Виртуально Я. Литература для всех Стихи, проза, воспоминания, философские работы, исторические труды на "Виртуально Я"
RSS for English-speaking visitors Мобильная версия

Главная     Карта сайта     Конкурсы    Поиск     Кабинет    Выйти

Ваше имя :

Пароль :

Зарегистрироваться
Забыли данные?



(Написать письмо )

Гоголь. Выборочный психоанализ. Четвертая часть (4-2).

  4. Инфантильность.

 

 

  В сороковых годах, будучи уже автором первого тома "Мертвых душ", Гоголь как-то в письме признался, что временами чувствует себя ещё ребенком. Это случайно оброненное признание не привлекло бы нашего внимания, если бы не подтверждало одно важное положение психоанализа, согласно которому люди, находящиеся под значительным воздействием бессознательного, зачастую регрессируют на более раннюю ступень психического развития, возвращаясь к способам реагирования и проявляя инфантильные интересы, характерные для раннего детства (прегенитальной психосексуальной стадии, которая включает в себя две фазы: оральную и анальную). Мы, опять же, не станем здесь детализировать изложение фрейдистской концепции психосексуального развития ребенка, а примем вводимые понятия как данное.

  "Каждый когда-то был ребенком и навсегда сохранил в душе детские формы реагирования". "Любой человек был раньше моложе, чем сейчас, поэтому он несет в себе впечатления прежних лет, которые при определенных условиях могут активизироваться"(Берн,1992,17). "Ребенок" - это определенные состояния Я, репрезентирующие в человеческой психике личное бессознательное. "Ребенок" - подчинен аффекту, нечувствителен к противоречию, порывист и эмоционален (Херсонский,1991,369). Интуитивное, творческое, импульсивное начало в нас - от существующего в нас Ребенка. У психически нормальных людей (не в клиническом смысле) состояние Ребенка уравновешивается состояниями Взрослого (Я) и Родителя (сверх-Я). У людей же с повышенной способностью к интроспекции (открыванию "шлюзов" бессознательного), к которым мы относим и Гоголя, состояние Ребенка гипертрофировано, что находит самые разнообразные выражения как в творчестве, так и в обыденной жизни.

  Многие странности и причуды (см. гл. 1 и 2) Гоголя, ставившие в тупик современников, можно вполне удовлетворительно объяснить регрессией в детство.

  М.М.Зощенко, наш замечательный сатирик, к концу своей жизни серьезно увлекся психоанализом и даже создал собственную психоаналитическую концепцию, более того, он принимал и лечил пациентов! Нельзя не восхититься мужеством этого человека, "имевшего наглость" заниматься психоанализом в годы, когда само это слово было под запретом, а психоаналитическая терапия грозила жесточайшими репрессиями! Плодом психоаналитических размышлений стала повесть-исследование "Перед восходом солнца"(1943). Главная мысль теории Зощенко заключалась в предположении, что каждый человек, у которого мы можем наблюдать какие-нибудь психические отклонения от нормы, перенес в раннем детстве тяжелую психическую травму, и она, не будучи осознанной, во многом определяет деятельность уже взрослого индивида и способна объяснить его "странности".

  Зощенко подверг анализу личности нескольких общеизвестных людей, и среди них - Гоголя. Цепь умозаключений исследователя вполне логична, но, по нашему мнению, недостаточна. Вкратце проследим её, затем выскажем свои замечания.

  Зощенко заинтересовали "золотушные припадки" Гоголя, которые вовсе не были "золотушными", а имели под собой психологическую почву. Они начались у Никоши в возрасте 5-6 лет и "затем стали повторяться и в юности, и в зрелые годы... при этом его охватывала такая тоска, что однажды он воскликнул: "Повеситься или утонуть казалось мне как бы похожим на какое-то лекарство и облегчение"(Зощенко,1987,380). Судя по всему, припадки не являлись признаками какого-либо органического заболевания. К тому же, бывали периоды, когда многолетняя болезнь внезапно исчезала. Всё это заставила Зощенко предположить у гоголя младенческую психическую травму. Он предпринял анализ "странностей" Гоголя. "Основной его странностью можно считать его отношение к женщине"(там же,382). Он их избегал, боялся "и, вероятно, не знал их. Хотя и понимал, что столь длительное воздержание не может не отражаться на его здоровье. Гоголь писал о К.Аксакове: "Если человек, достигнув 30 лет, не женится, то он становится болен". Несомненно, эти слова Гоголь относил и к самому себе. Тем не менее, он не изменил своей жизни" (там же,383). Откуда же этот непонятный страх перед женщиной? "Этот страх мог возникнуть только в младенческом состоянии. ибо только младенческий возраст мог создать страх, до такой степени лишенный логики" (там же). Но единственное жизненно значимое существо женского пола для ребенка - это его мать. Следовательно, во взаимоотношениях Гоголя и его матери существовали проблемы. "Разве так обстоит дело у Гоголя? Да, именно так. Отношение его к матери было в высшей степени противоречивым и странным. Его "почтительная сыновья любовь" к матери уживалась с нежеланием её видеть... Гоголь любил свою мать на расстоянии всячески избегал встречи. И в этом он дошел до того, что свои письма к ней, посылаемые из Москвы, он не раз помечал заграничными городами - Веной, Триестом" (там же,384). "По-видимому, мать,- заключает Зощенко,- была невольной виновницей младенческого конфликта" (там же,386). Но в этом случае всё, что связано у ребенка с образом матери,- еда, постель, дом, - должно было сопровождаться у Гоголя "причудами и странностями". Так оно и было!

  "Гоголь "священнодействовал" за обедом... В своих письмах к Данилевскому Гоголь называл ресторан "храмом" и даже "храмом жертвы". М.Погодин пишет о том, как некто Бруни, говоря о Гоголе, воскликнул: "Да мы нарочно иногда ходили смотреть на Гоголя за обедом, чтобы возбуждать в себе аппетит, - он ест за четверых". П.Анненков пишет: "Получив тарелку по своему вкусу, Гоголь приступил к ней с необычайной алчностью, наклоняясь так, что длинные волосы его упали на самое блюдо, и поглощая ложку за ложкой со страстью и быстротой". При этом необыкновенном пристрастии Гоголь подчас жаловался на отсутствие аппетита, на несварение желудка, на всякого рода недомогания. Однако в основном это преувеличенное и торжественное отношение к еде оставалось. Но всякий раз, приступая к еде, Гоголь капризничал, нервничал, а иногда и сердился. Ещё у Анненкова: "Гоголь поразил меня, однако, капризным, взыскательным отношением с прислужником. Раза два он менял блюдо с рисом, находя его то переваренным, то недоваренным". Ф.И.Иордан пишет: "Спросив какое-нибудь блюдо, Гоголь едва, бывало, дотронется до него, как уже зовет полового и требует переменить кушание по два, по три раза, так что половой трактира почти бросал ему блюдо, говоря: "Синьор Николо, лучше не ходите к нам обедать, на вас никто не может угодить".

  Как бы младенческие инфантильные сцены разыгрываются перед едой. Какое-то необыкновенное волнение присутствует перед этим торжественным процессом"(там же,388). Ко всему сказанному, не следует забывать, как умер Гоголь - он заморил себя голодом.

  "Многие из биографов и мемуаристов заметили странное отношение Гоголя к кровати. На кровать он почти не ложился, хотя кровать и стояла в комнате. И даже на диван он не всегда ложился. Он предпочитал дремать, сидя в кресле.

  Анненков "сокрушался и тревожился", видя "такую причуду" Гоголя. Анненков так описывает ночи, проведенные с Гоголем: "Гоголь часто, а к концу все чаще и чаще, приходил в мою комнату, садился на узенький плетеный диван из соломы, опускал голову на руку и дремал долго после того, как я уже был в постели и тушил свечу. Затем он переходил он к себе на цыпочках и так же точно усаживался на своём собственном диванчике и сидел вплоть до света..."

  Сам Гоголь объяснял эту свою странность тем, что в его теле происходит какое-то "замирание", когда он ложится на кровать, и. кроме того, он "боится обморока".

  Далее Анненков сообщает: "Со светом Гоголь взбивал и разметывал свою постель для того, чтоб служанка, прибиравшая комнаты, не могла иметь подозрения о капризе своего жильца".

  Оказывается, помимо инфантильного страха, который испытывал Гоголь, ему нужно было ещё притворяться, что страха нет и нет бегства. Какие младенческие сцены разыгрывались во взрослые годы! И с какой силой они держали Гоголя!(там же,392).

  Наконец, отношение к дому. Гоголь не имел дома и не желал им обзаводиться. Ещё в 1829 году он отказался от своей части родительского имения в пользу матери, Марии Ивановны Гоголь. Он относился к тому роду людей, которых называют "вечными странниками". Непонятная сила толкала его каждый раз сниматься с места. "Дрезден, Бадгастейн, Зальцбург, Мюнхен, Венеция, Флоренция, Рим и опять Флоренция, Мантуя, Верона, Иннсбрук, Зальцсбург, Карлсбад, Прага, Греффенберг, Берлин, Бадгастейн, Прага. Зальцбург, Венеция, Болонья, Флоренция, Рим, Ницца, Париж, Франкфурт, Дрезден - и все сначала; этот перечень с повторяющимися названиями знаменитых туристких городов не похож на маршрут человека, который хочет поправить здоровье или собирает гостиничные наклейки - это намеченный пунктиром порочный круг без всякого географического смысла" (Набоков, 1989,606). "Дорога - единственное моё лекарство - оказала и на этот раз своё действие..."- писал Гоголь в 1837 году. "Ещё бы, дорога уводила его от опасностей. Неосознанный страх покидал его. Вот что служило исцелением... Но это было временным исцелением. Та же дорога вновь вела его к женщинам, к еде, к дому...

  Вот поразительный пример замечательного ума, находящегося под властью бессознательных представлений",- так заканчивает Зощенко свой психоанализ Гоголя (Зощенко, 1987,393).

  Не правда ли, ярко и убедительно? Но в чем сумел убедить нас Зощенко? - Прежде всего в том, что, зачастую, поступки Гоголя были в высшей степени инфантильны, и их удовлетворительно не объяснить ничем иным. В то же время, следует заметить, вряд ли правомерно все сводить к единственной психической травме, перенесенной Гоголем в детстве. Зачем обеднять богатейший мир бессознательного? Гоголь, находясь под его властью, был окружен образами, символами, воспоминаниями, имеющими истоки в раннем детстве, нередко - разные истоки. В детстве - не только травмы. В нем каждое событие - откровение, не сравнимое по силе ощущений и богатству красок ни с чем, происходящим позже с человеком. Поэтому детское происшествие - это своеобразный прообраз, к которому по мере взросления наслаиваются подобные бледным фантомам соответствующие прообразу события, образуя длинные парадигматические ряды определенного образа. "Предательство" матери, которая отняла ребенка от груди и уделяет ему меньше внимания, потому что родила ему маленького братика, создает у ребенка стойкий образ "неверной женщины", которая может в любой момень покинуть и предать и которой нельзя верить. Отец, несправедливо наказывающий ребенка (а ведь ребенок чувствует себя в полной зависимости от отца), немало способствует тому, что повзрослевший ребенок будет униженно склоняться перед авторитетом, хотя бы тот был неправ. И обратное, если мать не даст ребенку почувствовать своего "предательства", а отец будет суров, но справедлив, то у ребенка сформируются совсем другие парадигматические образы, и поведение будет соответствующим.

  Здесь следует повторить и подчеркнуть, что власть "ребенка" у разных людей проявляется в разной степени и зависит от тесноты "контакта" с бессознательным. У Гоголя он был тесен, как мало у кого.

  Следы "ребенка" обнаруживаются на каждом шагу не только в поведении Гоголя, но и, конечно, в его творчестве. Сам способ подачи изображаемого в его произведениях, если задуматься, весьма и весьма инфантилен. На это обратил внимание проф.Ермаков:"Для того, чтобы почувствовать себя сильнее, ребенок копирует и дразнит, смеётся над старшими, отыскивает слабые, смешные стороны и особенно тогда, когда эти слабые смешные стороны существуют и без того... Ребенок копирует взрослых, чтобы чувствовать себя как они, смеётся над ними для того, чтобы чувствовать себя больше их" (Ермаков,1923,13). Не мене инфантильна ещё одна особенность творчества Гоголя, о которой говорят почти все исследователи. Речь идет о всепобеждающем и иногда попросту неуместном гиперболизме. А.Белый: "Сквозь все произведения Гоголя проходят два гиперболических кряжа - один со знаком плюс, другой со знаком минус. Если он говорит о галушках, то о таких, которых ещё никто не едал... Казаки все, что ни есть, хватаются за шапки" (Белый,1990,96). "Если бы мы пожелали определить основную черту души Гоголя, которая господствует и в его творчестве, и в его жизни, - мы должны были бы назвать его стремление к преувеличению, к гиперболе... Для Гоголя нет ничего среднего, обыкновенного... Все создания Гоголя - это мир его грезы, где все разрасталось до размеров неимоверных, где все являлось в преувеличенном виде или чудовищно ужасного, или ослепительно прекрасного" (Брюсов,1987,125). Слово З.Фрейду: "Всё большое, обильное, чрезмерное и преувеличенное в сновидении (худ.произведении) носит несомненно характер детства. У ребенка нет более горячего желания, нежели как стать взрослым и прежде всего получать столько, сколько получают взрослые; ребёнка трудно удовлетворить: он постоянно требует удовлетворения того, что ему понравилось или было вкусно. Быть умеренным, скромным он научается лишь благодара воспитанию" (Фрейд,1991,173).

  Отметим ещё две инфантильные черты писательства Гоголя. Об одной из них - особенном отношении к еде - мы уже говорили в связи со "странностями" Гоголя. Творчество писателя тоже отмечено, и очень отчетливо, этой поразительной страстью. "Посмактыванье", "почмокиванье" и даже легкое стенание от полноты чувств раздаются едва ли не с каждой дюжины страниц Гоголя. Другая инфантильная черта - так назваемая "копролалия" - "влечение к грязной брани, частое употребление выражений, связанных с функцией кишечника" (Херсонский,1991,342),- также в высшей степени характерная черта Гоголя. Мы не станем останавливаться на ней, а интересующимся этим вопросом можем предложить обратиться к обширному материалу, собранному в книге проф.Ермакова (1923), или почитать переписку Гоголя с Данилевским, Прокоповичем, Жуковским в академическом собрании сочинений. Приведем лишь одно показательное свидетельство современника Гоголя, князя Урусова: "Любимый род его рассказов в то время были скабрезные анекдоты, причем рассказы эти отличались не столько эротической чувствительностью, сколько комизмом во вкусе Рабле. Это было малороссийское сало, посыпанное крупною аристофановскою солью" (Вересаев,1990,197).

  Психоанализ утверждает, что наличие у индивида этих двух вышеуказанных черт сигнализирует о его регрессии (регрессии его либидо) на анально-садистическую стадию психосексуального развития (2-4 года) (См.:Фрейд,1989,159).

  Итак, мы пришли к выводу, что одной из существенных инперсональных особенностей творчества Гоголя являлась инфантильность.

 

 

  5. Автобиографичность.

 

 

  Автобиографичность произведений Гоголя мы покажем на примере частного случая, ибо полное исследование биографического уровня, хотя бы и поверхностное, заставило бы на с увеличить объем работы на добрую треть.

  С равным успехом мы могли бы заняться фигурами "отца", "матери", "друзей" Гоголя, однако мы решили остановиться на теме, которую, кажется, никто ещё не рассматривал всерьез: "Дети в творчестве Гоголя".

  Внимательные читатели Гоголя, быть может, заметили, что в его произведениях: то в одном, то в другом, являются бледные образы юных существ, до странного похожие друг на друга. Казалось бы, Гоголю не должно бы составить труда разнообразить свои детские персонажи... Может, Гоголь не придавал им значения, так как в ткани повествования (его зрелых вещей) они занимали лишь третьестепенную роль? Не знаем... Но попробуем это выяснить.

  Первыми литературными опытами Гоголя принято считать не дошедшие до нас стихотворную балладу "Две рыбки" и повесть "Братья Твердиславичи". В первом, по воспоминаниям Н.Прокоповича, "под двумя рыбками Гоголь изобразил судьбу свою и своего умершего брата, - очень трогательно, сколько припоминает Прокопович своё тогдашнее впечатление" (Николай М.1856,1,52). Во втором, как мы видим по названию, тоже обыгрывается мотив "братьев", что вполне объяснимо, если вспомнить, как тяжело переживал Гоголь недавнюю трагическую гибель своего брата (см.: гл.1,3).

  В "Вечере накануне Ивана Купала" шестилетнее невинное дитя, брат Пидорки Ивась становится жертвой демонических сил, погибая от рук возлюбленного своей сестры Петруся. Обратим внимание, что незадолго до этого он спасает убийцу от гнева своего отца. Ещё интересный момент. В речи Петруся проскальзывает слово "рыбка" (вспомните "Две рыбки"). Любопытно, что, насколько нам известно, эта метафора у Гоголя больше нигде не встречается.

  "За пана Степана, князя Семиградского, жило два козака: Иван да Петро. Жили они так как брат с братом..."- так начинает свою былину слепой бандурист в "Страшной мести"(72). Что же дальше происходит с братьями? Иван отличается в битве с турками и берет в плен пашу, за что князь сказочно одаривает Ивана. Тот же честно делит всё поровну с Петром, но Пётр затаил черную зависть и в удобный момент сбрасывает брата в бездонную пропасть. Братья встречаются на Страшном Суде, где Пётр получает по заслугам (Страшный Суд, с силой и страстью нарисованный матерью ребенку Гоголю,- интересно, по какому поводу,- глубоко запал ему в душу и преследовал до самой смерти). Что же мы видим? Невинный Иван, как и в "Бисаврюке", погибает от руки Петра, а Пётр, неся кару за это, умирает ужасной смертью. Обратим внимание на то, что Ивана с б р а с ы в а ю т в пропасть, и пойдем дальше.

  Читая "Главу из мсторического романа", увидевшую свет в "Арабесках", читатель имеет возможность познакомиться с семейством Павла Глечика: "На полу мальчишка лет четырех колотил огромным подсолнечником по опрокинутому горшку, между тем как другой, годом постарее, душил за горло кота, напевая какую-то песню, которую, наверно, от частого повторения его матери, заучил навеки. Перед большим, окованным сундуком сидела девочка лет одиннадцати, держа на руках грудного ребенка, плакавшего изо всех сил, несмотря на то, что она, желая забавить его, побрякивала огромным замком и стращала малютку вошедшим гостем"(592). Не находим ли мы чего-то знакомого в этих милых детях? Уж не Иван ли этот четырёхлетний карапуз? А пятилетний, так неприятельски обходящийся с котом, уж не Николай ли? В воспоминаниях А.О.Смрновой-Россет приводится рассказ Гоголя о том, как он пятилетним мальчиком, испугавшись кошки, схватил её и утопил в пруду (Смирнова-Россет,1989,452). По другому источнику, Гоголь бросает кошку в колодец (Вересаев,1991,36). Гоголь как-то вечером рассказывал Пушкину, "что самое забавное зрелище, какое ему пришлось видеть, это судорожные скачки кота по раскаленной крыше горящего дома" (Набоков,1989,541).

  Если продолжить ряд сопоставлений, то плачущим ребенком окажется дочь Гоголей Мария, а девочкой, успокаивающей ребенка - сама Мария Ивановна. Мы не станем приводить психоаналитических доводов, они требуют обоснования, но и без этого: "Мать Гоголя производила впечатление очень молодой и годилась как бы в сестры писателю",- вспоминал Аксаков (Ермаков,1923,26); в рассказе девочка - за хозяйку дома и, наконец. зовут её Марусей.

  "Портрет", первая редакция. Вспомним одну из трагических сцен, разыгравшихся в доме художника... "Это было в начале осени; день был прекрасный, солнце сияло каким-то свежим осенним светом; окна наших комнат были отворены; отец мой сидел с достойным священником в мастерской; мы играли с братом в комнате, которая была рядом с нею. Обе эти комнаты были во втором этаже, составлявшем антресоли нашего маленького дома. Дверь в мастерскую была несколько растворена; я как-то нечаянно выглянул в отверстие, увидел, что отец мой придвинулся к священнику, и услышал даже, как он сказал ему: "Наконец я открою всю эту тайну..." Вдруг мгновенный крик заставил меня оборотиться: брата моего не было. Я подошел к окну и - Боже! я никогда не могу забыть этого происшествия: на мостовой лежал облитый кровью труп моего брата. Играя, он, верно (Гоголь будто оправдывается - В.С.), как-нибудь неосторожно перегнулся (как неубедительно! - В.С.) через окошко и упал. без сомнения, головою вниз, потому что она была размозжена (ср.мотив "падения" в "Страшной мести"- В.С.). Я никогда не позабуду этого ужасного случая (...) После этого отец отдал меня в корпус, где я провел все время своего воспитания"(Гоголь,1990,125).

  Весьма вероятно, что перед нами реальная сцена трагической гибели младшего брата Гоголя - Ивана. Это произошло действительно в начале осени, когда мальчики находились дома на летних вакациях. В "Портрете" чуть дальше Гоголь упоминает, что рассказчик расстался с отцом десятилетним. Да, Николаю было тогда десять лет, а Ивану - девять... И так же, как рассказчика отец высылает из дома, так и Гоголя немедленно отправили в гимназию...

  Но что действительно произошло в комнате, и произошло ли это так же как в повести - нам, вероятно, не узнать никогда. И, наверное, не только для того, чтобы поубавить мистики, как считает большинство исследователей Гоголя, он позже переделал "Портрет", убрав из него эту сцену.

  После "Портрета" в творчестве Гоголя дети встречаются ещё трижды, а вместе с ними - и братья Гоголи, вернее - их тени. Совершенно очевидно, что перенесенное Гоголем в детстве сильное душевное потрясение (и не одно оно), преследовало его всю жизнь, и начинаешь верить ему, когда он пишет, что не выдумывал кошмаров, кошмары эти давили его собственную душу: "что было в душе, то из неё и вышло".

  Но вернемся к "нашим" детям. В "Ревизоре" попечитель богоугодных заведений Земляника является на поклон к Хлестакову. В конце визита Хлестаков, видно, исполняя каприз автора, неожиданно спрашивает Землянику, есть ли у того дети и как их зовут. Надворный советник с готовностью докладывает, что есть, а зовут их "Николай, Иван, Елизавета, Мария и Перепетуя"(279). Исключая последенее, не правда ли, знакомые имена? И даже расположены почти в хронологической последовательности.

  "Мёртвые души",1-ый том. В.Каллаш, Биограф Гоголя, пишет, что "Василий Афанасьевич, отец писателя, был плохим хозяином, мнительным, болезненно-раздражительным; писал в стихах не только письма, но и прошения - в нем немало черт, родственных Манилову" (Ермаков,1923,14).

  Манилов - единственный помещик в 1 томе "Мертвых душ", у которого мы знакомимся с его детьми. Это небезызвестные Фемистоклюс и Алкид. "Какие миленькие дети!"- сказал Чичиков, посмотрев на них: "А который год?" "Старшему восьмой, а меньшому только вчера минуло шесть",- сказала Манилова (как и везде, разница в возрасте братьев - год, - В.С.) (...) "О, вы ещё не знаете его! (старшего сына - В.С.), - отвечал Манилов, у него чрезвычайно много остроумия. Вот меньшой, Алкид, тот не так быстр, а этот сейчас, если что-нибудь встретит: букашку, козявку, так уж у него глазенки и забегают; побежит за ней следом и тотчас обратит внимание. Я его прочу по дипломатической части..." Добавим лишь, что отец действительно хотел видеть Николая дипломатом (В.Авенариус, "Гоголь-гимназист").

  Наконец, второй том "Мертвых душ". Чичиков по ошибке попадает к помещику Петуху. Тот представляет ему своих сыновей: "Сыны мои, гимназисты, приехали на праздники... Николаша, ты побудь с гостем; а ты, Алексаша, ступай за мною". Сказав это, хозяин исчезнул. Чичиков занялся с Николашей. Николаша, кажется, был будущий человек-дрянцо. Он рассказал с первых же разов Чичикову, что в губернской гимназии нет никакой выгоды учиться; что они с братом хотят ехать в Петербург, потому что провинция не стоит того, чтобы в ней жить..."(479).

  Вряд ли нужны комментарии... Разве что послесловие. Младший брат "исчезнул" вслед за отцом, а Николаша остался наедине с Чичиковым.

 

 




статья

      Версия для печати
      Читать/написать комментарий                    Кол-во показов страницы 79 раз(а)





Рекомендовать для прочтения


Проверить орфографию сайта.
Проверить на плагиат .
^ Наверх




Авторы Обсуждения Альбомы Ссылки О проекте
Программирование
Hosted by Хостинг-Центр