Виртуально Я. Литература для всех Стихи, проза, воспоминания, философские работы, исторические труды на "Виртуально Я"
RSS for English-speaking visitors Мобильная версия

Главная     Карта сайта     Конкурсы    Поиск     Кабинет    Выйти

Ваше имя :

Пароль :

Зарегистрироваться
Забыли данные?



(Написать письмо )

Гоголь. Выборочный психоанализ. Четвертая часть (4-1).

  Часть четвертая. Выборочный психоанализ творчества Гоголя

 

 

  1. Вводные замечания.

 

 

  Исследуя проблемы психологии творчества, мы не собираемся опровергать массивный и устоявшийся корпус советской гоголианы. Задача наша одновременно и проще, и сложнее: отталкиваясь от психоанализа, предложить возможность нового видения проблем психологии творчества Гоголя.

  И хотя мы, принимаясь за исследование, глубоко убеждены в истинности и оправданности нашего подхода (это необходимая предпосылка каждой серьезной работы), а следовательно - естесственно противостоим иным подходам и не станем лишать себя удовольствия их критиковать, - тем не менее, мы считаем, что любая точка зрения, если она внутренне закончена и обоснована, заслуживает внимания ( марксистское литературоведение, сведенное к ряду частных прикладных методов - скажем, типологическому анализу, может оказаться вполне приемлемым и жизнеспособным). Она, правда, может оказаться не на высоте проблемы, но это уже вопрос вкуса и требовательности к себе.

  Психоанализ в своём видении человека и его творчества исходит не из физиологических, социальных или моральных факторов, сопровождающих их существование, но от самой психологии, от психики человека как субъекта, как микрокосма. "Прекрасно, - возразят нам, - но ведь человек немыслим без социума и живет по его законам?" Верно, только возражение не по существу, психоанализ предпочитает не заниматься социологией. Более того. он указывает на следующее: "Люди действуют и чувствуют не в соответствии с действительными фактами. У каждого есть определенный образ мира и окружающих людей, и человек ведет себя так, как будто истиной являются эти образы, а не представляемые ими объекты" (Берн,1991,44). Поэтому, например, нелепо и непродуктивно объяснять художника и его творчество принадлежностью к романтизму или реализму или политической его деятельностью. Мы переворачиваем с ног на голову понятия, и крылатая фраза "верхи не могут, а низы не хотят" так же мало говорит о сущности революционной ситуации, как и фраза "мы - люди" о сущности человека. Эрик Берн остроумно заметил: "Пытаться устранить (и понять - В.С.) войну изменением общественных условий - это примерно то же, что пытаться предотвратить появление детей регулированием женской одежды" (там же,78). Афоризм вполне приложим и к попыткам внешнего истолкования творчества.

  Б.Грасиан, испанский философ-моралист, писал: "Увидишь одного льва - ты видел всех; увидишь одну овцу, тоже видел всех; но увидеть одного человека - это увидеть только одного человека, та и того не распознать" (Грасиан,1981,158). Тем более его утверждение справедливо в отношении художников, как правило - ярчайших индивидуальностей, "творящих жизнь". Бог - творец, и творец - бог. По парадоксальной формуле Спинозы: "Человек человеку Бог" ("Этика"). Она становится понятной, если задуматься об имманентной трансцендентности одного человека другому. Человек - "микрокосм", "строение нашей психики соответствует структуре вселенной" (Юнг,1991б,5), и толковать творчество чуждыми творчеству теориями, вроде марксистско-ленинской,- все равно, что выращивать салат по рецепту из поваренной книги.

  Психоанализ считает, что хотя мы не в состоянии адекватно постичь личность художника и мир его творчества, но в своих изысканиях непременно должны исходить из того, что ответы там, внутри, в субъекте, и каждый шаг должен сообразовываться с этим фундаментальным положением.

  Как явствует из самой темы нашей работы, мы не задавались целью произвести целостный анализ творчества и личности Гоголя. Нет, по сути, мы даем ряд очерков, рассматривающих отдельные вопросы психологии творчества. Объединяются они общим объектом исследования и основополагающей интерпретацией этих вопросов.

  Психоанализ упрекают, что его подход однобок, как будто существуют неоднобокие подходы... У каждого подхода своя область приложения, и адекватность подхода определяется не целями исследования - но достигнутым в нем, не вопросами - но ответами. Границы познания размыты и способны отодвигаться в бесконечность, в "ничто". Станем же руководствоваться этим правилом.

  Юнг выдвинул положение, согласно которому психоанализ художественного творчества позволяет выделить два ряда его характерных особенностей: инперсональные (личностные) и имперсональные (внеличностные) особенности (Юнг,1991а,121). При выявлении и анализе первых следует руководствоваться учением Фрейда и его последователей, при анализе вторых - учением Юнга. В нашей работе мы остановимся на Фрейде, ибо анализ по Юнгу требует к себе особенного внимания и заслуживает отдельного обстоятельного исследования.

 

 

 

  2. Инперсональные особенности художественного творчества

 

 

  Обрисуем конспективно ограниченный круг вопросов, которые мы намерены поднять в связи с рассмотрением личностных особенностей творчества Гоголя.

  1. Психоанализ считает, что в симбиозе сознательных и бессознательных элементов в природе творчества, решающее значение имеют бессознательные элементы. Художник воплощает в произведении своё видение мира, а оно, как и сам мир, как и сам художник, лишь в малой степени рационально, а в большей иррационально и имеет истоки в бессознательном, т.е. зависит от с к л а д а л и ч н о с т и художника, от ряда предрасположенностей, заложенных в бессознательном.

  2. Поскольку художник, интровертируя (а нас прежде всего интересует художник-интроверт), оживляет и включает в сферу своих писательских интересов не только накопленный сознательный опыт, но и бессознательный материал (события детства, перенесенные психические травмы, забытые воспоминания, вытесненные в бессознательное за ненадобностью или в силу асоциальности переживания), то важной характеристикой художественного творчества можно считать его а в т о б и о г р а ф и ч н о с т ь. Как остроумно и справедливо (в нашем смысле) заметил Ф.Геббель, "всякий пишущий пишет автобиографию" (Геббель, 1978,432). Таким образом, творчество может служить источником биографических сведений.

  3. Художественное творчество сублимирует энергию бессознательных влечений, в символической, аллегорической или относительно явной форме (вербальной, но психически реальной) репрезентируя и осуществляя бессознательные желания художника.

  4. В бессознательном эти желания концентрируются в "комплексах", центральным из которых является "эдипов комплекс". Комплексы формируются у человека в раннем детстве, и от того, к а к у художника они сформированы, зависят в его творчестве фундаментальные ценностные оппозиции: отношений к Отцу (мужчине, авторитету, "духу"), к Матери(женщине, "земле", "душе"), к детям (братьям, сестрам. человечеству) и т.д.

 

 

 

  3. Власть бессознательного

 

 

  "Он вечно борется с собою, он вечно кого-то поборает в себе. "В нем был легион бесов, - как сказано о ком-то в Евангелии,- и они мучат и кричат в нем". И Гоголь был похож на такого "бесноватого", или, пожалуй, на "ящик Пандоры", с запертыми в нем противоположными ветрами. Он вечно боится что-то выпустить из себя, таится, хитрит, не говорит о себе всего другим, и вместе с тем в этих других явно ищет опоры, против кого же, если не против себя. Он даже о своих творениях объяснял, что писание их составляло ступени его внутренней с собою борьбы, "улучшений себя". Он вечно кается - непонятно в чем. Такой умеренный и благоразумный с виду человек. Мы всё склонны объяснять болезнью... какое легкое объяснение... Ибо почему, читатель, у нас с вами не быть такой гениальной болезни, с такими же причудами? Но у нас только ревматизмы и тому подобные рациональные пустяки. Гоголь был, конечно, болен нравственным заболеванием от чрезмерности душевных глубин своих. Его трясло, как деревцо на вулкане. Но в чем секрет его вулкана, из которого сверкали по ночному небу зигзаги молний, текла лава, сыпался песок и лилась грязь,- этого, не заглянув туда, нельзя сказать... гоголь вечно, всею биографией своей говорил: "Мне трудно". А что такое трудно, и в чем трудно - не умел и, вероятней всего, не в силах был объяснить. "Темно во мне", "и сам в себе дна не вижу","вам около меня грозно, а мне с собою страшно",- право, это как будто рвется из его биографии. Но ничего более ясного"(Розанов,1989,278).

  Здесь Розанов, в обычной своей манере "выговаривания", в юбилейной статье о Гоголе 1902 года, задолго до появления идей Фрейда в России, поднимает важнейшую проблему власти бессознательного в личности и творчестве Гоголя. Почувствовал это ещё Пушкин, сравнивая Мольера с Гоголем. Мольер - сознательный обманщик, "тогда как Гоголь, по его словам, обманщик бессознательный" (Ермаков,1923,12). "Не только обманщик",- добавим мы. Иррациональность, бессознательность - "самая основа его искусства" (Набоков, 1989, 621). "Если параллельные линии не встречаются, то не потому, что встречаться они не могут, а потому, что у них есть другие заботы. Искусство Гоголя показывает, что параллельные линии могут не только встретиться, но могут извиваться и перепутываться самым причудливым образом, как колеблются, изгибаясь, при малейшей ряби две колонны, отраженные в воде. Гений Гоголя - это и есть та самая рябь на воде; два плюс два дают пять, если не квадратный корень из пяти, и в мире Гоголя всё это происходит естественно, там никакой рассудочной математики, ни всех наших псевдофизических конвенций с самим собой, если говорить серьезно, не существует" (там же,625).

  Отличие в восприятии мира экстраверта от интроверта, как мы уже знаем, состоит в том, что первый включает себя в окружающий мир, воспринимая свою личность как объект среди объектов, в то время как интроверт включает в себя окружающий мир, расширяя границы личности до предельных границ восприятия. при этом ни один, ни другой, конечно, не выходят за пределы своей психики. Но экстраверт сообразует свои действия и представления и безусловно подчиняется сверх-Я, психической инстанции, выполняющей роль совести, внутреннего цензора, и согласной с общественными установлениями и господствующей в социуме моралью. Другими словами, экстраверт в творчестве руководствуется, по преимуществу, Принципом реальности. Интроверт же, напротив, господствует над объектами, в идеале минуя цензуру сверх-Я и руководствуясь Принципом удовольствия. Каждый образ художника-интроверта - своеобразный слепок его душевной жизни. Это характернейшая неотъемлемая черта интровертированных художников, таких как Лермонтов и Достоевский, Гофман и Флобер и др. И все-таки всем им далеко до Гоголя. У них субъективирование объективно-данного материала - важный, но, как правило, остающийся бессознательным смыслообразующий и стилистический прием. Гоголь же превратил этот прием в сам способ написания своих произведений, в сознательный метод. Зачатки такого осознания видны уже в "Записках сумасшедшего" (1834г.). На это обратил внимание А.Терц: "На Поприщине Гоголь примеривал собственную корону: идёт! Нет, дело не в сумасшествии. Царственные замашки писателя, его высокомерие тоже пока не в счет. Существеннее другое открытие: "я узнал,- говорит Поприщин, - что у всякого петуха есть Испания, что она у него находится под перьями". Это он писал о себе. Его Испания тоже находилась при нем, под перьями, и вынашивала Монарха на будущие свершения. Разношерстные облики Гоголя - чиновника, отшельника, государя писателя (не считая уже его персонажей) - были выходцами оттуда, из внутренней империи автора Какое то было громадное и населенное государство!" (Терц,1992,42). "Своя Испания под перьями" существовала в Гоголе искони, но коогда он попытался стать полноправным властителем в своей державе, т.е. попытался рационализировать своё творчество, случилось неожиданное: подданные отказались повиноваться. Вновь и вновь, в бессилии сжигался 2-ой том "Мертвых душ". Тщетно. Ничего не оставалось, как сойти с трона и отречься от престола. Трагический конец жизни Гоголя явился естественным следствием неудавшейся попытки подчинить своей воле собственное творчество.

  В эпоху создания "Вечеров", "Миргорода", вплоть до написания "Ревизора", Гоголь ещё вполне свободен как художник. Над ним ещё не висит домоклов меч общественной пользы, не мучит, ставший впоследствии роковым, вопрос "Зачем?" По его собственным признаниям, в это время он "писал как попало, куда не поведёт перо моё", "вовсе не заботясь о том, зачем это, для чего, и кому от этого выйдет какая польза. Молодость, во время которой не приходят на ум никакие вопросы, подталкивала. Вот происхождение тех первых моих произведений, которые одних заставили смеяться так же беззаботно и безотчетно, как и меня самого, а других приводили в недоумение решить, как могли человеку умному приходить в голову такие глупости. Может быть, с летами и с потребностью развлекать себя, весёлость эта исчезнула бы, а с нею вместе и моё писательство" (Авторская исповедь,762).

  Выпрашивая у Пушкина сюжет "Ревизора", Гоголь, чувствуется, всё ещё желает "беззаботной и безотчетной весёлости", во всяком случае, не многим более того: "Сделайте милость, дайте какой-нибудь сюжет, хоть какой-нибудь, смешной или не смешной, но русский чисто анекдот. Рука дрожит написать тем временем комедию... Сделайте милость, дайте сюжет, духом будет комедия из пяти актов, и, клянусь, будет смешнее черта" (Переписка,1988,1,146). Сюжет Пушкин дал, однако ещё раньше он внушал Гоголю: "Как с этой способностью угадывать человека и несколькими чертами выставлять его вдруг всего, как живого, с этой способностью не приняться за большое сочинение! Это, просто, грех!" (Авторская исповедь,763). Гоголь "задумался серьезно". "Я увидел, что в сочинениях своих смеюсь даром, напрасно, сам не зная зачем. Если смеяться, так уж лучше смеяться сильно и над тем, что действительно достойно осмеяния всеобщего. В "Ревизоре" я решился собрать в одну кучу всё дурное в России, какое я тогда знал, все несправедливости, какие делаются в тех местах и в тех случаях, где больше всего требуется от человека справедливости, и за одним разом посмеяться разом над всем. Но это, как известно, произвело потрясающее действие" (там же).

  И прежде всего на самого Гоголя. Ведь не изобретал же он в сравнении с прежними произведениями ничего нового... Актуализировал разве что материал. Собирать его он был мастер. Так же как и раньше, увиденное и услышанное переплавлялось в нем с пережитым, неизвестно откуда всплывющие "призраки" с предусмотрительно занесенными в записную книжку "реестрами". Эффект же - убийственный! П.Анненков вспоминал, что Гоголь после премьеры спектакля явился к Н.Прокоповичу "в раздраженном состоянии духа. Хозяин вздумал поднести ему экземпляр "Ревизора", только что вышедший из печати, со словами: "Полюбуйтесь на сынку!" Гоголь швырнул экземпляр на пол, подошел к столу и, опираясь на него, проговорил задумчиво: "Господи боже! Ну, если бы один, два ругали, ну, и бог с ними, а то все, все..." (Вересаев,1990,203). Общий тон поднявшегося вокруг "Ревизора" шума действительно был тягостным: "Это - невозможность, клевета и фарс", автор - "зажигатель и бунтовщик"(там же). "Кто? - Я?!"- ошарашенно спрашивал Гоголь и бил себя кулаком в грудь: "Вы меня не по-ня-ли!" Погодин его урезонивал: "Ну как тебе, братец, не стыдно! Ведь ты сам делаешься комическим лицом. Представь себе, автор хочет укусить людей не в бровь, а прямо в глаз. Он попадает в цель. Люди щурятся, отворачиваются, бранятся и, разумеется, кричат: "Да! Нас таких нет!" Так ты должен бы радоваться, ибо видишь, что достиг цели. Каких доказательств яснее истины в комедии! А ты сердишься?! Ну не смешон ли ты?" (Переписка,1988,1,361).

  "Да что же такое я пишу?" - Гоголь стал пристально всматриваться в собственное творчество и увидел... себя. "Все мои последние сочинения - история моей собственной души". "Никто из моих читателей не знал того, что, смеясь над моими героями, он смеялся надо мною. Во мне не было какого-нибудь одного слишком сильного порока, который бы высунулся бы виднее всех моих остальных пороков, всё равно, как не было тоже никакой картинной добродетели, которая могла бы придать мне какую-нибудь картинную наружность; но зато, вместо того, во мне заключилось собрание всех возможных гадостей, каждой понемногу, и притом в таком множестве, в каком я ещё не встречал доселе ни в одном человеке. Бог дал мне многостороннюю природу" (Четыре письма к разным лицам по поводу "Мертвых душ", 697).

  Гоголь, вероятно, был поражен двумя вещами. Во-первых, тем, что никто не угадал его лица в разнообразнейших маскарадных обличьях, выглядывающих из его произведений. Во-вторых, тем, что написанное им сочли "за копию с действительности, подписав под творениями - "с подлинным верно" (Розанов, 1990в,338). Отсюда следовал вывод: если я пишу себя, а каждый видит себя, то значит каждый в душе - такой же, как я, - а исправив себя, можно исправить и русское общество. И возникла идея титанической эпопеи под названием "Мертвые души".

  "Пора творить мне уже с большим размышлением",- сообщает он Погодину перед отъездом за границу в 1836 году (Переписка,1988,1,363). "И если бы появилась бы такая моль, которая съела бы внезапно все экземпляры "Ревизора", а с ними "Арабески", "Вечера" и всю прочую чепуху... - я бы благодарил судьбу... Мне страшно вспомнить обо всех моих мараниях. Они вроде грозных обвинителей являются глазам моим, - пишет он Прокоповичу через год (там же,96). "Я увидел ясно, что больше не могу писать без плана, вполне определенного и ясного, что следует хорошо объяснить прежде самому себе цель сочинения своего, его существенную полезность и необходимость" (Авторская исповедь,763).

  А план заключался в следующем. Гоголь должен был "наделять персонажей собственными пороками и освобождаться от них по мере литературной работы. Этим убивалось сразу два зайца: писатель оснащал и унавоживал произведение хорошо ему знакомым, взятым из души материалом, и сам постепенно становился лучше и чище, расправляясь со своими грехами. Творческий процесс, таким образом, непосредственно смыкался с усилиями по переделке собственной личности, которая всё яснее осознавала себя в ходе внутреннего допроса и духовного созидания" (Терц,1992,122).

  Эта первая часть программы была реализована Гоголем в первом томе "Мертвых душ". "Вот как это делалось: взявши дурное свойство своё, я преследовал его в другом звании и на другом поприще, старался себе изобразить его в виде смертельного врага, нанесшего мне самое чувствительное оскорбление; преследовал его злобою, насмешкою и всем, чем ни попало. ...Тут-то я увидел, что значит дело, взятое из души, и вообще душевная правда, и в каком ужасающем для человека виде может быть ему представлена тьма и пугающее отсутствие света... Первая часть, несмотря на все свои несовершенства, главное дело сделала: оно поселило во всех отвращение от моих героев и их ничтожности; она разнесла некоторую, мне нужную тоску и собственное наше неудовольствие от нас самих" (Четыре письма..., 698).

  "Пугающее отсутствие света" должно было окончиться вместе с внутренним перерождением автора и его персонажей - "слепков духовного мира"(А.Терц) в следующих томах "Мертвых душ". "...Объяснится так же и то, почему не выставлял я до сих пор читателю явлений утешительных и не избирал в мои герои добродетельных людей. Их в голове не выдумаешь. Пока не станешь сам, хотя сколько-нибудь, на них походить; пока не добудешь постоянством и не завоюешь силою в душу несколько добрых качеств, - мертвечина будет всё, что не напишет перо твоё и, как земля от неба, будет далеко от правды" (там же, 699).

  Гоголь верил, что его читатель, наблюдая преображение, не сможет остаться в стороне и необходимо будет вовлечен в его процесс. Это фантастическое предположение фантастично, однако не смешно. гоголь не смог "преобразить" своих "чичиковых" и "коробочек", не смог закончить труд своей жизни, а если бы смог?...

  И все-таки не смог. "Второй том "Мертвых душ", несмотря на благоприобретённую пользу душе и знание ясных, как день, путей и дорог к прекрасному, всё равно не желал писаться и простирался впереди необоримым пепелищем. Душа, набравшись добра и избавившись от природных пороков, предстала в отвратительном образе всеобщего понукателя, проказливого тирана и жалкого старика, метящего в Святители на радость хвостатому брату. Прочное дело жизни зияло открытой могилой. И даже изданный первый том поэмы, не получая баланса в обещанном продолжении, казался, если смотреть на него в свете логики Гоголя, собранием миазмов, от которых автор избавился, спасая душу, с тем, чтобы заразить ими доверчивых соотечественников. Он и сам уже вопил апокалипсическою трубою о подымающихся отовсюду страшилищах, чьи семена он рассеял по всей России. То "Мертвые души" первого тома давали знать о себе, начиненные до отказа его греховными нечистотами - Чичиковым, Ноздревым, Коробочкой, Собакевичем..." (Терц,1992,126).

  В чем причины неудачи, постигшей творца "Мертвых душ"? Психоанализ объяснил бы её следующим образом. В результате интроспекции внутреннему взору писателя открываются вместилища бессознательного, и, прежде всего, личного бессознательного. Личное же бессознательное может быть охарактеризовано как "негатив" (в понимании, близком к фотографическому) личности. Асоциальные, "греховные" влечения (к инцесту, к власти, к смерти (мертвому), к различным формам инфантильной сексуальности, садомазохистические тенденции и др.) живо предстают взгляду писателя или в виде эмоционально-заряженных детских воспоминаний, или в виде не менее эмоционально-заряженных символических картин-фантазий, героем которых явно или замаскированно является сам писатель. Видя их социальную неприемлемость и не понимая причин, их породивших (а они большей частью восходят к сформированным в детстве комплексам... У Гоголя, кроме ярко выраженного Эдипова комплекса и комплекса кастрации, мы найдем комплекс власти, комплекс неполноценности, комплекс Каина и комплекс Квазимодо), художник, в нашем случае Гоголь, склонен воспринимать их как органические пороки, присущие греховной человеческой природе, преодоление которых является условием "дороги к Богу". Убеждение, в целом, верное, однако метод, к которому прибег Гоголь для преодоления своих пороков,- их проекцию на героев "Мертвых душ", - не из лучших. Проекция в психоанализе - один из механизмов защиты, временно снимающих напряжение бессознательных инстинктов, но не устанавливающих первопричину психического конфликта и , поэтому, препятствующих духовному росту личности (т.е. тому же преодолению пороков). Адекватным разрешением возникающей психологической проблемы является непосредственное обращение к прототипической ситуации, породившей её (об этом см. Фейдимен, Фрейгер,1991,37). В нашем же случае, "проекция" загодя предрешала неуспех предприятия Гоголя: во втором томе "Мертвых душ" изображение ползет вширь, множатся личины, разнообразятся характеры, "но Чичиков продолжает высовывать лишь "нюхательную часть тела", которую в профиль приняли за наполеоновский нос" (Белый, 1934,24).

  ХХ век разрушил прекрасную иллюзию о нравственной чистоте человека. Как заметил один латиноамериканский поэт,"если бы человек был добрым, его доброта не стоила бы ему ничего" (Поркья,1990,544).

 

 




статья

      Версия для печати
      Читать/написать комментарий                    Кол-во показов страницы 68 раз(а)





Рекомендовать для прочтения


Проверить орфографию сайта.
Проверить на плагиат .
^ Наверх




Авторы Обсуждения Альбомы Ссылки О проекте
Программирование
Hosted by Хостинг-Центр