобные дары даются не за что-то, а ради чего-то. Их единственная цель – радость, способная окрылить человеческое существо, она помогает ему поверить в торжество Случая, придает сил для осуществления изначального замысла. «Изначальность» представлялась Дэмону довольно существенной загадкой, разгадать которую было выше его сил, но какой-то глубинной частичкой разумения он понимал, что речь идет о Боге. И в этом понимании существенную роль играл не разум, а чувство Знания, подаренное ему при рождении.

Солнце медленно, но настойчиво заполняло комнату. Оно готовилось к решительной атаке, - стереть с лица продрогшей земли последние приметы зимы, а для этого нужно было прогреть не только суровый чернозем, но и тяжелые бетонные плиты домов, оконные переплеты, рассохшиеся за холодные месяцы, блестящие седым алюминием крыши. Так же было бы неплохо заглянуть в сырые парадные, где от стен веяло сиротливостью и одиночеством. Свою наступательную военную операцию солнце решило начать с верхних этажей, что вполне логично. Этим утром ей приглянулась эта мансарда, где в столь ранний час двое людей - мужчина и женщина - вели тихую беседу. Солнце заинтересовалось этими людьми, скользнуло в окно, преодолев преграду стекла, как слепой, ощупало немолодые лица, - они ему понравились, и тогда оно разлилось по полу, стенам и мебели со всей щедростью, на какую только было способно.

- Сколько здесь света! – воскликнул Дэмон с детской радостью в голосе.
Маргарита Николаевна едва заметно улыбнулась
- Да, здесь очень хорошее освещение по утрам, поэтому отец вставал очень рано, после полудня свет уходил, и он принимался за другую работу.
- Какую именно?
- Он делал переплеты для книг. После обеда шел гулять в парк. Здесь есть чудесный парк. Чуть дальше, у монастыря.
Это упоминание почему-то неприятно поразило Дэмона.
- Здесь есть монастырь?
- Да, и Церковь, а чуть дальше – кладбище.
Николай Васильевич уже совсем хотел огорчиться, но Маргарита Николаевна вдруг опять подошла к его картинам.
- Послушайте, - она вспомнила имя-отчество Дэмона, - Николай Васильевич, подарите мне эти картины, если вам, конечно, не жалко.
Демону было жалко, потому что он считал их лучшими из всего написанного, но не счел невозможным отказать этой женщине. Слегка смутившись, он кивнул.

Маргарита Николаевна проворно прихватила оба полотна и направилась к двери.
- Ваши ключи, - связка, состоявшая из двух ключей, легла на место, где только что стояли его картины, - да, кстати, я советую вам врезать нормальный замок, дубликат ключей отдадите мне.
Дэмон кивнул. Дверь за Маргарита Николаевной плавно закрылась. Неведомо откуда взявшаяся россыпь солнечных брызг разлетелась по комнате. Птичья трель достигла крыш и понеслась игривым рондо над городом. Николай Васильевич подошел к окну. За его спиной – просторная комната призывала его начать новую жизнь. Впереди - режущая глаза голубая глубина – звала в неизведанное, внизу, город такой родной, но абсолютно новый, салютовал кронами тополей подвигу маленького человека, расставшегося со своим прошлым ради неясного будущего. Дэмон подошел вплотную к окну и на мгновение задохнулся, увидев небо так близко. Солнечные брызги просочились ему под кожу, проникли в кровь горячими сгустками. Он распахнул руки и прильнул к окну. Прямо напротив его лица стояло жароподобное солнце, огромное, бесконечное, заливая все вокруг медно-лимонным светом. Редкие облака пробивались сквозь это солнечное торжество, и тут же исчезали в этом неземном сиянии. Дэмон зажмурился, - «живите же, наконец, талантливый вы наш, мы на вас надеемся», - знакомый голос незнакомца потонул в гуле города. Николай Васильевич оглядел царственную перспективу. «Здравствуй, Петербург…». В этих словах было столько надежд, что произнеси их еще вчера, Дэмон, наверное, удивился бы сам себе… Сегодня эти слова прозвучали как нельзя кстати, потому что в жизни Дэмона наступило самое солнечное утро, из всех, что случались в его жизни…
























Божена. Жизнь наяву.

Божена спала. Ей снился сон. Она — плыла по открытому космосу в радужном шаре. По бокам два огромных ангела с десятиэтажные дома время от времени чуть подталкивали шар, придавая ему нужное направление. «Куда мы летим», мысленно спрашивала она. И ангелы мысленно отвечали: «наверх». Они поднимались все выше и выше, мимо проплывали звезды, какие светящиеся скопления. В школе Божена учила астрономию, но нельзя сказать, что этот предмет ее сильно увлекал. И вот теперь, когда она плыла по космосу, странное дело, она ничего не чувствовала: ни страха, ни волнения, ни преклонения перед этой огромной черной бездной, родом из которой она была. Она просто смотрела на это живое существо, обволакивающее шар, внутри которого она находилась. Ни холода, ни жара, странное стерильное состояние тела и души. Абсолютный покой.
«Мы почти у цели», - долетела до нее мысль одного из спутников. Она посмотрела наверх и увидела над собой белое пространство, опустила глаза вниз — то же самое. «Где мы?», «В верхнем Космосе». Шар исчез, она стояла ногами на земле. В саду. Очень красивом и плодородном. Ухоженные дорожки выложены радужным гравием, плодовые деревья — в зените славы и расцвета, птицы — скромны, но изумительно благозвучны. Повернув голову налево, Божена увидела мальчика лет десяти, на его одежду не обратила внимания, но его глаза чистого василькового цвета сразу привлекли к себе ее взгляд и мысли. Мальчика сопровождал павлин. Величавый, погруженный в себя. Плавно, но очень ритмично он вышагивал за ним, волоча свой хвост за собой как закрытый китайский веер. Мальчик остановился, посмотрел на Божену, улыбнулся: «Иди сюда, - он наклонился к земле, и только сейчас она заметила, что среди растений и невысокой травы вьется узкий ручеек. Мальчик зачерпнул пригоршню и протянул ладони Божене, - пей, - она помедлила, внимательно посмотрела на него, - пей, не бойся. Она выпила воду из его рук осторожно, почти всю до конца. Удивилась, какими белыми, почти полупрозрачными были его ладони. И еще одно воспоминание оглушило ее, - намного позже, в яви, когда день клонился к вечеру, она вспомнила, что ее тогда удивило, но не отложилось в сознании — ладони мальчика были чисты, без единой линии, островка, развилки. Но сейчас, во сне, она это заметила, не поняв сути.

«Теперь ты не будешь болеть, твое тело будет подчиняться твоей душе, если ты научишься управлять душой, то и тело будет ее слушаться. С этими словами мальчик ласково посмотрел на нее и устремился в конец сада. Что-то кольнуло Божену, ей подумалось, что этот мальчик многое знает и на многие вопросы, мучащие ее, у него есть ответ. «Подожди», - не сказала, но подумала она, и словно в ответ неведомо откуда появилась чужая мысль: «Иди за мной...». Она пошла. Не заметила, как мальчик исчез, но она шла в конец сада, туда, куда, как ей показалось, он ушел вместе со своим пернатым другом. В какой-то момент ей захотелось оглянуться, - ангелы не пошли за ней, но стояли у кромки сада, значительно уменьшившиеся в размерах, матово-прозрачные с грустной улыбкой в глазах.

«Кто этот мальчик?», - подумала Божена. «Ты знаешь ответ на этот вопрос, и на другие вопросы — тоже». Взглядом Божена вернулась туда, где последний раз ей привиделись следы мальчика, но там ничего не было. Зато, когда она подняла голову, то увидела чуть вдалеке на расстоянии ста шагов от себя того самого павлина. Только теперь он словно стал шире и выше, его хвост полыхал радужными красками, такими живыми и естественными, что было больно глазам. Серебро и позолота, блеск рубинов и изумрудов, опалов и нефритов, безудержный фейерверк тонов и полутонов, буйство оттенков, искрящихся, переливающихся, перетекающих один в другой. Он исполнял странный танец, время от времени, наклоняя голову, и устремляя на Божену странный взгляд почти человеческих глаз.
И тогда она решилась подойти поближе, павлин задрожал, завибрировал всем телом, доведя игру красок оперения до мощного миража, который овладевал Боженой все больше и больше. Сад наполнился безудержным сиянием, которое скрыло очертания деревьев и геометрию дорожек. И вот уже вместо павлина перед ней — огромная радужная сфера, что в ней — глазу не дано увидеть, понять и почувствовать — тоже не получается. Она вся пульсировала, как живой организм, как гигантская молекула, несущая жизнь. «О чем ты беспокоишься, девочка моя?», нет, Божена не услышала голос извне, этот голос проявился в ее собственной голове, и тут же она услышала собственный ответ: «Я боюсь остаться одна». «Ты никогда не будешь одна, я ведь с тобой, хотя я знаю, о чем твое беспокойство. Не утруждай себя просьбами ко мне, у тебя уже все есть: Дар и Любовь. Большего тебе не надо». «Но я беспокоюсь о нем.....», «Да, я знаю, у тебя все будет, совсем скоро, скоро...».
Не успело эхо слов раствориться в ее голове, как сфера стала постепенно тускнеть, сад вновь проявился во всей своей гармоничной красоте, крошечные зверюшки забегали вокруг нее, защебетали птицы. «Нам пора», - голос, прозвучавший у нее в голове, не этот раз принадлежал одному из ангелов. И снова она в шаре, плывет по нижнему Космосу, только Его слова, как зерно чего-то нового и счастливого, согревали душу.
Божена проснулась. Рассказала маме сон. «Ты должна его записать», сказала она и пошла на кухню - готовить завтрак.

Невзирая на свою счастливую судьбу Божена, принадлежала к числу тех скромных трудяг, в обязанности которых входило ежедневное посещение работы. После завтрака она отправилась в офис привычным путем. Пешком. Работа находилась в десяти минутах ходьбы от дома. Это была одна из основных причин, из-за которых Божена любила свою работу. Грешно звучит, но близкое месторасположение означало, что помимо приличного жалования она в конце каждого месяца может положить в копилку сумму, которую в иных обстоятельствах ей пришлось бы потратить на дорогу. И сумма эта была довольно существенной. Еще ее радовал тот аспект, что ее непосредственным шефом была вполне внятная сговорчивая женщина. Если бы Божену спросили, нравится ли ей ее повседневный труд, она, скорее всего, ответила бы уклончиво, ибо в тех повседневных обязанностях, что ей приходилось выполнять, было больше рутины, нежели радости для души. Лишь иногда ей дозволялось написать материал, который по-настоящему волновал ее. Но в экономических условиях этого времени служебное место Божены в глазах коллег выглядело очень даже аппетитным. Она не спорила.
Вот и сегодня она мысленно приготовилась к монотонной работе за компьютером, но не успела переступить порог, как шефиня вызвала ее в переговорную. Внимательно присмотревшись к жестам и мимике начальницы, Божена поняла, разговор пойдет об увольнении. Естественно, когда речь идет о семейном бизнесе (а журнал, в котором она работала, был ярким образцом именно такого бизнеса: папа – гендиректор, сыновья – замы, мама – главный бухгалтер) первыми на вылет оказываются рядовые сотрудники. При этом, руководство свою зарплату урезает в последний момент.
Они быстро обо всем договорились. По соглашению, с частичной выплатой выходного пособия. Божена чувствовала себя, как каторжник, с которого через две недели пообещали снять кандалы. Предвкушение грядущей свободы создавало в душе ощущение праздника. Однако в тот же вечер, дома, на кухне вместо радости пришли досада и злость. «Они сочли, что я самый ненужный сотрудник их редакции, - жаловалась Божена маме. «Ты подумай о том, что тебе же будет лучше», - в этом мама была права, - то, чем ты занимаешься в этой редакции, убийственно для тебя.

Около полуночи она позвонила другу Джану в Ереван. Джан не спал. «Тебя уволили? Господи, какое счастье, наконец, ты займешься своим романом…», - воскликнул густой мужской баритон. «На что я буду жить?»,- грустно возразила Божена. «Даровитых Бог в нужде не оставит, помяни мой слово, Он о тебе позаботится».
«У Господа так много дел, только моих проблем ему не хватало», - этот довод она озвучила уже после того, как повесила трубку. Скорее самой себе, чем маме или Джану. Она любила размышлять, в тиши своей комнаты, сидя за компьютером или лежа в постели. Еще она любила анализировать свою жизнь – вот уж абсолютно бесполезное занятие, особенно в ХХI веке.

Джан любил говорить, что большинство проблем в ее жизни придумано. «Тебе скучно жить, вот ты и фантазируешь». И хотя говорил он это с нежностью в голосе, она раздражалась. Потому что не любила тему про придуманную жизнь. Так повелось, - с детства ее часто укоряли в том, что иногда в силу несовершенства существующего мира она со свойственной детям верой вносила в него свои коррективы. Окружающими это воспринималось снисходительно, - «ребенок забавляется», для самой же Божены в этом таилось определенного рода таинство, почти священнодействие, за которым пряталось желание стереть ластиком все неправильности и заменить их идеальными образами.
Увы, чудесные стремления Божены во взрослой жизни не просто не находили отклик в душах близких людей, но наоборот, настораживали. Друзья и любимые мужчины утверждали, что мир «таков, какой он есть и менять его дело неблагодарное». Божена молчала, но ее молчание было наперекор всему, что говорилось и утверждалось как истина.


Еще учась в институте, она усомнилась в правильности Библии. Нет, не в ее подлинности, а именно правильности. Преподаватели лишь вскидывали брови и смотрели пристально на эту дерзкую девушку поверх очков, предлагая не писать реферат по Ветхому Завету. «Быть может Вам стоит еще раз перечитать Ренана?». Да, конечно, Божена перечитала, и не его одного. Она нашла в интернете неканонические Евангелия и, прочитав их, задалась вопросом: «Кто такие были те церковники, что взяли на себя право, редактировать Святое Писание?». Ответа Божена не нашла. Вслед за этим она спросила себя: откуда пошел род человеческий после потопа, если на Ноевом Ковчеге была лишь одна пара - мужчина-женщина, получается, мы все родственники, тогда откуда взялись разные расы? Вопросов все прибывало, а ответов не было.
В то время судьба преподносила ей подарки в виде людей, которые могли ответить на все эти вопросы. Но большинство этих людей исчезли из ее жизни также стремительно, как появились – археолог Платон, географ Владислав, - некоторые из них захотели не просто просветить ее на тему религии и истории, но посягали на ее женскую суть, они захотели остаться с ней рядом, в ее же планы это не входило. Заморские страны, завораживающие путешествия так и остались мечтой.

И вот сейчас, когда оковы, - пребывание в штате – пали, давние желания обрели новую силу. «Вперед, к горизонту, пешком – через весь земной шар, в Африку, в Пиренеи, пересечем океан, станем сильнее – телом и духом, - увидим своими глазами, почувствуем, потрогаем, удивимся, поверим…». Но, увы, для путешествий время было неподходящее. В специальном кошельке - «на черный день» - лежало 800 евро, это была сумма «на жизнь». «Я, мама, собака», - вот три главных составляющих этого маленького мира. И Божена не чувствовала себя в праве отнимать у остальных двух составляющих «страховочные финансы». Покорение мира откладывалось.

«Итак, мы свободны, голодай – не хочу». С этой мыслью она открыла глаза утром следующего дня. Вместо того, чтобы идти отрабатывать две недели, она отправилась в офис и написала заявление об уходе по соглашению с «сегодняшнего дня». «Если они считают, что могут обойтись без меня, то пусть хлебают половников свое счастье». От этой мысли стало легче.

После обеда она была свободна как ветер. Вернулась домой, поделилась с мамой радостью, выгуляла собаку, поругалась с соседскими подростками, забросавшими лестничную клетку окурками, и отправилась на Невский, предварительно созвонившись с очередной «подружкой на час». «Подружка на час» - это такие очаровательные девушки или женщины за 30, с которыми Божена время от времен знакомилась по долгу службы. Коллеги, пиарщицы, театральные критики, писательницы. В общем, творческая думающая элита. Все как на подбор, умницы, красавицы, комсомолки. Все с одним высшим, а то и с двумя, с натренированными оливковыми телами, лучистыми глазами, дорогим маникюром (картошка подождет). И почти все – одиноки, как русская березка «во поле», но еще полные надежд и уповающие на его капризное величество Случай.

Очередная подружка Божены – писательница и пиарщица Ханна. Высокая, златовласая, абсолютный персик (бархатная поверхность, твердое нутро) и одинокая. Они сидели в кафе на Невском, перемалывали сгнивший мир со всеми его несоответствиями, делились мнениями относительно недавней пресс-конференции Дарена Аранофски.
- Почему тебе нравится Аранофски?
- Мне нравятся его фильмы.
- Все?
- Больше всех «Фонтан».
- Чем именно?
- Это трудно объяснить, но когда он показывает грань между жизнью и смертью, я ему верю. Более того, в его интерпретации смерть и жизнь – одно и то же. Мне близка эта идея. Когда мы умираем, для нас начинается новая жизнь.
- Ты веришь в реинкарнацию?
- Я верю в то, что мы вечны. Так нас задумал Господь.

Божена с подружкой допивают дорогой и невкусный кофе, расходятся. Ханне на юг, Божене - в сердце Петербурга. Поздно вечером по мобильному телефону раздается звонок.
- Аллё?
- Добрый вечер, - приятный мужской баритон.
- Добрый вечер.
- Могу я поговорить с Боженой Иртен?:
- Я слушаю.
- Божена, мы с вами незнакомы, хотя я вас знаю.
- Интригующе звучит.
- Меня зовут Богомил Александер и у меня есть к вам предложение. Давайте встретимся.
- Надеюсь, предложение не интимного характера?
- Не беспокойтесь, я же сказал, что знаю вас.
- Как приятно, моя слава бежит впереди меня…
- Можно и так сказать. Значит, завтра, в 19.00 на Невском. Я вам позвоню, у меня есть ваш мобильный номер.
- Интересный вы человек, господин Александер.
- До встречи.
- Всего доброго.

Повесив трубку, Божена поделилась маленьким приключением с мамой.
- Ты его знаешь?
- Нет, никогда не слышала, хотя, кажется, одно время он был владельцем одного крупного издательства, они выпускали книги по эзотерике и Паоло Коэльо, но я могу ошибаться.

Несмотря на неясность произошедшего, ей было приятно, что о ней знает кто-то влиятельный. «Значит, меня читают, мое имя знают…». С этой умиротворяющей мыслью она легла спать.

Позади Казанского собора есть кафе «Терраса». Скорее даже не кафе, а заведение общепита для людей с высоким уровнем дохода. Чашечка кофе – 300 руб. Но Божена кофе не пьет, она берет чайник зеленого чая. Ее спутник – высокий болгарин с проседью в волосах, благородной утренней щетиной и усталым взглядом. На безымянном пальце левой руки – обручальное кольцо из белого золота. На безымянном пальце правой руки – перстень с опалом, - камнем удивительно яркого радужного цвета.
- Я позвонил вам сразу, как сошел с трапа самолета.
- К чему такая спешка?

Александер улыбнулся, сделал неопределенный жест.
- Знаете, Божена, все сказано нами обретает удивительную власть, прежде всего, над нами.
- Это вы к чему?
- Одной из своих знакомых вы недавно сказали, что вам не хватает приключений. Я могу вам организовать маленькое приключение.
- Пошлете меня на Марс?
- Нет, так далеко моя власть не простирается, а вот в Париж – пожалуйста…
Выпитый чай радостно булькнул в желудке, на пару градусов подскочила температура, но Божена не изменилась в лице, все с той же внимательной строгостью смотрела она на этого солидного красивого мужчину, обещавшего ей исполнение мечты. И гадала, почему он сам приехал на встречу, почему не прислал приглашение на почтовый емейл-ящик, в конце концов, откуда он знает ее телефон и почему именно ей выпал этот шанс. Чтобы не погибнуть под ворохом этих всех «почему», она просто бегло улыбнулась уголками губ и отвела глаза.
- Вам интересно, почему я выбрал именно вас?
- Вы все равно не скажете правду.
- Ну почему же?
- Вы не похожи на человека, который с первой встречи открывает свои карты.
- Если вам так хочется…, - Александер улыбнулся искренне и широко, - хорошо, я озвучу официальную версию. Я – владелец сайта об антиквариате. Еще у меня есть журнал и издательство. Но сейчас речь о журнале. В августовском номере мы хотим опубликовать интервью с одним интересным человеком.
- Он живет в Париже?
- Да, он живет в Париже. И работает там.
- Он – антиквар?
- Не только, еще и историк. Поверьте, он очень интересный человек и давно уже вышел за рамки профессиональных определений. Сфера его интересов – целый мир.
Божена скомкала салфетку, сломала зубочистку, затем принялась за чайную ложечку.
- Вы волнуетесь?
- Я никогда не была в Париже.
- Это не больно, - Александер засмеялся, - там тепло и красиво.
Солнце карабкалось по гранитным колоннам Казанского Собора. Солнечные зайчики разбегались по асфальту, шорох фонтана смешивался с людским смехом и гулом проспекта. Мужчина, сидящий напротив Божены, казался ей добрым духом, сошедшим с картин эпохи Возрождения. «Дух, приносящий благую весть». Но все было бы именно так, если бы Божена не была умной женщиной, к своим 33 годам она хорошо выучила основную жизненную заповедь – у любого события есть подтекст, именно поэтому в словах, событиях и случайностях она всегда искала скрытый смысл. Если по Пауло Коэльо – Знаки. Человек, сидящий напротив нее, был особенным и даже не скрывал этого. Он был Знаком, суть которого Божена пыталась постичь. Неожиданный посланец судьбы был слишком красивым, мудрым и правильным, чтобы быть реальным.

Внимательный читатель скажет, из всего вышеописанного не следует, что новый знакомый героини является именно таким. Но Божена обладала поразительной, почти феноменальной интуицией, ей достаточно было одного взгляда или хотя бы получасового разговора, чтобы понять, - кто перед ней. Она сразу угадала в этом человеке какую-то смутную нездешность, своими психологическими данными он явно выделялся из общей массы. Его порядочность, основательность и душевная строгость чувствовались сразу.
«Он женат», - Божена, попыталась представить его в объятьях красивой женщины. Вот он пристально смотрит ей в глаза, скользит кончиками пальцев по обнаженным рукам, поднимаясь от кистей к плечам, затем – по ключицам – к груди, по животу, его кожа едва слышно шуршит, соприкасаясь с полупрозрачной материей шифонового платья. Она подчиняется, отвечает ему преданным влюбленным взглядом, и все же в этом взгляде чувствуется покорность львицы, что склоняет голову перед вожаком и отцом своих детей. «Он не мог жениться на бесхарактерной простушке», - подумала Божена.
- Моя жена очень похожа на вас. Точнее, вы похожи на нее, она вас старше на девять лет. Вы случайно не полячка?
Божена вздрогнула, настолько неожиданно совпали его реплика с ее мыслями.
- Нет, моя мама русская, отец был украинцем.
- Вы верите, что в наше время возможна чистокровность?
- Да, она невозможна в идеальном понимании, но если говорить о приоритетах…
- Приоритеты – страшная вещь, но сейчас не время это обсуждать. Давайте вернемся к нашему делу.
- Давайте.
- Его зовут Ян Бжиневски. Сейчас он живет в Париже, но в любой момент может уехать в неизвестном направлении.
- Человек мира.
- Можно и так сказать.
- О чем я должна с ним говорить?
- И меня об этом спрашиваете вы?
- Меня интересует направленность разговора, у каждого издания есть свои фишки.
- Спрашивайте его о том, что вам интересно.
- И все?
- И все, хотя…, - Александер помедлил, - можете спросить его о Белой Книге.
- О Белой Книге?
Очень давнее воспоминание, нет, скорее сон или ассоциация ожило, всплыло на поверхность сознания как поплавок.
- Да, это очень интересно, поверьте. Но прошу вас, ни с кем кроме него.
- Я поняла.
- Я знал, что вы - смышленая девушка.

Александер просигналил официанту. Они вышли на солнечный проспект.
- Билет вам уже заказан, вы полетите утренним рейсом в Париж, в среду, - Божена едва заметно нахмурилась, - что с вами, боитесь самолетов? Ваш самолет не упадет.
- Откуда вы знаете?
- Просто знаю.
- Ваше знание меня успокаивает.
- Скажите честно, вы боитесь смерти?
- Не столько смерти, сколько боли.
- Боль – это сигнал мозга телу о раздражающем или опасном факторе. Позвольте дать вам совет: учитесь чувствовать душой, а не телом.
- Это как?
- Словами это трудно объяснить. Чтобы вы могли понять это, нужно многому научиться. Но это тема для нашего следующего разговора.

Помолчав, Божена спросила.
- И все-таки, господин Александер, почему я?
- Вы получите ответ на этот вопрос в Париже, они подошли к метро, - если позволите, здесь я вас оставлю, вам пора домой собирать вещи, не берите слишком много с собой, вы хороши тем, что ваше обаяние не зависит от обычных женских ухищрений.
- Вы про пудру и помаду.
- И про это тоже, - Александер улыбнулся, - надеюсь, когда вы вернетесь из Парижа, то будете обращаться ко мне по имени.
- Только если ваша жена не будет против.

К удивлению Божены этот строгий человек вдруг взял и поцеловал ее руку. В этом жесте было что-то сокровенное, словно через него этот человек, наконец, проявил свое истинное «я». Она улыбнулась.
- До встречи, Божена. И будьте осторожны.

Она кивнула. Улыбнулась, теперь уже не только уголками губ, но и чуть-чуть глазами. Стала спускаться в подземный переход. На третьей ступеньке резко обернулась. Богомил Александер стоял на фоне гранитной громады Думы и пристально смотрел ей вслед…

В старинном особняке под снос, который с улицы казался ветхим и седым, в уютной гостиной, обставленной в стиле сдержанной роскоши, на маленьком диванчике, обтянутом китайским шелком лежал мужчина. Его нельзя было назвать красивым – слишком худое лицо клинообразной формы, вертикальные морщины-сердитки меж бровей, глаза цвета грозового неба, тонкие язвительные губы. В руках у него была не то книга, не то блокнот в дорогом кожаном переплете. Его глаза медленно и вдумчиво скользили по строчкам, иногда сквозь губы пробивалась неявная улыбка. Интерн Босх, странное существо пограничного характера, читал мысли земной женщины по имени Божена. И как только прочитанное оседало в сознании, невидимые рецепторы переводили информацию на уровень очень чуткого восприятия. Воспоминания Божены, сожаления, грусть, обида, тоска, - все это воспринималось им так, будто он был равным ей, будто мог понять песни и сказки земных людей, будто мог заплакать также как они, некрасиво и горько. И чем дольше он читал, тем уязвимее становился, словно откуда-то издалека, из толщи мгновений, превратившихся в века, к нему возвращалось что-то непережитое, несвершившееся, а потому болезненное и запомнившееся.
Интерн Босх читал строки, которые не всегда мог понять умом, но странным образом, они отзывались в нем подобно едва различимому в лесной чаще эху.

«Временами мне так тоскливо, что кажется, еще чуть-чуть, и я сойду с ума. Как я могу объяснить маме, что не могу жить без любви. Как мне свыкнуться с мыслью, что, быть может, я так никогда не встречу того, кто сделает меня цельной. Но именно в этом городе возможны чудеса, ведь в нем добрые духи города одолевали Гоголя, здесь мучился любовной лихорадкой Пушкин, слишком долгими зимними ночами, в те времена еще по-настоящему морозными, о любимом тосковала Ахматова, и Екатерина Великая пережила своих любимых мужчин. Этот город создан для глубокой драматичной любви, - в этом граните, брусчатке, творениях зодчих таится столько добрых теней и полудухов, которые когда-то любили и теперь, уйдя в мир иной, пропитали любовью нерастраченной суставы и мышцы этого города, по его кровотокам мчится космос, - вселенная, наполненная такими звездными душами, что даже дух захватывает. И временами с Невы доносится звон колокольчиков, почти такой же, какой слышался когда-то через питерскую метель уставшему Фету, спешащему домой.
Только зимы нынче не те, и люди обмельчали, и звон колокольчиков не слышен из-за клаксонов сверхмощных автомобилей. Я стою на мосту, смотрю на стрелку Васильевского Острова, и меня, как наркомана, скручивает изнутри боль. Верните мне мой город, такой, каким он был лет десять-пятнадцать назад. Верните мне его скромные ситцевые платьица, простые воздушные шарики за 7 копееек, которые так ловко вырывались из рук и улетали парить над простором Невы, уютные скверики, погибшие навсегда под толщей бездарного мрамора. Я хочу вспомнить и удержать мой город, когда он был настоящим, с улыбками зданий, еще не обезображенных рекламными постерами, летним простором перспектив, ранней утренней ясностью, глядящей прямо в душу. Иногда мне хочется отловить это мерзкое существо, наглого мальца, лишенного элементарных сердечных привязанностей и морали - прогресс и придушить его в какой-нибудь глухой парадной, воняющей мочой, а после еще долго топтать ногами ненавистное выхоленное тело. А после, вздохнув не просто грудью, всем существом, выйти на невский простор и прокричать: «Петербург – я люблю тебя». Мы с тобой – плоть от плоти, ты течешь во мне кровью и лимфой, ты хрустишь у меня на зубах, как песок и маковые росинки, ты болишь у меня в солнечном сплетении, где квартируются желудок и душа. С тобой я всегда чувствую себя, как в первую ночь с мужчиной – и страшно, и желанно. Кто-то сказал, что ты праздник, нет, ты больше чем праздник, ты - торжество любви, как бы пафосно это не звучало. Для меня это именно так, - в тебе заключено столько боли, страха, нежности, надежды, одиночества и очарования, сколько обычно скрывает в себе любовь. Говоря «очарования», я имею в виду флер дурмана, что так часто околдовывает героев сказок. Очарование волшебства, того, что мы не можем понять разумом, но к чему так стремимся сердцем.

Петербург, - не Питер, - ты так влюблен в меня, ты так трогательно меня ревнуешь к новым мужчинам, не даешь мне любви с ними, потому что хочешь, чтобы я всегда была с тобой и даже, став духом, я вновь вернусь на эти берега и буду, как бегущая по волнам, шептать, волновать, смущать чуткие души живых своим холодным трепетом, носиться над каналами в несдерживаемом порыве, и любовь, которую невозможно преодолеть, осядет речным илом, зазвенит невидимыми колокольчиками, наполнит воздух и напитает легкие вместе с летним жаром. А солнце усилит ее концентрацию в крови, и забурлит чувство древнее, и каждый из проходящих мимо меня, но меня не видящих, на миг станет создателем этого города – беспощадным, но мудрым тираном, осуществившим неосуществимое – воздвигшим город на живой и мертвой воде, усмирившим финские потоки и возвысившимся над суровой Балтикой. Петербург – венец его замысла, доказательство, что даже самый безумный замысел животворен, если угоден Господу.

Петербург, мало кто может представить, как я люблю и чувствую тебя. Все мои злость, радость, боль, одиночество, ожидания и разочарования – твоих рук дело. Я неотделима от тебя, как младенец от матери. Невидимая пуповина связывает меня даже тогда, когда я тебя ненавижу. Я вписана в тебя, как элемент архитектурного ансамбля. Однажды мне даже привиделось, - настал диковинный момент и все пять миллионов квартирантов застыли, подобно античным статуям там, где их застигла волшебная палочка твоего главного демона. Застыли как были, - с покупками, детьми подмышкой, коробками, мешками, елками, с дерзкими замыслами и мелкими пошлыми мыслишками, тайными желаниями, и скромными повседневными заботами. Кто-то был дерзок даже в камне, кто-то смахивал на зажравшихся амбарных мышей, кто-то внутренним устройством своим уподобился высохшей мумии, потому как высох от отсутствия любви, были и те, кто несвершениями и проигрышами смущали всех вокруг. И ощущались в воздухе гарь и тяжелый смрад, как после гибельного пожара. Получившиеся статуи были очень разными – изящными, хрупкими, элегантными, воздушными и романтичными, но были и другие – тяжеловесные, уродливые, страдающие.

Но вот колдовство снято и пять миллионов душ вновь потекли, побежали, поползли в едином суетном порыве навстречу главному зимнему празднику, навстречу традиции, привычке, обрядам, за которыми – день завтрашний представляется чем-то особенным и желанным. Они не знаю, что когда придет завтра все потонет в зимнем гуле повседневности, в котором почти невозможно услышать серебряные колокольчики судьбы…

На этом месте я обычно улыбаюсь. Мне так нравится эта фантазия – колокольчики, своеобразный ориентир, почти волшебный, что каждую минуту готов подсказать тебе правильное направление. Я часто слышу их, а мне говорят, что у меня хорошая интуиция. Нет, просто у меня верные подсказчики. В такие минуты мне вспоминается сказка про оленя «Серебряное копытце», - таких сказок сейчас не пишут.

Надо что-то написать о дне сегодняшнем. Я встретила человека, по чьей доброй воле скоро лечу в Париж. И даст Бог, эта жизнь меня удивит. Но разве я могу кому-то признаться, что очень хочу любить, просто некого? Может, приехав в Париж, я, наконец, смогу стать сама собой и высказать еще более древнему камню свое сокровенное несовершенство…? (авторская ремарка - здесь автор этих строк ставит вместо многоточия улыбку, ведь именно она так ясно выражает добросердечное ожидание)…»

Босх прервал чтение. Пора собираться. И хотя вещей у него, понятное дело, не было никаких, он подумал, что надо бы приложить какие-то усилия, свойственные людям, собирающимся в поездку. Босх попробовал себе это представить, - вот Божена открывает чемодан, что она в него положит: предметы первой необходимости, зубную щетку и пасту, предметы женского туалета, нижнее белье, косметику, духи, дезодорант, - словом, все, что камуфлирует ее органику, делает привычные физические процессы более благотворными. Она берет с собой средства, что изменяют ее истинную природу. Так делают все. А что она возьмет для души? Маленький томик из собрания сочинений Жоржа Сименона о комиссаре Мэгре, потому что ей нравится этот уютный литературный персонаж, человечный профессионал, сумевший опасную и неромантичную профессию полицейского сделать притягательной и благодарной. Книжка потерта везде, где только можно, даже иллюстрация на обложке потеряла яркость цветов, но она все равно берет ее с собой, чтобы удержать по ассоциации уют собственного дома, попав в чужую для нее обстановку. Еще она берет мобильник, лекарства от давления, - тело иногда побеждает дух, - и на самом дне чемодана – тайная надежда, свернувшаяся клубочком. А вдруг именно здесь в кривых улочках этого сердечного города ей встретится счастье на босу ногу, в льняных брюках и с насмешкой в глазах.
Божена собралась, Босх облегченно вздохнул, из вещей, которые она упаковала, не было ничего, что могло бы помешать его замыслу. Никаких старинных кулонов или подобных предметов, могущих изменить ситуацию.

Над городом сквозь розоватые облака проступали сумерки. Ветер-отец баюкал угасающее солнце, а над Финским заливом в приступе предзакатной тоски маялись лихие парубки-ветра. Босх вышел из особняка, прошел несколько метров до набережной, облокотился на парапет, рябая вода в Карповке дрожала как невеста на выданье. Предчувствие завтрашнего дня волновало интерна, казалось, что завтра все изменится, игра красок обогатится новыми оттенками и в мире земном станет одной радостью больше.










Ян Бжиневски. Париж.

В двух часах лету от Петербурга, в центре Парижа на улице Лепик была антикварная лавка. Не салон, не бутик, а просто лавка. Она так и называлась «Лавка древностей» (перевести на французский). Всякому, кто входил внутрь, предлагалось отведать маленькую чашечку кофе по-восточному. Эта милая странность работала исправно, - даже если человек ничего не покупал, он все равно получал в дар ароматный подарок. Второй необычностью этого места был его главный обитатель – мужчина солидных лет, внешностью и речью похожий на сказочного джина. Его невозможно было назвать стариком, хотя возраст склонял людей именно к этой мысли – сухой, крепко сбитый, с высокогорным загаром и жилистыми, как ветви деревьев, руками, он мгновенно околдовывал входящего, как женщину, так и мужчину.

Сама лавка напоминала восточный базар, настолько разнообразным был ее ассортимент. Вдоль стен стояли шкафы преимущественно австрийские и немецкие, гданьские шкафы с ажурными фронтонами, украшенные мифологическими сценами. Вестфальсике шкафы поражали своей ажурностью и тонким исполнением резных украшений.
Перед шкафами, ближе к центру зала разместились свадебный сундук «кассоне» ХV века из Ломбардии, напольные ларцы эпохи Ренессанса, французский комод стиля «буль», конца XVII века, богемские табуреты с искусной резьбой, для женских потребностей – туалетные столики на изогнутых как тетива лука ножках, покрытые японским лаком. У восточной стены на открытых стеллажах из вишневого дерева располагались самые разные фигурки и статуэтки всевозможных эпох из слоновой кости, фаянса и фарфора. Также здесь были богемские бокалы с крышками, чаши с алмазной шлифовкой, сахарницы молочного стекла с разноцветной эмалевой росписью, кашмирская посуда, и еще изящные графины Фаберже, вазы из опалового стекла, глиняные кувшины со свинцовыми глазурями.
Стены были устланы тяжелыми персидскими коврами, тонкими оббюсоновскими гобеленами, туренскими дорожками с цветочными отделками. Чего здесь только не было, перечислять все – это уподобиться дрожащему от вожделения скупцу, покрывающемуся потом над своим богатством. Блеск дорогих камней, искусная работа подлинных ювелиров и ткачей способны свести с ума неопытную душу, ведь мастерство высшей пробы – своего рода Дар, обладание которым не каждому под силу.

Заходили в эту лавку многие, кто – зачем. Желания клиентов подчас были очень причудливыми, и в то же время большинство приходящих не могли ясно сформулировать свою потребность. Вот и приходилось хранителю сего места выведывать цель их прихода. Почти с каждым этот человек вел неспешную беседу, за чашечкой кофе потенциальный покупатель оглядывал лавку, скользил взглядом по высоким этажеркам, вглядывался в потайные уголки, оценивал старинные предметы, расставленные в неведомом для посторонних порядке. Большинство охватывало чувство, будто они оказались в музее, но в музее не официальном, а особенном, почти мистическом. Назначение некоторых предметов и вовсе не было понятно – свитки, камни, куски фарфора странной формы, кожаные мешочки с неизвестным содержимым, тонкие клинообразные спицы с красными, синими, зелеными ниточками на конце. Колечки из черненого серебра, вдетые одно в другое и составляющие небольшую цепочку.
Стоило человеку обратить внимание на какую-то отдельную вещицу, как хозяин лавочки подходил и начинал рассказывать ее историю. Он знал о каждой вещи все. И этим своим знанием напоминал халдейского мага, черпающего сведения из высших сфер. Постоянным посетителям здесь оказывались особые почести. А именно, предлагалось за приглянувшийся товар назначить свою цену. Когда цена намеренно занижалась, хозяин улыбался и вновь начинал рассказ об этой вещи, после этого, покупатель накидывал некую сумму сверх высказанной. Если хозяин считал эту цену приемлемой, то улыбался и просил забрать вещь немедля, при этом, добавляя, что отныне она становится полной собственностью нового владельца, но и он несет за нее особую ответственность.
Некоторых старик спрашивал: «Вы пришли за чудесами или вещами земными?». Кого-то этот вопрос удивлял, кто-то не подавал виду, считая эту реплику милой причудой эксцентричного владельца, но были и те, кто тайным, едва различимым знаком обозначали свою истинную цель прихода. И тогда старик с едва заметным поклоном вел их неспешно к сводчатой двери в глубине зала, за которой скрывалось еще одно помещение, надежно спрятанное от любопытных глаз.
Что там происходило, известно только им. И…владельцу этого волшебного места. Звали его Ян Бжиневски. Старик же, похожий на халдейского мага, был его наставником по имени Азар Лайош. Что тут скажешь, бывают же совпадения.

Вот уже девятнадцать лет Бжиневски вместе с наставником держали эту лавку древностей. Настоящие ценители искусства очень хорошо ее знали. Сюда приезжали не столько антиквары-перекупщики, сколько коллекционеры, мечтающие разнообразить свои уникальные сокровищницы. К ним ехали из Германии, Австрии, Польши, Румынии, Норвегии, Голландии. С американского берега заглядывали редко, но среди постоянных клиентов были несколько ценителей прекрасного из Нью-Йорка и Лос-Анджелеса. Именно к господину Бжиневски обращались через представителей высокопоставленные особы и власть придержащие, предпочитавшие приобретать в его лавке эксклюзивные подарки для своих близких.
Итак, лавка господина Бжиневски была не просто магазином, где можно было приобрести искусную древность, здесь, в этих стенах, тем, кто хотел, могли дать гораздо больше, чем просто старинную вещь. Любой экспонат заключал в себе двойственный смысл – явный и скрытый. Те, кто желал лишь красивых форм – платили деньги и уходили прочь, иные же стремились сюда со всех концов света, чтобы скрыться в дальней комнате и обогатиться бесценными знаниями. Они чаще всего платили не деньгами, а услугами. И везли вещь, скрывающую знание или служившую доказательством высшей мудрости, именно туда, где ей надлежало находиться.

Поздней весной 2*** года через несколько дней после приема в Консульстве Ян Бжиневски навестил своего наставника Азара Лайоша в лавке древностей.
- Ну, дорогой Азар, какую печаль мы вычтем из сегодняшнего дня?
- О, сегодня был чудесный день, печалей почти не было, хотя не скажу, что наши сегодняшние клиенты были очень счастливыми людьми, но не более и не менее других. Хотя, пожалуй, было одно огорчение – жена довольно состоятельного господина, приехавшего из Пекина, как бы это сказать, позаимствовала с прилавка пудреницу императрицы Екатерины II, инкрустированную гранатами и сапфирами, - через паузу Азар добавил с немного наигранным огорчением, - очаровательная была вещица, очень изящная…
- Это все? - Ян всем своим видом демонстрировал безразличие, - всего лишь пудреница, в ту пору, когда эта безделушка была в руках русской императрицы, она еще была счастлива, кажется, виновником этого счастья был граф Григорий Орлов?
- Абсолютно верно.
- Ну, в таком случае, нашей милой воришке большие беды не грозят. Да и вас, надеюсь, это не сильно беспокоит…
- Как скажете…, - в голосе Азара не было ни тени подобострастия, скорее, щепотка лукавства.
- Прибыло – убыло, ну, и бог с ней, с пудреницей. Это все?
- Можно сказать – все.
- В вашем голосе – сомнение, будьте проще, Азар, кто, как не я, готов вас всегда выслушать…
Помолчав, Азар решился.
- Мне приснился сон.
- Я вас слушаю.
- Мне приснился странный человек, даже и не человек, скорее всего, житель Высшего Мира.
- Из Шамбалы?
- Нет, из какого-то другого, очень похожего на земной, но с небесной сущностью. Я всегда подозревал о его существовании, а теперь он явил себя мне во сне.
- Это любопытно.
Ян задумался. Подошел к стеклянной двери, застыл взглядом, направленным в никуда, Азар почтительно молчал.
- Знаешь, сведения, которые я получил в последней своей поездке, дают мне основание думать, что этот мир доживает свои последние дни.
- Почему?
- Азар, ты ведь человек чувствующий, ты не должен задавать мне подобных вопросов.
- Но этот пограничный мир, он особенный – ни земной, ни небесный, все вместе.
- Я слышал о таком. Люди называют его чистилищем, но не имеют никакого представления о том, какой он.
- Вы ведь не верите в ад.
- Да, я не верю в ад. Я не верю в Сатану, зато я верю, что Бог – един, он состоит одновременно из мужского и женского, как впрочем, и мы все. И вы это знаете, Азар.
- Что касается божественного, - наставник лукаво улыбнулся, вы ведь знаете, я не всегда был безупречен.
- Безупречность…, - Ян вернул Азару ответную улыбку, - безупречность – любимая фишка йогов, нам с вами до них далеко. Недавно я бы еще добавил в этот список монахов, но после знакомства с одним из них в Западной Польше, пожалуй, воздержусь…
- Этот человек смутил вас своими поступками?
- Нет, этот человек имеет своем собственное представление о Всевышнем, и оно абсолютно не соответствует Канону. С одной стороны, это радует, с другой…, - в голосе Яна обозначилось сомнение.
- У каждого из нас свой Господь…
- Да-да, я знаю.
Звякнул дверной колокольчик.
- Посетители, господин Ян.
- Да, конечно. Послушай, Азар. Я хочу тебе сказать одну вещь, - Ян сделал паузу, посмотрел на вошедшего человека, - я уеду на несколько дней, к себе в Пиренеи, побуду там немного…
Наставник склонил голову, словно присматриваясь к собеседнику.
- Далеко собираетесь?
Ян знал, от этого человека невозможно ничего скрыть. Он ответил ему взглядом, в котором было даже больше, чем просто «да» или «нет». Азар все понял.
Посетитель проявлял нетерпение, но Азар не торопился, он смотрел на Яна так, как смотрят на близкого человека, который вот-вот уйдет навсегда. Ян вдруг обернулся, подошел к старику и обнял его. В этом жесте была вся жизнь, все годы их драгоценного общения.
- Азар, если вдруг что, позаботься об этом месте, - Ян обвел взглядом лавку, - я оставил все необходимые документы в банке. И, словно боясь ответной реакции, он резко сорвался с места, и вышел из лавки в город. Настойчивый стук монеткой по прилавку вернул Азара к своим обязанностям, но если бы в этот момент его видел кто-то из постоянных клиентов, он бы сказал, что совсем недавно этот замечательный старик пережил великое горе, осколки которого попали ему в глаза и сердце.
Ян Бжиневски покидал привычный мир, милые сердцу традиции и обряды, - утренний обход Парижа, чашечка горьковатого кофе на террасе кафе «Mishel», аромат из булочной Гийома, ночной парад Елисейских Полей, осенний Люксембургский Сад. Эти картины взрослой жизни в один миг были вытеснены неожиданно возникшим воспоминанием детства.
Варшава, их огромный особняк, детская зала с дубовыми книжными стеллажами под потолок, маленький Ян, сидящий на ковре, вокруг него разбросаны детали конструктора, дверь открывается, входит отец, высокий, смеющийся, в светлом костюме. Он подходит к сыну, смотрит, как тот играет, садится рядом с ним на корточки, гладит по голове, берет за подбородок и вглядывается в его глаза, - ты всегда будешь моим сыном, тебя никто не сможет у меня отнять, слышишь, никто, - после целует его в лоб, встает и уходит.
Только сейчас, спустя годы, взрослый Ян Бжиневский вдруг постиг одиночество этого родного для него человека, всю его тоску и безысходность, напополам с унизительным бессилием. Мысль о том, что отец позволил кому-то другому распоряжаться его жизнью всегда была для него пыткой, но именно сегодня, в этот час, стоя на парижской мостовой, он забыл о собственной обиде, ощутив почти физическую душевную боль, пережитую его отцом.
Ян всегда ощущал себя сыном отца, нежели матери, но произошло именно то, чего отец так боялся, у него отняли сына. Мать не поехала на его похороны и не позволила Азару отвезти туда сына.
Воспоминание детства. Такое драгоценное, явное. Ян был благодарен памяти, что она оставила ему хоть какие-то фрагменты очень далекой жизни. Прежде чем вернуться к Началу, он хотел вспомнить самое важное, и ему это удалось. Кем бы он ни стал, с кем бы ни работал, в какой уголок мира ни забрался, он всегда ощущал свою связь с отцом. Особенно сейчас. В своем любимом костюме, цвета топленого молока, - единственная вещь, оставшаяся в память об отце, - Ян шел по Парижу. Узнавая и открывая его заново. Вглядываясь в матовый дымок над трубами, в узорчатые сплетения Эйфелевой башни, в дремлющий под полуденным солнцем Мулен Руж, Ян ловил приметы повседневной жизни, очаровательной в своей простоте.

Зазвонил мобильный телефон.
- Ян? - в трубке звенел голос Рене де Карта, - ты помнишь, что завтра мы встречаемся на вечеринке?
- Да, я помню.
- Кстати, мне позвонили из русского Петербурга. К тебе едет журналистка, брать интервью.
- На какую тему?
- О жизни, любви и искусстве, - в голосе Рене слышалась издевка, - я тебе потом подробно расскажу.
- Хорошо.

Солнце было не жарким. Ян любил именно такую погоду, умеренную, - тепло и легкий ветерок. Почти такая же погода была в двух часах лета от Парижа, в городе с немецким названием и северной душой. На одном из проспектов в сталинском доме женщина по имени Божена собирала чемодан. Авиабилет на тумбочке у входной двери, листочек с вопросами в потайном кармашке, наказ маме гулять с собакой и поливать цветы. Солнечные зайчики Монмартра пересекли небесное пространство и вот они уже мечутся по Невскому проспекту, любопытствуют, заглядывают в потайные уголки и улочки. Отражаются бликами на поверхности Невы, скользят по оконным стеклам, играют в догонялки. Ветер с Финского Залива хлещет по лицам редких прохожих, а в центре его усмиряют старинные дома, не дают разгуляться. Солнечные зайчики скользят по воде, ласкают распустившуюся сирень, скользят по крышам, и мчатся, мчатся по городу, словно в небесном ралли. А женщина по имени Божена уже собрала все вещи, мучается ожиданием, думает, не забыла ли что. Мужчина по имени Босх в особняке на Карповке смотрит на нее со стороны, - только так могут видеть происходящее интерны, жители удивительного мира, который люди называют чистилищем, по сути, ничего о нем толком не зная.

В Интерриуме много солнца и моря, Комендант Босх гуляет по городу, улыбается вновь прибывшим, а тем, кто еще волнуется, говорит с благостной улыбкой: «Ада не существует, дорогие мои, добро пожаловать в Интерриум»…


Кристина Французова-Януш         E-mail









Посмотреть другие страницы :
| 905 | | 904 | | 903 | | 902 | | 901 | | 900 | | 899 | | 898 | | 897 | | 896 | | 895 | | 894 | | 893 | | 892 | | 891 | | 890 | | 889 | | 888 | | 887 | | 886 | | 885 | | 884 | | 883 | | 882 | | 881 | | 880 | | 879 | | 878 | | 877 | | 876 | | 875 | | 874 | | 873 | | 872 | | 871 | | 870 | | 869 | | 868 | | 867 | | 866 | | 865 | | 864 | | 863 | | 862 | | 861 | | 860 | | 859 | | 858 | | 857 | | 856 | | 855 | | 854 | | 853 | | 852 | | 851 | | 850 | | 849 | | 848 | | 847 | | 846 | | 845 | | 844 | | 843 | | 842 | | 841 | | 840 | | 839 | | 838 | | 837 | | 836 | | 835 | | 834 | | 833 | | 832 | | 831 | | 830 | | 829 | | 828 | | 827 | | 826 | | 825 | | 824 | | 823 | | 822 | | 821 | | 820 | | 819 | | 818 | | 817 | | 816 | | 815 | | 814 | | 813 | | 812 | | 811 | | 810 | | 809 | | 808 | | 807 | | 806 | | 805 | | 804 | | 803 | | 802 | | 801 | | 800 | | 799 | | 798 | | 797 | | 796 | | 795 | | 794 | | 793 | | 792 | | 791 | | 790 | | 789 | | 788 | | 787 | | 786 | | 785 | | 784 | | 783 | | 782 | | 781 | | 780 | | 779 | | 778 | | 777 | | 776 | | 775 | | 774 | | 773 | | 772 | | 771 | | 770 | | 769 | | 768 | | 767 | | 766 | | 765 | | 764 | | 763 | | 762 | | 761 | | 760 | | 759 | | 758 | | 757 | | 756 | | 755 | | 754 | | 753 | | 752 | | 751 | | 750 | | 749 | | 748 | | 747 | | 746 | | 745 | | 744 | | 743 | | 742 | | 741 | | 740 | | 739 | | 738 | | 737 | | 736 | | 735 | | 734 | | 733 | | 732 | | 731 | | 730 | | 729 | | 728 | | 727 | | 726 | | 725 | | 724 | | 723 | | 722 | | 721 | | 720 | | 719 | | 718 | | 717 | | 716 | | 715 | | 714 | | 713 | | 712 | | 711 | | 710 | | 709 | | 708 | | 707 | | 706 | | 705 | | 704 | | 703 | | 702 | | 701 | | 700 | | 699 | | 698 | | 697 | | 696 | | 695 | | 694 | | 693 | | 692 | | 691 | | 690 | | 689 | | 688 | | 687 | | 686 | | 685 | | 684 | | 683 | | 682 | | 681 | | 680 | | 679 | | 678 | | 677 | | 676 | | 675 | | 674 | | 673 | | 672 | | 671 | | 670 | | 669 | | 668 | | 667 | | 666 | | 665 | | 664 | | 663 | | 662 | | 661 | | 660 | | 659 | | 658 | | 657 | | 656 | | 655 | | 654 | | 653 | | 652 | | 651 | | 650 | | 649 | | 648 | | 647 | | 646 | | 645 | | 644 | | 643 | | 642 | | 641 | | 640 | | 639 | | 638 | | 637 | | 636 | | 635 | | 634 | | 633 | | 632 | | 631 | | 630 | | 629 | | 628 | | 627 | | 626 | | 625 | | 624 | | 623 | | 622 | | 621 | | 620 | | 619 | | 618 | | 617 | | 616 | | 615 | | 614 | | 613 | | 612 | | 611 | | 610 | | 609 | | 608 | | 607 | | 606 | | 605 | | 604 | | 603 | | 602 | | 601 | | 600 | | 599 | | 598 | | 597 | | 596 | | 595 | | 594 | | 593 | | 592 | | 591 | | 590 | | 589 | | 588 | | 587 | | 586 | | 585 | | 584 | | 583 | | 582 | | 581 | | 580 | | 579 | | 578 | | 577 | | 576 | | 575 | | 574 | | 573 | | 572 | | 571 | | 570 | | 569 | | 568 | | 567 | | 566 | | 565 | | 564 | | 563 | | 562 | | 561 | | 560 | | 559 | | 558 | | 557 | | 556 | | 555 | | 554 | | 553 | | 552 | | 551 | | 550 | | 549 | | 548 | | 547 | | 546 | | 545 | | 544 | | 543 | | 542 | | 541 | | 540 | | 539 | | 538 | | 537 | | 536 | | 535 | | 534 | | 533 | | 532 | | 531 | | 530 | | 529 | | 528 | | 527 | | 526 | | 525 | | 524 | | 523 | | 522 | | 521 | | 520 | | 519 | | 518 | | 517 | | 516 | | 515 | | 514 | | 513 | | 512 | | 511 | | 510 | | 509 | | 508 | | 507 | | 506 | | 505 | | 504 | | 503 | | 502 | | 501 | | 500 | | 499 | | 498 | | 497 | | 496 | | 495 | | 494 | | 493 | | 492 | | 491 | | 490 | | 489 | | 488 | | 487 | | 486 | | 485 | | 484 | | 483 | | 482 | | 481 | | 480 | | 479 | | 478 | | 477 | | 476 | | 475 | | 474 | | 473 | | 472 | | 471 | | 470 | | 469 | | 468 | | 467 | | 466 | | 465 | | 464 | | 463 | | 462 | | 461 | | 460 | | 459 | | 458 | | 457 | | 456 | | 455 | | 454 | | 453 | | 452 | | 451 | | 450 | | 449 | | 448 | | 447 | | 446 | | 445 | | 444 | | 443 | | 442 | | 441 | | 440 | | 439 | | 438 | | 437 | | 436 | | 435 | | 434 | | 433 | | 432 | | 431 | | 430 | | 429 | | 428 | | 427 | | 426 | | 425 | | 424 | | 423 | | 422 | | 421 | | 420 | | 419 | | 418 | | 417 | | 416 | | 415 | | 414 | | 413 | | 412 | | 411 | | 410 | | 409 | | 408 | | 407 | | 406 | | 405 | | 404 | | 403 | | 402 | | 401 | | 400 | | 399 | | 398 | | 397 | | 396 | | 395 | | 394 | | 393 | | 392 | | 391 | | 390 | | 389 | | 388 | | 387 | | 386 | | 385 | | 384 | | 383 | | 382 | | 381 | | 380 | | 379 | | 378 | | 377 | | 376 | | 375 | | 374 | | 373 | | 372 | | 371 | | 370 | | 369 | | 368 | | 367 | | 366 | | 365 | | 364 | | 363 | | 362 | | 361 | | 360 | | 359 | | 358 | | 357 | | 356 | | 355 | | 354 | | 353 | | 352 | | 351 | | 350 | | 349 | | 348 | | 347 | | 346 | | 345 | | 344 | | 343 | | 342 | | 341 | | 340 | | 339 | | 338 | | 337 | | 336 | | 335 | | 334 | | 333 | | 332 | | 331 | | 330 | | 329 | | 328 | | 327 | | 326 | | 325 | | 324 | | 323 | | 322 | | 321 | | 320 | | 319 | | 318 | | 317 | | 316 | | 315 | | 314 | | 313 | | 312 | | 311 | | 310 | | 309 | | 308 | | 307 | | 306 | | 305 | | 304 | | 303 | | 302 | | 301 | | 300 | | 299 | | 298 | | 297 | | 296 | | 295 | | 294 | | 293 | | 292 | | 291 | | 290 | | 289 | | 288 | | 287 | | 286 | | 285 | | 284 | | 283 | | 282 | | 281 | | 280 | | 279 | | 278 | | 277 | | 276 | | 275 | | 274 | | 273 | | 272 | | 271 | | 270 | | 269 | | 268 | | 267 | | 266 | | 265 | | 264 | | 263 | | 262 | | 261 | | 260 | | 259 | | 258 | | 257 | | 256 | | 255 | | 254 | | 253 | | 252 | | 251 | | 250 | | 249 | | 248 | | 247 | | 246 | | 245 | | 244 | | 243 | | 242 | | 241 | | 240 | | 239 | | 238 | | 237 | | 236 | | 235 | | 234 | | 233 | | 232 | | 231 | | 230 | | 229 | | 228 | | 227 | | 226 | | 225 | | 224 | | 223 | | 222 | | 221 | | 220 | | 218 | | 217 | | 216 | | 215 | | 214 | | 213 | | 212 | | 211 | | 210 | | 209 | | 208 | | 207 | | 206 | | 205 | | 204 | | 203 | | 202 | | 201 | | 200 | | 199 | | 198 | | 197 | | 196 | | 195 | | 194 | | 193 | | 192 | | 191 | | 190 | | 189 | | 188 | | 187 | | 186 | | 185 | | 184 | | 183 | | 182 | | 181 | | 180 | | 179 | | 178 | | 177 | | 176 | | 175 | | 174 | | 173 | | 172 | | 171 | | 170 | | 169 | | 168 | | 167 | | 166 | | 165 | | 164 | | 163 | | 162 | | 161 | | 160 | | 159 | | 158 | | 157 | | 156 | | 155 | | 154 | | 153 | | 152 | | 151 | | 150 | | 149 | | 148 | | 147 | | 146 | | 145 | | 144 | | 143 | | 142 | | 141 | | 140 | | 139 | | 138 | | 137 | | 136 | | 135 | | 134 | | 133 | | 132 | | 131 | | 130 | | 129 | | 128 | | 127 | | 126 | | 125 | | 124 | | 123 | | 122 | | 121 | | 120 | | 119 | | 118 | | 117 | | 116 | | 115 | | 114 | | 113 | | 112 | | 111 | | 110 | | 109 | | 108 | | 107 | | 106 | | 105 | | 104 | | 103 | | 102 | | 101 | | 100 | | 99 | | 98 | | 97 | | 96 | | 95 | | 94 | | 93 | | 92 | | 91 | | 90 | | 89 | | 88 | | 87 | | 86 | | 85 | | 84 | | 83 | | 82 | | 81 | | 80 | | 79 | | 78 | | 77 | | 76 | | 75 | | 74 | | 73 | | 72 | | 71 | | 70 | | 69 | | 68 | | 67 | | 66 | | 65 | | 64 | | 63 | | 62 | | 61 | | 60 | | 59 | | 58 | | 57 | | 56 | | 55 | | 54 | | 53 | | 52 | | 51 | | 50 | | 49 | | 48 | | 47 | | 46 | | 45 | | 44 | | 43 | | 42 | | 41 | | 40 | | 39 | | 38 | | 37 | | 36 | | 35 | | 34 | | 33 | | 32 | | 31 | | 30 | | 29 | | 28 | | 27 | | 26 | | 25 | | 24 | | 23 | | 22 | | 21 | | 20 | | 19 | | 18 | | 17 | | 16 | | 15 | | 14 | | 13 | | 12 | | 11 | | 10 | | 9 | | 8 | | 7 | | 6 | | 5 | | 4 | | 3 |

^ Наверх




Авторы Обсуждения Альбомы Ссылки О проекте
Программирование
Hosted by Хостинг-Центр