Виртуально Я. Литература для всех Стихи, проза, воспоминания, философские работы, исторические труды на "Виртуально Я"
RSS for English-speaking visitors Мобильная версия

Главная     Карта сайта     Конкурсы    Поиск     Кабинет    Выйти

Ваше имя :

Пароль :

Зарегистрироваться
Забыли данные?



(Написать письмо )

ШУМ ВЕТРА

  ШУМ ВЕТРА

 

  1

 Осень...

 

 Березка машет платочками - резными, желтыми, оранжевыми, устало зелеными, - бодрится, бодрится на ветру, - при свежем его порыве: молодится зачем-то, - зачем?..

 

 И солнце - косится, косится и, вдруг, поскользнется кинжальным лучиком на влажном листочке, ослепит мгновением, да исчезнет, - да был ли он на самом деле?.. и, будет ли еще?..

 

 Странно: березка пахнет густо заваренным кедром, и звучит колокольчиками через паузы, размеренные шагами, - странно, потому что березка - за двойным оконным переплетом, за стеной метровой толщины, а голос ее - где-то тут, совсем рядом, - впрочем, ничего в том странного и нет: ее должен слышать Егор. Егор бледен, нос его - клювом книзу, к плотно-сжатым-иссиня губам; морщины исчезли; в руках его на груди соломинкой черный крестик...

 

 Завершая круг, о. Сергий остановился подле нее (живой его жены); замерли: и кадило и колокольчики, и он тихонечко прошептал в длинную до пояса бороду: "Простите за накладку..." Она скорее угадала его слова, и так же не услышала своих: "Ну что вы..."

 

 Организовал дела скорбные Яков Наумович Сипко, но не было вины его в том, что молодой дьячок перепутал процессии и принялся оказывать заранее оговоренные почести не тем (не тому!), кому следовало: возникло общее замешательство, и даже ропот в рядах спешно выпроваживаемых из храма; ситуацию исправлял сам настоятель, да так, что в сторону провинившегося дьячка лучше было не направлять даже равнодушного, блуждающего взгляда, - чтобы не пораниться.

 

 Яков Наумович, он же - Яша, он же - Наум Якыч (так прозывал его Егор в "заглазных междусобойчиках") имел над верхней мясистой губой "пыжик", как у родового исторического врага-Адольфа, но только мягкий и крашеный, словно клочок искусственного меха из спинки дивана, что в прихожей ее деревенского дома, и волосы - скобочкой на лоб, и брови - кустистые к переносице, и - реденькие реснички, и... все, все они были выкрашены одним цветом медным. Глазки он имел темные, мелкие, быстрые - в почечных мешочках, выдаваемых им за неизбежный эффект от напряжения ума в бессонные ночи. Он обожал коричневые костюмы в крупную клетку, но сегодня был в новом, абсолютно-черном, одинаково блестящем с туфлями на кожаной подошве, отчего передвигался от одной мужицкой группы к другой разбалансированным коньковым ходом.

 

 Егор недолюбливал Наум Якыча за "патологическое свойство": за отщипывание от чужого пирога при любых обстоятельствах, даже в безобразно-очевидных; где-нибудь в арабской стороне он давно уже был бы Яшей без конечностей, но Яша жил в России, в эпоху перестройки, и потому пусть в него бросают камни лишь те, кто сами без греха.

 Яша имел солидные связи на самом верху и, благодаря ему, Егор, выиграв с десяток имущественных споров в судах, стал единоличным хозяином роскошного дома в центре Москвы, на улице Гиляровского, принадлежавшего когда-то, в давние времена, одному из именитых московских князей.

 

 Дом был и есть - огромный, в четыре этажа, с кариатидами у входа, мраморными лестницами внутри, и с кругленькой ежемесячной суммой дохода в твердой валюте, конечно же, при наличии энного количества серого вещества под шевелюрой хозяина; хозяин же заимствовал его у Яши и потому на многое закрывал глаза.

 

 "Ах! Егор, Егор..." - глубоко вздохнула она, его жена, теперь уже вдова.

 

 "Ах! Простите меня, Ольга Липатьевна, - притормозил подле нее Яков Наумович, - закрутился, не успел сказать, что сегодня ночью наконец-то дозвонился до наших, у них все хорошо, они загорают в Испании. Я сообщил Ленечке о нашем общем горе, он долго не мог слова произнести, плакал, обещал с величайшей осторожностью подготовить Анну. При первой же возможности они вылетят в Россию..."

 

 "Спасибо..." - всхлипнула Ольга Липатьевна, благодарно коснувшись его локтя.

 

 Анна - ее младшая дочь, умница и красавица, сибирской закваски; ее - надежда; через год Анна закончит университет в Лондоне, вернется и взвалит на свои плечи отцовские бремена, - она справится... "Ах! Анна, Анна... нет больше у тебя любимого папочки..."

 

 Старшая ее дочь, Катерина, с мужем стоит рядом, вся заплаканная, переплаканная; она - глупенькая. Как-то Ольга Липатьевна грустно пошутила: "Ты знаешь, - она обращалась к мужу, - мне иногда кажется, что ты ее с кем-то нагулял от меня, ненашенская она, чужая..." Если отбросить из данной шутки маленькую толику самой шутки, то в остатке окажется огромная, во всю их совместную жизнь, правда: ох! и погулял Егор на стороне... причем дерзко, беззастенчиво... "Ты знаешь, Егор, - она внимательно всмотрелась в его плотно прикрытые очи, - а я ведь ни разу, ни разу! ничего подобного себе не позволила... может быть зря?.. как ты теперь думаешь?.."

 

 Хор певчих в последний раз вознесся к сводам и слетел вниз к подошвам, настоятель взмахнул широченными рукавами, крышка мягко опустилась, и шесть добрых молодцев, подняв гроб кверху, качнулись и подвели под него половину собственных плеч, соблюдая симметрию. Черная людская "лужа" стремительно подсохла, собираясь в один упругий ручей и обнажая под собой кубический орнамент полированных полов, обжалась с двух сторон выходными дверьми, испуганно втянула головы в плечи от неожиданно сорвавшегося на нее сверху колокольного потока. И потекла между зеленых, голубых елочек, скрученных бело-черными лентами: "от... от... от... от родных и близких... от..."

 

 Розы, лилии, гладиолусы (ее любимые - черные), катафалк - длинный и черный, за ним - импортные лимузины, отечественные автобусы - строго по ранжиру, в окнах скорбные лица, заискивающие...

 

 Деревню для загородного дома Егор выбирал персонально, руководствуясь личной своей логикой, не всегда для нее понятной (а лучше: всегда - непонятной). "Здесь достойное кладбище, - сказал он пять лет назад, - на пригорке, дышится легко на все четыре стороны, и главное, не будет рядом тех, которые уже опостылели, и еще опостылят мне в этой жизни, - и... успокоил ее, обняв за плечи, - ну а ты у меня исключение, вместе будем лежать до скончания века..."

 

 Ну что ж, и на сей раз Егор оказался прав, ну хотя бы в первой половине общей для них перспективы. И она и сейчас оставалась спокойной, несмотря на докучливую, тупым сверлением, мысль: "Среди этой черной, притворной массы, непременно присутствуют люди, организовавшие убийство Егора". И никого, никого бы она не исключила из этого черного, подозрительного списка: и того же Яшу тоже; Егор так и не доверил ему права первой подписи на финансовых документов, и тот, - вынужденный, - так яростно и неряшливо брызгал слюной в лицо Катерины (первого зама Егора), что она однажды плеснула ему в лицо соком. Разразился такой скандал... Погасила его умненькая дочь Анна, в Лондоне, через сына Якова Наумовича Леонида Яковлевича. Леня, как и его отец, имели на нее конкретные виды; они надеялись и ждали своего часа, и кто знает, может быть они и решились на ускорение... "Прости меня, Господи, - прошептала Ольга Липатьевна, - если возвожу на невинных напраслину..."

 

 "Что вы сказали?" - сочувственно склонил голову к ней Женя Чернов.

 

 Вот, вот - единственное, пожалуй, исключение из того перечня - добрая душа, которой и она, и Егор доверяли безо всяких оглядок.

 

 Женя Чернов - юридический энциклопедист, знающий наизусть, назубок, все законы, кодексы, положения, правила, следящий за судебной практикой всех стран и народов со времен Юлия Цезаря, не прочитавший, по его словам, со времени окончания школы ни одной художественной книжки, слыл и был таковым на самом деле - настоящим сухарем в прямом и переносном смысле. Был неряшлив в костюме и обуви, частенько небрит и нечесан, да знал ли он о существовании на белом свете носового платка? Наверное, не знал, но в том, что касалось профессии, ему не было равных (по утверждению Егора) на всем земном шаре. Невероятно, но и вся-то внешняя его неприкаянность также служила ему на пользу: поначалу судящие о нем по одежке, позднее очень-то об этом сожалели. Работающие же с ним на подхвате девчушки не выдерживали более трех месяцев (впадали в нервный транс, несмотря на довольно приличную зарплату): уходили, приходили, снова уходили; он никогда не спускался в кафе, всегда довольствовался бутербродом с сосиской, кофе из термоса, видом из окна на соседнюю крышу, и всегда, несмотря на огромную загруженность, оказывался в нужный момент под рукой. И все же два раза в году он отсутствовал на работе по неуважительной причине. Егор сам садился в машину, объезжал все "заветные кабаки"; найдя Евгения в стельку, привозил к себе домой, и Ольга Липатьевна лично в течение недели его обихаживала.

 

 Сейчас она внимательно всмотрелась в него, улыбнулась. Несколько дней назад жена в очередной раз выгнала его из дому, а старший сын обещал размазать его по стенке, поэтому-то на лице Евгения печалились сразу две искренних, глубоких печали.

 

 "Ольга Липатьевна! - он приблизился губами к ее уху, - я готовлю документы на ваше прямое правление фирмой, думаю, что это лучший вариант, до приезда Анны".

 

 Она, наверное, не к месту, поцеловала его в щеку: "Спасибо, Женя! - пальцем смахнула с нее свою слезу, - я тоже так думаю..."

 

 Приехали...

 

 Березонька!.. - та, у храма бодрящаяся за окном, изрядно расстаралась: первой оказалась у пригорка; когда дробью захлопали дверцы автомобилей, испуганно затрепетала и росно расплакалась, и те, которые располагались к ней поближе, могли слышать крупные ее бомбочки в грустном шорохе опавшей листвы.

 

 "Лужа" наползла на пригорок со всех сторон, и противоестественно: она не стекала вниз к его подножию, и совсем уж не собиралась исчезать в разверзнутом прямоугольном чреве земли, приуготовленном только для Егора, - она была липкой и вязкой, сродни гудрону; речи ее тоже были густыми и вязкими...

 

 У Катерины подкосились ноги, перекроилось и заголосило лицо; добры молодцы вовремя подхватили ее под руки и, взвешенная в воздухе, она перешла на шепот; долговязый, тощий муж ее топтался рядом - услужливо-беспомощный. Егор специально ездил за ним в Новокузнецк, к старому своему знакомому; сговорились они на старинный лад к всеобщему удовлетворению, так как всем участникам сделки уже не приходилось рассчитывать на лучшее.

 

 ... Опустился на веревках гроб, простучали по крышке горсти земли; соорудили над холмиком "египетскую" пирамиду из венков и живых цветов, - прощай, Егор!..

 

 Прощай, Егор!..

 

 Еще в храме обострила Ольга Липатьевна свое внимание на юноше - орбитальном спутнике отца Сергия. Ловко все у них вместе получалось: юноша, начиная собой движение, плавно передавал его священнику, замирал, а в нужное время и в нужном месте снова подхватывал его, чтобы закончить прежний цикл, и тут же породить собой новый. И редкие отлучки его объяснялись самой необходимостью: чтобы принести книгу, кадило, пригласить певчих, - ни одного лишнего, рассеянного движения. Только однажды она поймала на себе его сочувствующий, томный взгляд, и... на кладбище - ответила ему таким же.

 

 Был он тонок и высок, перехваченное в талии пояском с молитвами длинное его облачение подчеркивало нежную стройность его фигуры, узкое лицо, узкие кисти рук, длинные пальцы выдавали в нем утонченность натуры, а крупные темные глаза, замирающие в длинной ресничной бахроме, выражали любовь ко всему миру. Умная, строгая, темная, аккуратно подстриженная его головка подчеркивалась ослепительным кантом белоснежного подворотничка; такой бы и самого Патриарха не посрамил бы... От него и на расстоянии пахло парным молочком...

 

 Он - полная противоположность Егору; именно этим?.. именно этим он и врезался в ее память.

 

 Поминали Егора в его же московском кафе; Ольга Липатьевна продержалась в нем не более получаса, - уставшая, она попросила отвезти ее домой в деревню, в тишину; Катерина пояснила возражавшим из самых добрых побуждений, что одиночество для ее мамы в трудные минуты - самое лучшее лекарство, - она сильная...

 

 У автомобиля ее настиг Герой Социалистического труда (никогда не расстававшийся со звездой на груди и женой Галей с пучком на том же уровне) - Степунок Василий - бывший ударник Коммунистического труда, именитый проходчик шахты, руководимой Егором, натужно почитавшим себя крестным отцом его удачливости. Впрочем, то было и не совсем так, но и с таким же - "впрочем" - было недалеко от истины. Сам Леонид Ильич Брежнев здоровался с Василием за руку, интересовался его житьем - бытьем; в президиумах их лица обязательно вмещались в экран одного телевизора, пропустив между собой лишь три-четыре солидные очковые оправы: те были уж очень ответственны за всю махину: за одну шестую часть всего земного шара - за Советский Союз. С подачи Василия и был организован перспективный в научном плане главк "Гидроуголь", а начальником его был назначен Егор, - а кабинет его расположился в центре столицы на улице Гиляровского.

 

 Егор недолго оставался в долгу у Василия; Василий бесплатно получил роскошную четырехкомнатную квартиру в Подмосковье, личный автомобиль и неплохой "пенсион", как официальный, так и довесочный, не фигурировавший ни в какой ведомости.

 

 Василий полусогнулся, услужливо распахивая дверцу: "Простите, Ольга Липатьевна, что не вовремя, но..." Далее, далее замычал он невнятно, оттого, что лишних мыслей в нем, как и всегда, рождалось много больше нужных слов, - она сжалилась: "Василий, не волнуйся, все будет по-прежнему, без изменений..." Он же отдышался удачно, к паузе в ее голосе: "Спасибо, спасибо Ольга Липатьевна, огромное спасибо, но в том я не сомневался, я в другом. Егор... Егор Тимофеевич обещал устроить Галину кассиром там, в нашем районе, и приказ, говорил, подготовил, но Яков Наумович утром отрезал: никаких кассиров, будет сокращение... вот я о чем..." "Василий, - устало произнесла Ольга Липатьевна; она уже и вторую ногу подтягивала к первой, пристроенной на заднем сидении, - повторяю, все будет так, как сказал Егор", - она тронула пальцами плечо водителя. Тело охранника оттеснило Василия, жену его и звезду его в сторонку, и последнее сомнение его толкнулось в уже прикрытую дверцу; было оно коротеньким: "Ох! Ольга Липатьевна! Ох!..", и вполне могло проскользнуть в щелку, но проскользнуло ли?.. А если и проскользнуло, то и что с того?.. Охмурит этот "наум якыч" ее, - "ох! - мурит" - и о чем она только думает...

 

 А она (в данный момент) думала о его жене Галине (своей ровеснице), но имеющей на груди и шее необыкновенную, совсем юную, без единой морщинки кожу - кожицу (для демонстрации которой и носила платья и кофты с глубоким вырезом). Не один раз Ольга Липатьевна перехватывала взгляд Егора именно там, "на санках" несущимся с розовеньких горок в завлекательную расщелину, но... к чести Галины, этот редут оказался для него непреодолимым; она беззаветно любила своего мужа, и потому на равных со звездой украшала его грудь своей гладенькой головкой.

 

 И еще Ольга Липатьевна сумела легко, равнодушно и коротенько подумать об очень длинной истории, сумела, - потому что видела в сегодняшнем ее финале ту: бледную, поверженную, трясущуюся от страха, блуждающую где-то там, на периферии, боящуюся приблизиться...

 

 Жил-был Марк (кто таков?.. да кому ж он был интересен...), и родил этот Марк очень красивую дочку, и назвал ее Светой, и закончила эта Света школу, и пришла работать на шахту секретарем, - к Егору, значит, пришла, и участились у Егора командировки однодневные, многодневные, и даже заграничные. И приходили Ольге Липатьевне анонимные письма, в которых во всех красках описывались танцы обнаженной Светочки на праздничных столах; Егор был щедр: все, сколько-нибудь значащие для него люди, побывали в ее объятиях. Может быть, - может быть, эти подробности и делали Ольгу Липатьевну невероятно терпеливой, и лишь однажды она не выдержала, - но Егор отмахнулся от темы небрежной рукой: "Для дела!..." Лукавил; столько лет таскать ее за собой по городам и весям - увядшую, поблекшую, - и в конце концов пристроить (вряд ли полезную) на хлебное место: своим заместителем по кадрам.

 

 Странно, но сегодня, на кладбище, был момент, когда Ольга Липатьевна испытала к ней что-то отдаленно напоминающее жалость.

 

 ... Нет, ничего странного в том не было, - просто она решила, что будет к ней благородной, наверное, потому, что?.. что может быть более жестоким для побежденного, чем благородство и великодушие победителя? Такое испытание - не каждому по плечу...

 

 Приехали...

 

 Скрипнули тормоза; в последний раз качнулись седоки в салоне; открылись ворота, автомобиль медленно прополз через них, выбежал второй охранник, молча взял под козырек (на лице суровая правда чужой смерти); Джульбарс метнулся ей под ноги, замер, уложив умную, скуливую морду на полусогнутые передние лапы, хвост - пристегнутым, неодушевленным предметом.

 

 На крыльцо выдвинулась - домработница Зинуля. Зареванная и красная, - она любила Егора задушевно, самозабвенно, - не обижалась, что прямоугольная она в любом сечении, ноги - тумбы, руки - крюки - из-под широченного сарафана, - зато неожиданно ловкая при перемещениях, да и в любом деле. Гости с такими утверждениями Егора соглашались, обнаруживая присутствие ее лишь по сильному, объемному дыханию: жадна была она до кислорода, и плакала по-детски: вдавливая ладони в глазные ниши с искренней силой.

 

 Но свидетельницей последнему была одна Ольга Липатьевна, и сегодня во второй раз. "Матушка моя, родненькая, да как же так, да за что ж нам такое горе!" - запричитала она, как и в первый, когда грохнулась широченной задницей о линолеумные квадраты, и, вдобавок, украсила общую кухонную композицию осколками венецианского чайного сервиза. В первый раз - она еще таращила оба глаза и указательный палец между ними в направлении телевизора; там, из плохо освещенного подъезда, выносили носилки с голубым, застегнутым на молнию, спальным мешком...

 

 В нем и уснул, навечно, удачливый Егор, с двумя пулями в шее; не спасли его - ни личная охрана, ни "фээсбэшная крыша" за пять тысяч долларов ежемесячно, ни личные связи с Кемеровским губернатором... Венок от того, да рукопожатие помощника - вот и вся благодарность за дружбу...

 

 Поддерживая за руку, Зинуля проводила хозяйку в спальню на второй этаж, помогла раздеться, уложила на кровать, подтягивая одеяло к подбородку, внимательным образом заглянула в глаза: "Сейчас рассказать, или завтра?" "Сейчас", - откликнулась хозяйка. "Не-е, лучше потом, - замялась та, - много за раз переживаний". "Да говори уж!" - затребовала Ольга Липатьевна, прикрывая глаза, - все равно не уснуть теперь".

 "Ну тогда слушай!.. Только все это без шуток, серьезно очень...

 

 Когда я к яме-то подошла, бросить три щепотки землицы, услышала ясный голос самого Егора Тимофеевича, из-под крышки, грустный такой, усталый, - она замолкла, для того, вероятно, чтобы уже и на этом этапе своего рассказа уловить сомнения или возражения со стороны слушательницы (но та оставалась с лицом сосредоточенным и внимательным), и тогда она продолжила с нарастающим воодушевлением, - вот видишь, Зинуля, сказал он, в каком я положении, плохо мне здесь будет, дурак был, - призадумалась, - так и сказал, дураком был, с деньгами, думал, все могу, зачем они мне теперь, - вдруг, загорячилась-загорячилась, - ты только верь мне, матушка! это у меня от мамки, я со всеми родственниками разговариваю, верь мне! скажи, говорит, любимой жене моей, дочерям, чтоб молились за меня, и сама молись... - перекрестилась и построжела. - Веришь мне?..

 "Верю! - Ольга Липатьевна открыла глаза, чтобы та могла удостовериться, - добрая ты..." "Да причем тут это! - возмутилась Зинуля, - от мамки это у меня, проверено, вот увидишь!"

 

 Кроме живой и здравствующей мамки, у Зинули был еще муж: маленький, худенький, в жидких волосенках, бывший тракторист, теперь же полностью ответственный за подсобное хозяйство: за корову, за поросяток, за коз, за кур, за гусей, за уток, за урожай картофеля, капусты, лука и за все прочее, включая фрукты, ягоды и, грибы, которые так обожал Егор. А Зинуля одна зарабатывала столько, что и всей деревне в общем сне привидеться не могло, потому и дорожила своим местом, но... не только за деньги, но и по совести, за необыкновенную доброту хозяев, которую по нынешним временам днем с огнем не сыскать.

 "Как там детки?" - улыбнулась Ольга Липатьевна. Да и кто бы смог удержаться от улыбки при упоминании о ее двух близнецах - Николках. Пьяный ли был секретарь в сельском совете, или еще в каком другом ненормальном состоянии, но только выдал он ее сыновьям два совершенно одинаковых свидетельства о рождении - оба они теперь Николаи Николаевичи, как и отец их Николай Николаевич. "Так и живу теперь с тремя Николами, - радостно сетовала Зинуля при случае, - с двумя летними и одним зимним".

 

 Сама приспособилась к сыновьям, да и всю деревню приспособила: одного звали - Ко, другого - Ля.

 

 Ко и Ля довольно быстро просекли о дарованных им секретарем преимуществах, впрочем, средний бал на них двоих по любому предмету в школе никогда не опускался ниже четверки, и потому Зинуля не очень-то возмущалась их проделками.

 

 Ольга Липатьевна оторвалась от подушки, переломилась в пояснице, ткнулась лицом в область шеи домработницы и заревела: громко, обильно, сопливо, впервые так за три дня, - расставила руки широко, чтобы зацепиться пальцами за края широченных плеч и... почувствовала в них ответное землетрясение и услышала шум потоков, несущихся с вершин в горных ущельях. "Матушка моя, родненькая, да как же так, да за что ж нам такое горе?" - задавалась Зинуля вопросом риторическим потому, что сама любила повторять при каждом случае мелком и неприятном: "Да по грехам все нам, матушка, по грехам!.." Добрая она, потому и забывала на сегодня о той своей справедливой поговорке и только ласково поглаживала по головке хозяйку.

 

 Ночь провела Ольга Липатьевна отвратительную; именно - отвратительную - а не бессонную, или еще какую другую, ползала на брюхе по темным катакомбам, - изорвалась вся, - искала выхода на свет белый, и только под самое утро явился к ней на помощь тот самый мальчишечка из церкви: служка, прилег с ней рядом и принялся ласкать ее по всем интимным местам, да так искусно, как Егору не удавалось и в лучшие времена: когда ей было двадцать, а ему - сорок... А катакомбами (поняла она) был университет, в общежитии которого и взял ее силой Егор на первой же вечеринке, приезжал он тогда на семинар; не обманул - через год они расписались, но вот на ласку такую, на нежность, ей приснившуюся, он не был способен никогда.

 

 Открыла глаза Ольга Липатьевна и разочаровалась в действительности: за окнами хмарь (или хмурь - как правильно?..), приглушенные шорохи за дверью, простыни - жгутом, подушки - на полу, она - поперек кровати, и... никакого мальчишечки... Пристыдила себя за сонное распутство: как ни ряди - такая разница в возрасте, да и вообще... Поднялась с постели, придержала себя у зеркала, - там та же хмарь, или хмурь, там - осень, - и... отмахнулась от всех них равнодушной рукой. Прошла к тренажерам и... от них отмахнулась, а в изумрудную ванную - опустилась по самую шейку (любимая температура воды в ней поддерживалась автоматически), почувствовав облегчение, нечаянно тронула колени своей же рукой, и обожглась ею, как бы от чужого прикосновения: чужого, но радостного знакомого - того, из сна, теми нежными пальцами мальчишечки, и побежали по ее телу такие мурашки, что следом за ними прокатилась волна от пяток до макушки, накрыв ее с головкой; она ужаснулась: "Уж не сошла ли с ума?.." Накинула халат, бросилась в столовую, к Зинуле, - а за ней потянулся, вдруг, терпкий запах парного молока, но не из ванной, а тот - из опасного (какое точное определение пришло ей на ум), опасного сна.

 

 Жевала она бутерброд с сыром, пила кофе, не чувствовала вкуса, а очень внимательно, даже чересчур внимательно вслушивалась в голос Зинули, чтобы не возвращаться...

 

 "Юрист звонил, - громко бубнила Зинуля, - языком заплетался, - выразила его характерным щелчком указательного пальца о пищевод, - опять шлея под хвост попала, понятное дело - горе-то какое, да и по сроку пора; Катерина - после работы заедет, я ей указала на юриста, она им сама займется; жиденок звонил, натурально так соболезновал, я сказала, чтоб не беспокоил до девятого дня, а лучше до сорокового, и чтоб по всем вопросам обращался к Катерине, - она пригнулась, чтобы лучше разглядеть лицо хозяйки, - у него аж скулы свело, - расплылась мелкозубой улыбкой, - как по телевизору видела..."

 

 Ольга Липатьевна остановила ее: "Тебе Егор запретил всякие там комментарии?.. запретил! ты обещала?.. обещала!.." "Так то Егор Тимофеевич, - Зинуля перегруппировала себя в готовую расплакаться, - го-ло-ва!.. а тебя, ненаглядную, он охмурит... ой! охмурит!.." "Да кто вам сказал это? - Ольга Липатьевна возмущенно объединяла Зинулю с шахтером Василием, - я сама экономист с высшим образованием, как-никак университет закончила!" "Ой! - выпрямилась Зинуля, вставляя руки в места, отведенные для бедер, - посморите на нее, университет!.. да они царя - батюшку Николая и весь его род под корень извели, а у него-то уж этих университетов было - пруд пруди..."

 "Ну ладно, - Ольга Липатьевна поднялась из-за стола, - сама под пылесос Дунаевского мурлыкаешь, да и Апостол Павел..."

 "Ты Апостола не трожь! - Зинуля мгновенно впала в неописуемую ярость, - не то!.. не то!.. не то, я - уволюсь!" "Напуга... - начала было Ольга Липатьевна известную пословицу, да вовремя спохватясь, смирилась, - ну ладно-ладно, я помалкиваю, но и ты больше Якова Наумовича не трогай, договорились?.."

 

 Она поднялась по лестнице на третий этаж: в личные апартаменты Егора, но, раскрыв дверь, тут же, наткнулась на зеркало еще в полупрозрачном черном тумане, потому отступила, ниже, в спальню, и там задумчиво прошлась вокруг кровати, - вокруг трех ее сторон, четвертая - резной спинкой для подушек притулилась к стене, - хотела втиснуть между ними ладонь, - не тут-то было, - потому... что кожа на ней дряблая, шершавая, "цеплячая" за каждую шероховатость, - а у Галины, у жены Василия, непременно бы получилось. "Ну и пусть, - думала Ольга Липатьевна с ожесточением, - я им еще умом своим докажу, на что способна, да если бы не упертость Егора, усидела бы я дома?.. ждите!.." - и еще она подумала о нерациональной широченности кровати, укоряющей ее в одиночестве, - эту опасную мысль она пресекла тут же, на корню, иначе...

 Постучала Зинуля, пропустила в щель мнение свое о том, что Егор Тимофеевич очень нуждается сейчас в помощи живых: в молитвах и милостынях: личные вещички бы его свезти в монастырь, да раздать мелочь нищим в большом количестве за упокой души раба Божьего Егора.

 "Давай!" - вот таким энергичным возгласом и придушила Ольга Липатьевна предательский помысел, и принялась самозабвенно помогать Зинуле в набивании мешков.

 

 Одних костюмов насчитали двенадцать, приблизительно в таком же количестве - плащей и пальто, бессчетно - туфель, сапог, шляп и галстуков (а сколько еще всего-разного оставалось в московской квартире). Зинуля вовремя спохватилась: "Галстуки?!. - но и тут же согласилась сама с собой, - раздам мужичкам деревенским, пропьют, конечно, а Егору - в помин! и вообще, много чего - им окаянным, вот гляделки-то вылупят, подфартило значит..."

 

 Золотые наручные часы Егора (с нежностью!) перенеслись хозяйкой на полочку у кроватного изголовья, - Зинуля сопроводила то умилительным взглядом, - знала бы она... но премудрая Зинуля не могла прочесть того, чего не было вовсе, но когда Зинуля, итожа, провела ладонью по масляному лбу: Все! Завтра свезем!" - хозяйка яростно засопротивлялась: "Нет! Сегодня! Не будем откладывать, нехорошо..." Зинуля, искренне одобряя таковое рвение ее, заворковала: "Не поздно еще, не поздно, примут, сегодня примут, дело-то богоугодное... Во! - она выудила из широченных карманов сарафана две "жирных монетами" косметички, - наменяла, на всех хватит!"

 Зинаида Липатьевна оделась, как и вчера, во все черное, от сапожек до шляпки с вуалеткой; вот фигурой - она, пожалуй, уложит и саму Галину на лопатки, да и этой Светлане Марковне, пожалуй, не уступит, - поистаскалась та досрочно, поистаскалась; она слегка коснулась губ помадой, темной, но получилось все же ярко - ("Зинуля не одобрит"), - вытерла салфеткой - слишком серо, повторила, и... разочарованной отошла от зеркала.

 

 Выехали в Павло-Посадский мужской монастырь.

 Был участок дороги, стрелой пронзающий кленовую рощу: багряную в вершине, желтую, золотую, блестящую и прозрачно - солнечную, несмотря на тяжелый пасмурный день вокруг, пониже...

 

 Она любила осень, а он - Егор любил весну, и не случайно, наверное, что погиб он в нелюбимое время года; она любила - когда жарко, а он - когда холодно, он отключал отопление зимой, а она ненавидела противное жужжание кондиционера летом, она спала только под одеялом, он - поверх, она любила пирожные, он - соленые грибы; так что же - она не любила его?.. Нет-нет - она его любила, не один раз спрашивала себя об этом и искренне отвечала утвердительно, - иначе - не прощала бы ему тысячи раз.

 

 Приехали...

 Остановились у молодых, ажурно-зеленых ворот, врезанных в арочное обрамление из красного кирпича, но белого от известковых повязок, - понятное дело - не рассчитали: врачевали снизу, а на макушку бинтиков не хватило, хотя... хотя там просматривалось нечто подобное гербу и требовало, быть может, отличительного цветового решения: допустим, золотого, гармонирующего с луковицей на колокольне.

 

 Понизу, на деревянных ящиках, на смятых картонных коробках сидели, лежали, полулежали ворохи из ватников, сапог, платков, юбок, наглядно несвежих настолько, что Ольга Липатьевна еще в машине притупила в себе обоняние и потянулась к мешкам, но Зинуля не одобрила ее инициативы: "Не так!.. - она была здесь хозяйкой, - сидеть! покуда не приду!" Она пересекла калитку, а одежная масса, обнаруживая женские, мужские лица, руки, простуженные голоса потянулась к машине: "Подайте, Христа ради, подайте..." "Простите, - Ольга Липатьевна разогнулась им навстречу, - деньги у нее, щас вернется, - но, не найдя свои слова убедительными, знаками потребовала от водителя продолжить тот ее порыв; в первом мешке оказались костюмы, - вот! - моментально перевозбужденной воскликнула она, - берите! это все вам!.. - Следующий баул сама вытянула на асфальт, с обувью; самым невероятным образом (самостоятельно что ли?..) тот исчез за углом ограды, из-за следующего - началась драка; водитель хотел вмешаться, но она придержала его; за пять минут с раздачей было покончено; площадка перед воротами опустела, и к ее груди, с разных сторон начали пробираться два противоположных чувства: первое - радости, от реальной своей полезности людям... и второе - вины, не сразу объяснимой, но... "Та-ак! - перед ней возмущенной тумбой выросла Зинуля, - и что я теперь монахам скажу?, - и, видимо, найдя Ольгу Липатьевну по-настоящему напуганной, тут же сменила гнев на милость, - ну ладно, ладно, Господь все видел, ненаглядная моя, ты молиться-то их просила? - и, правильно расценив ее умолчание, пала на колени лицом к храму, и потребовала от нее последовать своему примеру, и от водителя потребовала, - и они, чуть запаздывая за ней, принялись истово креститься и вторить: "Господи! Упокой душу раба Твоего Егора, прости ему все прегрешения: вольные и невольные, даруй ему Царствие Небесное..."

 "Пойдем, - поднялась Зинуля, - закажем обедню, сорокоуст..."

 

 Пока Зинуля, сопя и облизывая толстые губы красным языком, царапала записки, Ольга Липатьевна блуждала взглядом под сводами; проблуждав, остановилась на миловидной женщине, отпускающей за стойкой свечи, в черном платочке, в простенькой, вязаной, беленькой кофточке, застегнутой на все пуговицы. "Монастырь мужской, а здесь женщины", - сказала вслух Ольга Липатьевна. "А я не монахиня, - ответила та дружелюбно, - на послушании, нас много здесь, в трапезной... Хотела принять постриг, да батюшка не благословил, сказал, что мирская я, пока..." "А трудно быть монахиней?" - бесхитростно спросила Ольга Липатьевна. "Ну что вы! - всплеснула руками послушница, - такой подвиг, не каждая способна". "А я бы смогла?" - неожиданно для самой себя, и как-то уж неосмотрительно-кокетливо спросила Ольга Липатьевна. Та, конечно, готова была к любому вопросу в пределах храма, но к такому?..

 

 Пауза - не только отсутствием звуков, но и выражением лица - очень длинная.

 

 "Не знаю, - наконец-то выдавила из себя послушница, - Господь ведает..." "Ну а на ваш-то взгляд", - не отступала от нее Ольга Липатьевна. Та осенила себя крестным знамением, и... неожиданно жестко выпалила: "Думаю, нет! Еще хуже мирская, чем я! " - короткий ее, критический взгляд выдал в ней соперницу, и где?.. в храме... и перед кем?.. перед Богом!.. Ольга Липатьевна с пониманием отвернулась, и та спохватилась заученным: "Простите меня..." "У меня мужа убили", - выдохнула Ольга Липатьевна. "Простите меня, - теперь уже искренно и сокрушенно повторила послушница, выходя из-за стойки и приглашая ее за собой к старинной иконе: почерневшей, в массивном окладе, - Успение Богородицы, чудотворная, с неделю назад мироточила, помолитесь с верой и Она обязательно ему поможет, не сомневайтесь..."

 

 Пока Зинуля писала, Ольга Липатьевна плакала: "Пресвятая Богородица! Пресвятая Богородица! - шепотом и коротко твердила она, убежденная каким-то образом, что и нет необходимости в многословии и что Богородица и сама ведает о ее горе, и читает ее мысли, а в них, в мыслях этих, при всем их сумбуре, выражено искренне ее желание добра Егору и на том свете...

 

 Зинуля - закосила глазами, блаженной расплелась и лицом и фигурой за такое умильное поведение хозяйки, и зашептала послушнице на ухо горячим дыханием, зашептала, и размягчила и ту в блаженное состояние, - и в конце концов расставались они трое - подружками зареванными.

 

 Опять же, в машине, распоряжалась Зинуля; опять же, Ольга Липатьевна, бальзамом на ее душу завернула водителя к своему храму: "Заедем к отцу Сергию, поблагодарим за вчерашнее", - не догадывалась Зинуля о том, отчего и Ольга Липатьевна сокрывалась за самою себя.

 

 В храме - гулко от шагов: эхо улетает в противоположные сумерки, к еле угадываемым ликам в слабеньких отсветах лампадок, возвращается, треножит ноги, но и следующий сдвоенный шарк, хотя и приглушенный, повторяет прежние взлеты и посадки, и более того - раздается вширь, и уже не знаешь, каким образом пристраивать ногу к полу в следующее мгновение; а у Зинули другая проблема - с дыханием, но она, счастливая, ее не замечает, и более того, пугая Ольгу Липатьевну, поет сиплым, просительным басом: "Отец Сергий! О-о-о-тец Се-е-ергий!"

 Вспыхивает свет; священник бесшумно выплывает из боковой двери; Зинуля преломляется в пояснице: "Благословите, батюшка!"

 

 Ольга Липатьена протягивает к нему руку, каменеет: не такой она представляла эту встречу, - он - один, без мальчишечки, - "а с ним, - думает она, - было бы еще сложнее", - и в следующую секунду с облегчением пожимает пальцы: "А мы, вот заехали поблагодарить вас за вчерашнее". "Ну что вы, - смущается батюшка, - дело для нас привычное, богоугодное..." - чувствуется, что и он говорит не своими словами, и тогда Ольга Липатьевна, как воспитанная дама, ласково спешит ему на помощь: "А где тот ваш примерный помощник, как нитка за иголкой?" Священник напрягает лоб, сборит кожу под атласной лысиной, обсаженной седой растительностью с лужайками для витиеватых ушных раковин: "А?.. Вячеслав - добрый хлопец, он у нас - городской: Ореховский, по выходным приезжает, или когда по случаю, подобно вашему..." "Я хотела бы, - продолжила вкрадчиво Ольга Липатьевна, - пожертвовать на храм, - не могли бы вы прислать его ко мне завтра... ну, во второй половине дня?" "Ну что вы, - с бестолковой поспешностью откликается священник, - я и сам подъеду!" "Нет, - мягко возражает она, - я бы хотела лично поблагодарить, он так прекрасно прислуживал". "Я сегодня же дозвонюсь до него!" - наконец-то, с радостью, соглашается он.

 

 И та его радость обретения средств на восстановления храма в машине переросла в плохо скрытую радость ожидания Ольги Липатьевны; Зинуля же отнесла ее на проявление благодати, сошедшей на хозяйку за необычайную жертвенность во очищение грехов раба Божьего Егора, - ну а как она еще может выражаться в человеке?.. конечно же, проявлением тихой радости на лице.

 

 В доме уже кое-где горели лампочки, и на крыльце - горели, а в прихожей стояла кромешная тьма, и не было ничего удивительного в том, что нормальный человек мог споткнуться о "ногу" желтого абажура, пропущенную через неприкрытую дверь комнаты для гостей; туркменский орнамент на ковре вначале привораживал взгляд своей узорчатой просветленностью, а далее, отталкивал, понуждая его взбираться выше, в глубь помещения; там на диване лежала часть человеческого тела в мужских полосатых трусах: от живота до коленей; слева, под резинку трусов проползала женская рука, поигрывала пальцами... Загадка - с очевидной разгадкой: тело принадлежало Чернову, рука - Катерине, потому что ее машина стояла во дворе; Ольга Липатьевна толкнула дверь ногой...

 

 Бледная Катерина налила шею вишневым соком; Чернов - не шелохнулся, он лежал, привычно скрестив руки на груди, знакомо похрипывал; но вот в поведении Катерины обнаружилось совсем что-то новенькое. "Н-да!" - строго сказала Ольга Липатьевна.

 

 Катерина пружиной распрямилась к окну, за тяжелую гардину, - настолько тяжелую, что правый кронштейн под потолком перегнулся, обнажая верхний гвоздь, - занавесочное устройство перекосилось, угрожая сорваться вниз и от мнимого прикосновения; впрочем, абажур утаивал зинулину промашку в своей тени, - но еще бледным днем заметила ее Ольга Липатьевна, но не успела выразить отношения, как завертелось все, завертелось... "Да! Да! Да! - истерически завопила гардина, - голодная, я! да!.." "Сходи на кухню, перекуси!" - спокойно отреагировала Ольга Липатьевна. "Не хлебом! Не хлебом..." - просопливилась дочь. "Зрелищами?.." - съерничала мать.

 

 Гардина промолчала, заколыхалась, собралась крупными складками на один край; размазывая тушь по лицу ладонями, Катерина выплыла на середину комнаты: "Он все равно не чувствует, привезла домой, а жена выбросила его на лестницу, пришлось к тебе... больше некуда..."

 

 Понимала, ох! как понимала Ольга Липатьена свою (общую, без кавычек, с Егором) дочь: у нее длинный, тощий, никчемный муж, к тому же постоянно посматривающий на сторону, - вот она - цена компромиссов, - уж лучше бы она осталась вековухой, чем такое... Нет, не во всем был прав ее муж - Егор...

 

 "Ты знаешь, - Катерина верно вычитала мысли на лице матери, - он ведь встречался с этой Светланой Марковной. Я говорила отцу, но отмахнулся он, просил тебя не расстраивать, теперь-то уж чего..." "Кто? Женя? - на всякий случай засомневалась Ольга Липатьевна, - ни за что не поверю!" "Да не Женя, - раздраженно искривилась Катерина, - а мой, идиот! Кстати, Наум Якыч подкладывал ее и под Женю, но где там, хоть и пьющий мужик, но настоящий кремень, - и она так мечтательно прикрыла глазки, что мать еще раз засомневалась в искренности ее слов.

 

 И не поторопилась ли сама Ольга Липатьевна с обещанием неприкосновенности этой половой бестии - Светлане Марковне?..

 Нет, не поторопилась, потому что имела в виду только первый этап их непосредственных отношений, - как следует присмотреться, - но в том, что в дальнейшем не будет с ней компромиссов, то это уж точно - безо всяких сомнений.

 Ужинали вдвоем; Зинуля хлопотала с особенным воодушевлением, но они того не замечали - не до того было; и все же Зинуля сумела внедрить в их сознание, что звонил жиденок: наговорил-наговорил-то, но, ввиду наличия Катерины, сослался на чрезвычайную занятость, обещаясь приехать завтра и, пораньше, и, сознавая свой перевес - ввиду той же Катерины, Зинуля, наконец-то, решилась на мнение, родившееся в ней на кухне, во время злополучного репортажа по телевизору, - она подступила с ним вплотную к Ольге Липатьевне, положив руку на плечо Катерины: "Можно, я в последний раз скажу, и больше никогда в жизни, можно?" "Не разрешу, - подумала Ольга Липатьевна, - так все равно выплеснет, и в самый неподходящий момент, так пусть уж лучше сейчас", - она безнадежно махнула рукой. "Я уверена, - зловеще прошептала Зинуля, - что жид приложился к убиению, нашего ненаглядного, они завсегда так: чужими руками", - она зажала нос передником, чтобы погасить нахлынувшее рыдание. "Ну вот что, - Ольга Липатьена строго и восклицательно поднялась из-за стола, - с меня довольно, это действительно было в последний раз!"

 

 Зинуля шумно выбежала из столовой, но за дверью притихла и дольше нужного задержалась подле, чтобы услышать желанное: как Катерина, ее любимица, встала грудью на защиту ее мнения: "... и я так считаю, и я уверена..."

 

 Проводив Катерину и приняв душ, Ольга Липатьевна надолго застыла у окна в спальне.

 Мощный световой столп - от четырех матовых шаров, нес на себе тяжелую, глухую, ночную "шляпу", с бесконечными полями; под нею - и дом Егора с пристройками, и лысые лужайки по-английски, и каменные дорожки, по-английски скрипящие по утрам под шинами автомобилей, и эти тяжелые беломраморные балясины, перила, ступени - все против ее желания, а мечталось ей - о розовом море, кивающем очаровательными головками (белыми, красными, желтыми) вслед летящей по волнам, ей... Но погаснет свет, упадет шляпа и умертвит под собою все живое; вот и Женя солидарен с ней, постанывая внизу в такт ее дыханию; ужасно... ей так хотелось жить сегодня, потому что завтра...

 

 Но вот сбоку тяжелую "шляпу" прошили немые: фонарик, охранник и пес... И она с детской радостью выстроила из последнего наблюдения поэтические ступеньки вслух:

  "Но вот сбоку тяжелую "шляпу" прошили

  Немые:

  Фонарик, охранник и пес..."

  А утром заглянуло в окно солнце: настоящее, лучами теплое настолько, что углом пригрело ее ножку под одеялом, - хорошо бы понежиться, если б не парикмахерская, - ей приснился сон, а в нем, ничего зазорного в том (опять стихи?..), что приведет она свою голову в порядок, - а маникюр?.. - вот он был бы излишним и вызывающим, как и неоправданная яркость в одежде, как и пресыщение духами, - а опрятная стрижка - всегда женщине к лицу: и в радостях, и в скорбях...

 

 Ольга Липатьевна выпила кофе с бутербродом, съездила в Орехово к лауреату всероссийского конкурса парикмахеров и визажистов, вернулась.

 На обратном пути ехала медленно, на переднем сидении, виляла и по центральным улицам города, и по его закоулкам: для водителя она вдыхала от остатков бабьего лета, на самом же деле уступала свербению одинокой мысли в мозгу: может - тут он? может - там? и - не там ли, у автобусной остановки?..

 Нет, нет и нет - к сожалению, вероятность встречи с ним, конечно же, была ничтожной.

 

 Яков Наумович ждал ее давно, перелистывал журналы, но орлиным взглядом был под верхней планкой окна и дальше - в подбеленной сини; в кабинете Егора он сейчас бы съехал на самый копчик и носом, носом ковырялся бы в зените, - в потолке, над самым столом там зияла круглая стеклянная дыра (для нее - дыра, для Егора - круглое небо, открывающееся от кнопки на столе, если что-то там не заедало).

 

 Орлиный взляд-то Яков Наумович имел, орлиный, но... сегодня общипанный. "Ольга Липатьевна! - он с напряжением вытянул себя из кресла, - я еще раз приношу вам соболезнования, но, как говорится, жизнь продолжается, и больше нельзя откладывать на потом назревшие, а я бы сказал, уже перезревшие вопросы..."

 

 Общипанный вид он имел потому, что уже знал о ее решении, или догадывался - оно-то уже давно висело в воздухе. Ну а если знал, то Ольга Липатьевна, присаживаясь напротив, как бы продолжила, текущую по накатанным рельсам беседу: "... и вот я еще о чем попрошу вас, Яков Наумович, вы, конечно же, прекрасно осведомлены о положительных деловых качествах нашего общего друга Степунка Василия Григорьевича, и о его прекрасной жене Галине... - наморщила лоб, - что-то запамятовала ее отчество, - улыбнулась, - или не знала вовсе?.. ну не важно это, пожалуйста, Яков Наумович, назначьте ее старшим кассиром всех наших предприятий в Подмосковье, думаю, что она с эти справится наилучшим образом..."

 Не пересказать - это надо видеть... Все цвета радуги от макушки до клетчатого пиджака, - не одной - а радуг, радуг, и так быстро несущихся друг за дружкой; испарина на лице - крупными каплями, как после парной, ну и все такое прочее... и с первых же ее слов, и после окончания в течении длиннющей паузы.

 

 Он завозражал: "Нереально!.." Потому, что новичку в таком деле не справиться, потому, что на этом месте человек - надежный, преданный, проверенный, испытанный, потому, что сам Егор Тимофеевич его рекомендовал и никогда бы не дал "добро" на такие новшества; когда Яков Наумович говорил о "черной кассе", то голос его предусмотрительно затихал, но когда он ссылался на мнение бывшего шефа, то голос его - с горных вершин срывался на какую-нибудь равнину или в узкое ущелье; нет, он недооценивал ту, которая сидела перед ним с вполне смиренным лицом. Когда он проглатывал лишнюю слюну, она лишь тихонечко вставила, не выходя из того же русла: "... подготовьте приказ, Катерина его подпишет, я ее предупрежу..."

 "Катерина?! - сопливо прошипел Яков Наумович, - да эта, да эта, да эта, красно-коричневая дурочка, да она!.." "Она, - опять же вовремя успела вставить Ольга Липатьена, - все лишь родная дочь Егора Тимофеевича". "Она! Она! - захлебнулся Яков Наумович, - она сегодня швырнула мне сигаретой в лицо!.." "Здесь она неправа, - спокойно сказала Ольга Липатьевна, - уверяю вас, больше такого не повторится!" - она поднялась, показывая всем своим видом, что разговор закончен; иначе бы она тоже разнервничалась, и это отрицательно сказалось бы на ее лице, да и на общем настроении; до прихода мальчишечки оставалось не более двух часов, и ей еще о многом хотелось позаботиться...

 

 Яков Наумович - яростный, удалился не прощаясь, но через пару минут, шаркая (бочком-бочком), возвратился: "Простите меня, Ольга Липатьевна, нервишки, старею, особенно за Екатерину, наговорил черти-чего..." "Будем считать, - миролюбиво протянула она ему руку, - что негатива в разговоре не было, но... приказ все-таки подготовьте..."

 Последняя фраза ее - как индикатор на искренность его раскаивания, но - лишь холодная дрожь в его руке да лезвия белков в щелках глаз - в ответ. Увы...

 

 Но - Зину-у-у-ля!.. Та "лётала" меж этажами, сновала туда-сюда, там ее видели и сям, круглую - репой с двумя белозубыми рядками на боку, а между ними большущий язык: красный и лаковый, чтобы слетали с него слова ласковые, умилительные, уменьшительно-ласкательные - вслух, и тишайшие для себя, для собственного удовлетворения: "Ах! Как она жиденка! Ах! Как она его!.. Знай - наших! Вот она какая - ненаглядная такая!"

 

 А Ольга Липатьевна устроилась в кресле с высокой спинкой, чтобы и самой быть прямее, и лопатки притупить, - сдвинула ножки в черных колготках поплотнее, чтоб икра к икре, уложила руки на подлокотники, кистями вниз и пальцами веером китайским и с колечком, переметнувшимся с правой руки на левую - что поделаешь? - вдова...

 Притомилась и... наконец-то, внизу - шум Зинули с редким проблеском настоящего мужицкого баска, молодого; у Ольги Липатьевны заныло сердечко; она метнулась к окну в фиолетовом своем платье с полуоткрытой грудью, но прикрытой туманом из черного шарфика, чтобы очень вовремя: после дверного шепота и мысленного: "... раз... два... три..." - легко развернуться на каблучке, как Татьяна Миткова на встрече телевизионщиков с президентом и... как бы естественно, "непродуманно", откинуть свежий, золотой локон за ухо... лучше правой рукой... да, лучше правой...

 Но что это?.. Пред ней стоял широкий и невысокий крепыш на коленчатых ногах в обувке не меньше сорок пятого размера, - "Боже мой! - огорченно вздохнула она, - отец Сергий опять все перепутал, - определение "бестолковый" - она предусмотрительно проглотила, - садитесь! - она указала ему на место, уготованное Вячеславу; но разве мог этот молодой человек заменить ей желанного мальчишечки.

 "Мы звонили Вячеславу, он уехал в Москву к тете, батюшка сказал, вы сами знаете, что мне делать", - бесхитростно отбарабанил юноша, и тогда Ольга Липатьевна решила поразведать у него о том о сем, искусно припрятав в ворохе пустых вопросов главные для себя.

 

 Юношу звали Сашей...

 

 А Вячеслав учится в одиннадцатом классе, живет с бабушкой и дедушкой; бабушка у него парализована, дедушка работает сторожем в детском саду; мама его живет с неродным отцом Вячеславу, где-то на Украине.

 Далее ответы Саша выдавал вообще с большим скрипом.

 Учится он на четверки; с девочками совсем не общается, так как мечтает стать монахом.

 Последнее, что сумела выдавить Ольга Липатьевна из гостя, что Вячеслав любит пельмени; она подарила юноше коробку дорогих конфет и попросила передать настоятелю, что выполнит обещанное, при аналогичном поведении и с его стороны. Она не стала подбирать нужных слов в более мягкой, дипломатичной форме потому, что... потому что: во-первых, - ей стало внезапно и нестерпимо лень этого делать, а во-вторых, - Саша этот не сможет точно передать того, что вложила она между своими словами, но если бы даже и смог, то ей всегда можно будет сослаться на неадекватность восприятия взрослой ситуации (которую сам и создал отец Сергий) совсем еще юным мозгом.

 

 Она замаялась из угла в угол, - для кого старалась? - за ночь от прекрасной прически не останется и следа; опустилась в комнату к Жене Чернову; тот полулежал на подушках с признаками возвращения из потустороннего мира: он не спросил: "Где это я?.." - и даже дернулся на ее голос уголком губ.

 

 Щетина же из него торчала, а у Вячеслава же на подобном месте должен быть редкий, мягкий пушок, или еще - что было бы очаровательней - нежный, розовый овал подбородка, - "... и хорошо, что он не пришел, облегченно вздохнула она, - иначе я непременно бы поцеловала..." "Что вы сказали?" - прошептал Женя пересушенными губами. "А то! - игриво улыбнулась она, - когда окончательно аклимаешься, тогда и поцелую!" "Скоро уже", - он доверчиво коснулся пальцами ее руки. "Все будет скоро, - задумчиво подытожила она, обращаясь, скорее всего, к Вячеславу, который не мог надолго задержаться у тетушки, хотя бы из-за учебного процесса, - все будет хорошо!"

 

 Зинуле заказала она гору из настоящих, сибирских пельменей, - "... заложить их в морозилку и не касаться, до особого распоряжения..."

 Проползла еще одна ночь, через узкое, с зазубринами отверстие, изодрала ее до нитки, до боли в каждом суставе, до колик в нижней части живота; первое, что сделала Ольга Липатьевна проснувшись, - удостоверилась легким нажатием пальцев в паху - вскрикнула: то был не сон, а сплошные видения в забытьи, вдобавок - раскалывание головы.

 

 Внизу, в столовой, часы пробили одиннадцать раз, значит - одиннадцать, до пятнадцати - еще четыре бесконечных часа; попыталась уснуть еще разок: по-настоящему, чтобы за час до того проснуться свежей и помолодевшей, и сразу после ванной - раскрасневшейся и остроумной, - не получилось: часы пробили еще один раз, затем выдали максимум из того, что вообще могли - двенадцать раз к ряду; она поднялась... Пропустила тренажер, ванну, потянулась у зеркала, - осталась недовольной, - смотрела на нее перепуганная старушка; она пальцами подтянула кожу за уши, - щеки помолодели, но тут же налились фиолетовым ядом, - нет, ни о какой пластической операции не могло быть и речи; оставались диета, тренажеры, длительные прогулки на свежем воздухе - хорошо бы с мальчишечкой, как у Тургенева, но... только без мордобития, впрочем, у гения было все как раз наоборот, Ольга Липатьевна на минутку представила себя, охаживающей молодца тонким гибким прутиком, - "... надеюсь, у нас ничего подобного не произойдет...", - рассмеялась.

 

 Проклюнулась вдохом Зинуля: "Чай? Кофэ?" "Коф-э-э-э, коф-э-э-э!" - ее "э" Ольга Липатьевна опустила еще на октаву ниже, поперхнулась, -ты, ты, ты пельмени сделала? - с трудом продавилась она через кашель. "А то как же", - за такие вопросы Зинуля могла и обидеться. "Как тебе новая прическа?" - примирительно спросила Ольга Липатьевна. "Блеск!" - с вызовом ответила та, невоспитанно замещая "красную свою репу" в зеркале на широченный бант от передника. "Фу-й! - выпустила Ольга Липатьевна в ее сторону струйку воздуха (как у Тургенева?..), ретушуя туманом, - ух, какие мы правильные, ух!.."

 

 Уж и не помнила, чем она дальше занималась, но в три часа ровно замерла в том же кресле, в той же позе, в том же платье - как вчера.... но... но... но... только - Женя, Зинуля, уханье дверей - привычные до тошноты звуки, и часы, которые тоже с ума спятили: били чем-то тупым по глухому, и безо всякого счета.

 ... а преданные наручные часики показали, что просидела она так около двух часов; и опять же в дверь просунулась Зинуля: "Пельмени-то бросать?.." "Я те, так брошу! - неожиданно взлетела Ольга Липатьевна над креслом, - так брошу! - топнула истерической ножкой, - тысячу раз твердила, до особого распоряжения! - раскалилась до белого каления, - тысячу раз!.. бестолковая какая!.."

 

 Дверь в испуге ударилась о косяк, да с такой силой (не уступающей ее угрозе), что Ольга Липатьевна сама осеклась и потому смогла услышать внизу раздраженное Зинулино для кого-то: "Не в духах чего-то!" - или для себя, в сердцах? и этого тоже Ольга Липатьевна спустить не могла: вылетела на лестницу: " Я те, так стукну!.. так стукну!.."

 Успокоилась она не скоро, - рука ее все тянулась к телефонной трубке, чтобы всю боль своей хозяйки вонзить в голову тупого старика в рясе, не могущего исполнить элементарнейшей просьбы. "Может, забыл просто, - пыталась смиренно сомневаться она, - и тут же впадала в очередную ярость, - такой забудет, ждите! да за такие деньги в одних подштанниках на край земли побежит! А может быть, - затихала она, - он еще не приехал от тетушки, - и снова отпускала удила, - как это не приехал! Найти! Выяснить и предупредить, если что... Да что там, что? Обыкновенное русское разгильдяйство. Ну получишь ты у меня, старый хрен, получишь, я лучше в монастырь пожертвую, Богу-то все равно, в каком месте..."

 Когда ночь основательно обустроилась в спальне, объединив все тени в одну общую черную, она уловила в ней приглушенный диалог между Зинулей и Женей Черновым. "Как вы думаете, если я поднимусь к ней? - Ступай, коли задницы своей не жалко, укусит. - Думаете, уснула? - ... - Ее понять можно, горе-то какое..." Ну а далее водопады, на которые была способна только Зинуля.

 "Хорошие они, - ласково думала Ольга Липатьевна, - преданные", - ну а зинулина "задница" и вовсе ее рассмешила.

 Засыпала она успокоенной потому, что несколькими минутками раньше приняла твердое решение, что мальчишечки вовсе не было, нет, и никогда не будет, что у нее ответственная работа, дом, дочери, и на ней теперь лежит их общее, семейное счастье.

 

 Утром, на "кофэйное" предложение Зинули Ольга Липатьевна затребовала пельменей (чего никогда не было, чтобы с утра пораньше...), но и тут же, зачем-то, внесла поправку: все ж таки в холодильнике должна остаться порция, двойная, на всякий случай. Зинуля радостно хохотнула, что, мол, в прямом смысле, там на роту солдат, да еще останется, - она простила хозяйку; они, обе, не сговариваясь, простили друг друга потому что, с кем не бывает, при таком-то общем горе.

 На сей раз Ольга Липатьевна энергично покрутила педали тренажера, прихватив пару лишних минуток и, ощущая разгоряченное напряжение в мышцах, окунулась с головкой в любимую температуру, морскую цветом, с экстрактом хвои. Смыла пот, остатки сна, и вчерашних мыслей - хорошо!..

 Надевала шлепки, когда услышала за окном новые, непривычные звуки, - сердце ее зашлось от изумительного предчувствия, - впрочем, обманувшего ее, так как из машины из складного стула в фитиль распрямлялся всего лишь Яков Наумович, но вслед за ним проявилось и что-то новенькое - Ленечка, - как предрадостный семафорчик, дающий зеленый свет бурному материнскому проявлению: "Анна!.."

 В одно мгновение Ольга Липатьена оказалась внизу, на улице, в одной шлепке, не чувствуя холода, не чувствуя уколов острых камешков, - "Мама! Простынешь!.. - бросилась к ней дочь, повисая на шее, заливаясь сладко-солеными словами - слезами, - мамулечка ты моя, одна ты осталась у нас родименькая!.."

 Боже! - она кричала с акцентом: английским, и не только в нем проявлялась чужбина, но и еще в чем-то - не конкретном, но уловимом, и... все же (все же!) в ней было больше родного, привычного, Егоровского. Роста она - Егоровского, среднего, и сколочена - крепенько: по-русски, по-сибирски, но пропорции-то в ней соблюдены прелестные, рель-е-фы! - до мужицкого слюноточения; все в ней отчеркнуто, подчеркнуто, прикрыто, открыто, продумано и все - в меру; ноги стройные - луч света не скользнет между икр без на то ее разрешения. "Неужто, - ужаснулась мать, - принадлежит это богатство недорослю - Ленечке".

 

 Ленечка в папу - вплоть до коричневого пиджака в клетку, но только внешне, - хваткой же он, вероятно, в неприметную маму - Беллу, навсегда покинувшую своих мужиков лет шесть назад; тогда, в первый и в последний раз в жизни, Яков Наумович допился до полусмерти, а вот сыночек его, вопреки зову крови, "не любил" приложиться к рюмочке по поводу, и без повода тоже. "Ну, здравствуй, герой нашего времени, - Ольга Липатьевна протянула ему руку, не без усилия настраивая себя на ровное выражения лица, - "Бальзака обчитался!" - постоянно поминала она классика, пока Ленечка изображал из себя галантность, после которой она неприметным образом проводила тыльной стороной ладони о подол платья, - сегодня - халата. "Оч-шень рад! Оч-шень рад!" - неприкрыто косил Ленечка под английского аристократа. "О-о-о! - восклицала Ольга Липатьевна, - О-о-о!, - и еще раз она могла бы расстроить эту букву, если бы не дочь, силой увлекшая ее по ступенькам.

 

 Ольга Липатьевна нащупала ногой потерянную шлепку, ловко развернула ее в нужном направлении, чтобы уже на лету вонзить в нее большой палец, подвела дочь к окну, отстранилась на несколько шагов - повнимательней всмотреться и... почувствовала под левым соском нехорошую зависть, потому что, неожиданно, связала ее в одну очаровательную пару с тем мальчишечкой, но и тут же заставила себя успокоиться: "Нет, он тоже младше нее... более - младше... и, главное, не на сколько, главное, сам факт: младше... Фу-ты, - она зажала своевольный жгут этих мыслей в реальный свой кулак, - ну что за глупости... Баста!.."

 А Зинуля-то расхлопоталась, ой! расхлопоталась после поцелуев, - басила низами: "А я-то думаю: зачем ненаглядной нашей столько пельменей?.. Материнское сердце не обманешь, за тыщу верст чует, радость-то какая!.."

 

 Анна истребляла пельмени в несметном количестве, поэтому Ольге Липатьевне необходимо было повторно навострить Зинулю на сохранение двойной порции; подхватив ее за руку, отвела в сторону: "Ты это... - но... сказала совсем уж пустое, - ты уж постарайся, как следует..."

 Зинуля насупилась, в губах - наистрожайшим образом: да как же это можно было в ней сомневаться в такой момент; и Ольге Липатьевне ничего не оставалось, как только в смирении развести руками.

 

 Выглянул Женя, - синий, но уже бритый... И студентка Анна так искренно, так откровенно впилась в его губы, что Ленечку передернуло диагональю, а его папаши нос унылый - направился в окно; Ольга Липатьена вспомнила песенку из времен своей молодости: "В Москве, в отдаленном районе, семнадцатый дом от угла..." - в ней говорилось, что ухаживал-то за ней один парень, а досталась она другому, - ухаживал за ней самый красивый студент в университете, а досталась она - Егору, и такая, вдруг, обуяла ее жалость к себе, что она откровенно расплакалась; и все решили, что от радости встречи; а она - окунулась в то время, которое уже никогда не вернется; она пролепетала: "Ах, Егор! Егор!" - и тогда все перерешили - от горя! - и дружно прослезились, включая Якова Наумовича, вернувшегося из окна в круг - со слезой в кювете вдоль ноздри.

 

 За стол уселись вшестером: Ольга Липатьевна с Яковом Наумовичем, Анна с Ленечкой, Катерина с Женей Черновым, - правильнее бы сказать - всемером, не считая Зинули (Зинуля "притулилась на уголку, чтобы ловчее осуществлять короткую связь с кухней"), - но и седьмой - муженек Катерины - тоже не в счет (а тот и сам для того старался): пока все охали да ахали, Зинуля, из правильных своих воззрений, набрала его телефонный номер, - и он прикатил, и теперь лоб его, истерзанный, морщился, исправно копируя вилкой - гжельский вензель на дне тарелки.

 Для случайного, постороннего свидетеля - идеальная супружеская троица в центре... но в реальной жизни...

 Реальная - уже после второго тоста, после - третьей рюмки; первую - освятили дружным вставанием, минутой молчания под символический (надо же!..) бой настенных часов (Егор всегда умолкал, когда говорили часы).

 

 Позднее - распутывать клубок во времени - тратить время попусту, то, что происходило - лучше воспринять общей суммой, а еще лучше сразу забыть, и навсегда, что, впрочем, для кого-то из присутствующих вряд ли окажется возможным. А произошло следующее (через запятую): Зинуля уронила на новые брюки Якова Наумовича две горячие пельмени и, вдобавок, полила их уксусом (специально?..), Яков Наумович отреагировал неадекватно: выругался нецензурно (в одиннадцатый раз в жизни - как позднее извинится перед всеми), Катерина, не к месту, радостно захлопала в ладоши и откровенно пересела на колени к Женечке, так как муженек ее уже несколько минут усюсюкал (по делу?.. - ха-ха!) по мобильному телефону с "известной" Мариной, тугой на ухо, Женя Чернов пил из рук Катерины "нарзан", смущенно улыбался, Ленечка с графином наливочки передислоцировался к окну и оттуда косил глазом в сторону Анны, азартно добивающую очередную порцию пельменей, Ольга Липатьевна, оттолкнувшись от его взгляда, перетянулась через спинку стула к дверце морозильника, который... оказался пустым, она в сердцах так хлопнула ею, что китайский чайничек с него, как курочка с насеста, спрыгнул вниз и разбился, в этот момент часы пробили ровно семнадцать раз, то есть - пять, - мальчишечка не заявился и сегодня... Запятые - исчерпались, и Ольга Липатьевна зычно закруглилась: "Довольно на сегодня! Я и родные дочери едут к Егору, остальные свободны!.."

 

 У могилки поплакали втроем, но когда Анна заявила, что хочет остаться с любимым папочкой наедине, Катерину прорвало: "Опять! Опять!.. - разверзлась она таким громом, что перепуганные вороны сорвались с соседних деревьев, крестов и черными, каркающими знамениями закрыли небо, - заговор против меня!.. Деньги? - Анне! Лондон? - Анне! Фирма, знаю, тоже ей! И я имею права, и большие, я старшая дочь, я!" - она, вдруг, размахнулась и с силой опустила на голову Анны тяжелую сумочку. Из раскрытого, атласно - красного зева просыпались цветные, женские мелочи: металлические, пластмассовые, тряпочные... "Какая же ты, дурочка, Катерина!.." - всплеск материнского голоса вызвал вторую волну в расстроенных вороньих рядах, но... Анна-то, Анна, лишь поклонилась каждой вещице в отдельности, щелкнула замком, нацепила ремешок на плечо сестренки и... лишь горько вздохнула.

 Но старшая - не примирилась, развернулась и завиляла задом и бедрами, нехорошо залезая каблуками за границы тропинки.

 

 Возвращались вдвоем: мать и младшая дочь; старшая, со слов водителя, уехала на частнике.

 Скандальным оказался их первый семейный вечер без отца, но Ольга Липатьевна осталась чрезвычайно довольной: что там ни говори, Анна - правильный ее выбор, Анна - надежная их семейная опора; и умница Чернов того же мнения, и сам глава семейства Егор одобрил бы ее решение, несомненно.

 

 Еще одна ночь прошелестела заоконной листвой для каждого в отдельной своей комнате, - для Зинули же - сдвоенно, на противоположном конце деревни: для нее - с мужем, и для детишек - через глухую стенку. Зинуля подоткнула горячим своим телом холодного Николая под ноги коврового оленя, стыдливо отвернувшего рогатую морду от того, что могло происходить под самым его носом. Но сегодня, уставшая и разбитая дневными новостями, она навешивала на соленое ухо мужа лишь отдельные отрывки, но объединенные общей практической философией: жить с богатым что с рогатым, - "... ой - не поделят, ой - передерутся..." - перемежала она их одним припевом. Николай слушал ее, слушал, и окончательно смыкая все четыре глаза, упокоил мысль свою на строках в Писании, где говорилось о доме, разделенном изнутри, - "... не-е-е, такой дом не устоит..."

 Какой он умный, Николай, от природы - умный; сельская восьмилетка - все университеты, но как с ним легко, удобно и хорошо... Она послушно, в последний раз, зевнула: "Ты с утречка-то трех цыпляток заруби, послаще выбери, порадуем благодетелей-то... При богатеньких-то хорошо быть дурочкой: не вижу, не слышу... страсти-мордасти..."

 

 Утром, мать с младшей дочкой, выбрали крепкий чай с травами: "по-зинульски..."; Женя Чернов уехал домой еще накануне вечером, - как-то ему там?..

 

 Анна вдохнула ароматного парка, откинулась на спинку стула, проехалась указательным пальчиком по золотой каемке чашки, сощурив глаза, как бы вслушиваясь в тонкую, восточную песнь фарфора. Задумчиво вплела в ее звуки (что поделать?) совсем прозаические слова: "Нехорошо получилось с Катей... Я все думала: дать ей гарантийное письмо, заверенное нотариусом, - половина - ее, незыблемо, и она вольна ею распоряжаться по своему усмотрению, но с момента, обговоренного всеобщим нашим согласием. Как ты думашь?




Богомыслие

      Версия для печати
      Читать/написать комментарий                    Кол-во показов страницы 85 раз(а)





Рекомендовать для прочтения


Проверить орфографию сайта.
Проверить на плагиат .
^ Наверх




Авторы Обсуждения Альбомы Ссылки О проекте
Программирование
Hosted by Хостинг-Центр