Виртуально Я. Литература для всех Стихи, проза, воспоминания, философские работы, исторические труды на "Виртуально Я"
RSS for English-speaking visitors Мобильная версия

Главная     Карта сайта     Конкурсы    Поиск     Кабинет    Выйти

Ваше имя :

Пароль :

Зарегистрироваться
Забыли данные?



(Написать письмо )

контрабандист

 

  ( история из смежной реальности )

 

 С брезентовым рюкзачком за плечами, в мятой футболке, старых джинсах и стоптанных кроссовках Шурик сходит с поезда «Москва-Феодосия». Сильно за полдень, самое пекло. Он сидит в теньке на автостанции, пьет теплый квас из банки и ждет автобус до Биостанции. Автобус набивается битком. Шурик едет стоя. Раскаленная громыхающая коробка на колесах едва тащится… Минут сорок спустя Шурик выползает из автобуса в поселке Курортное. Пахнет горячей пылью и бензином. На небе не облачка, гора Медовик поблескивает под солнцем. У подножия горы притулился блочный дом с магазином «Продукты» на первом этаже. Шурик забрасывает на плечи рюкзак и шагает вниз по тропинки мимо хибар и сарайчиков. За заборами, за колючими кустами, за метелками пирамидальных тополей плывут в сухом жарком мареве белые корпуса санатория. Над крышами корпусов мерцает выгнутый морской горизонт… На рынке Шурик покупает литр разливного портвейна и небольшую теплую дыньку. Он идет мимо кабаков и кафешек, проходит мимо пляжа, мимо эллингов, по разбитой грунтовой дороге, по гальке, лезет по обломкам скал. Заходит за Крабий мыс и, вот, поселок, набережная, цивильный пляж, волноломы - всё это пропадает, остается за раскаленным на солнце камнем скалы. Шурик стоит на мысу и смотрит на Лисью бухту, на голые холмы из серой глины, на громадину Эчки-Дага и золотой шар вечернего солнца над левым плечом горы. Шурик знает, что здесь плохой заход в море, ну, и черт бы с ним! Не развязывая шнурки, он стряхивает с ног кроссовки, стаскивает джинсы и мокрую от пота футболку и по скользким камням лезет в море. Поплескавшись и отмокнув немного, Шурик выбирается на берег. Пьет из горлышка теплый и терпкий портвейн. Закуривает сигаретку. И тут из-за камня выходит этот долговязый патлатый парень и говорит,

  - Эй, братишка, табачком не угостишь?

 

 

  Он длинный и гибкий, как сосиска. Потертые засаленные джинсы и джинсовая куртка сидят на нем как вторая кожа. Грязноватые волосы по плечи. Не брился, наверное, дней пять. Глаза сильно припухшие, мутные и неподвижные, словно стеклянные. Руки с длинными пальцами похожи на двух пауков-мутантов. Да, и вот еще какая странность, руки у него совсем бледные, а лицо и шея темные, коричневатые, такого цвета бывает загар у городских бомжей. Этот чувак похож немного похож на демона из «Твин Пикс» и Шурик про себя решает звать его Бобом.

 

 

  Солнечный свет меркнет. Вокруг Боба по плоскому и невсамделишному берегу моря расплывается пятно ночной темноты. В темноте над железнодорожными путями мертвенным синим светом горят электрические огни. Шурик стоит на пустом перроне Курского вокзала. Его поезд «Москва-Феодосия» отходит через час.

  - Табачком не богат? – спрашивает Боб.

  Шурик протягивает ему мятую пачку «Честерфилда».

  - Я две возьму, – говорит Боб и прячет за ухо вторую сигаретку.

  Зажигалка у него, слава богу, нашлась своя.

  - Ты случаем не в Лиську? А Швейка знаешь?

  - Угу, - говорит Шурик, немного удивившись. Он и верно едет в Лисью бухту, и со Швейком они приятели, стояли по соседству в зеленке.

  - Хороший мужик, - замечает Боб.

  Он не торопясь курит, а Шурик таращится в темноту и испытывает смутное беспокойство. Ему почему-то хочется уйти на вокзал, в зал ожидания, где кемарят и маются на жестких пластмассовых креслах самые обычные скучные люди, а с потолка льется тусклый электрический свет.

  - Вот, какое дело, братишка, - говорит Боб, затягиваясь. - Надо одному человечку помочь. Он с Крыма уехать не может, грошей нема. И у меня тоже грошей нема. Но, вот, котлы. Зацени.

  Боб загибает джинсовую манжету на правой руке. В синюшном свете стоящего неподалеку фонаря, Шурик видит бледное запястье Боба, поросшее черными волосками. На запястье поблескивают командирские часы, светятся люминесцентные стрелки и циферблаты.

  Боб щелкает ногтем по стеклу.

  - Минеральное, а корпус из нержавейки. Держат под водой до десяти атмосфер. Часы «Штурмовик», типа, для летчиков.

  - А зачем они подводные? – спрашивает Шурик. – Ну, если для летчиков.

  - А шут, его знает, - отвечает Боб. – Может, если собьют над морем. Падаешь, значит, в пучину, путаясь в стропах. Потом выныриваешь и смотришь на часы – ага, полвторого, значит, скоро обед.

  - Ладно, проехали, - говорит Шурик, – от меня что надо?

  - Часы возьми, - объясняет Боб, – а я человечку маякну, он тебя в Феодосии встретит. Он часы на рынке толкнет, себе билет купит и уедет домой счастливый.

  Он расстегивает ремешок и протягивает Шурику командирские часы.

  - Держи.

 

 

  Шурик просыпается в плацкартном вагоне, на боковой полке. Стучат колеса. За окном величественно проплывают высоченные силосные башни освещенные холодными электрическими огнями. Шурик садится на полке, находит ногами кроссовки и бредет покурить в тамбур. Какая-то неудобная штука оттопыривает карман джинсов. Те самые командирские часы. В сумраке тамбура циферблаты и стрелки светятся красноватыми искорками. Четыре утра… Таскать часы в кармане неудобно и Шурик решает носить их на руке. Пока он возится с ремешком, в тамбур заходит проводник, чернявый, похожий на цыгана, низкорослый мужичек.

  - О! – говорит проводник, покосившись на часы. – «Штурмовик». Минеральное стекло. Корпус из нержавейки. С автоподзаводом.

  - Держат под водой до десяти атмосфер, - как бы между делом замечает Шурик. – Это специальные часы. Их для военных летчиков выпускают.

  - Ясное дело, - кивает проводник.

  Поезд останавливается. Проводник отпирает дверь вагона своим специальным ключом и с лязгом и грохотом эту дверь распахивает.

  - Стоим три минуты, - говорит он строго.

  - Ага, - словно соглашается Шурик и спускается по лесенке из вагона.

  Просто замечательно вот так, среди ночи выйти из поезда покурить. Стоять на темном перроне, ежась со сна от ночной прохлады. Глядеть, позевывая, по сторонам. Вот пешеходный мост над путями, вот газетный киоск, вот огни семафора вдалеке. Асфальт под ногами мерцает синими искрами… И ни о чем не думать. Курить сигаретку не торопясь и слушать, как кто-то у тебя в голове каждую секунду повторяет: завтра ты будешь на море, завтра – на море, на море, море…

  Из-за стоящего неподалеку киоска выходит толстая тетка груженая двумя пластиковыми ведрами с пирожками и яблоками. Приметив возле поезда Шурика, она ломится к нему по безлюдному перрону, размахивая ведрами и громко шлепая по асфальту «вьетнамками». В порядке устрашения тетка кричит,

 - А кому пирожки с пыла с жару?! А кому яблоки с огорода… - и ее сиплый голос дико и жутко разносится в тусклой предрассветной пустоте.

 Шурик торопливо тушит сигаретку и заскакивает в тамбур. В тамбуре уютно горит электрический свет, пахнет окаменевшим табачным дымом и пылью.

  - А зачем летчику подводные часы? - спрашивает Шурика проводник.

 

 

 

  Обычно в поезде «Москва-Феодосия» я ехал в компании хороших друзей, пьяный в дым. На каждой станции мы сходили на перрон и хлестали там пиво, потом забирались обратно в вагон и хлестали водку. Потом я засыпал, меня будили, и вытаскивали с больной головой из вагона. И вот, я выгуливался по перрону где-нибудь в Орле или Курске в джинсах с расстегнутой ширинкой, с голым пузом, опять хлестал пиво и смотрел в оцепенении на вечернее солнце, стоявшее над самыми крышами вагонов в выцветшем и пыльном небе. А потом как-то быстро темнело, и когда приходили таможенники, мы похмельные валялись на полках, вспоминал с легкой грустью Шурик.

  За окном на глазах темнеет. Открывается дверь тамбура и в вагон заходят украинские таможенники с лохматой собачкой среднего размера. Таможенники высокие дородные и красномордые. С маленькими сонными глазками и толстыми сосисочными пальцами, торчащими из форменных зеленых рукавов. Лохматая собачка сразу подходит к Шурику, дружелюбно машет хвостом и говорит,

  - Гав!

  - Привет, барбос, - здоровается с собачкой Шурик, - дай лапу!

  Собачка дает Шурику лапу, а потом оглядывается на таможенников и снова говорит,

  - Гав-гав!

  Тогда таможня подходит ближе и нависает над Шуриком. А собачка отчего-то беспокоиться, поскуливает и всё обнюхивает и лижет командирские часы у Шурика на руке.

  - Умница, Тузик, хороший мальчик, - хвалит лохматую собачку первый таможенник.

  - Паспорт, пожалуйста, - официальным голосом говорит Шурику второй таможенник, - и часики ваши разрешите взглянуть...

 

 

 За зарешеченным, как и положено, в подобных заведениях, окном стоит сиреневый вечер. Посреди вечера стоит перрон с зажженными фонарями и редкими фигурками людей. У перрона стоит поезд, с которого таможенники сняли Шурика. В поезде уютно горят окошки… А как было бы замечательно сидеть сейчас на своей боковушке у окна и глядеть на пробегающие мимо дома и деревья и ни о чем не думать. Рано лечь спать и проснуться уже где-нибудь в Джанкое. Выйти на перрон, закурить первую сигарету. Еще рано, но асфальт уже нагрет солнцем, и небо над станцией высокое и по-летнему яркое, и у воздуха тот самый крымский вкус, который никак и не описать. И стоишь так на перроне с тлеющий сигаретой в зубах, вяло отмахиваешься от теток с яблоками и пирожками и говоришь себе – ну, вот, ты здесь, в Крыму, ты уже приехал… Поезд за окном с лязгом трогается и уезжает. Шурику хочется заплакать.

  - Часы «Штурмовик», – говорит один таможенник другому.

  Отобранные у Шурика часы он осторожно держит в отведенной руке, двумя пальцами, словно куриное яичко. Второй таможенник стоит у окна и делает вид, что о чем-то задумался.

 - Минеральное стекло, - продолжает первый, прищурив один глаз и внимательно глядя на часы другим, не прищуренным. – Корпус из нержавеющей стали. 45 миллиметров в диаметре. Вогнутая задняя крышка на четырех винтах для удобства ношения. Запас хода не менее тридцати одного часа. Водонепроницаемые. До десяти атмосфер… Их вроде для военных летчиков делали.

 - А зачем летчику подводные часы? - спрашивает второй таможенник, не отрывая взгляда от темного пристанционного пейзажа за окном.

  - Какие, еще, подводные? – удивляется первый.

  - Десять атмосфер это тебе не в лужу уронить, - веско говорит второй таможенник, оборачиваясь, наконец, к столу. – Тут нырять надо.

  - А ведь верно, - соглашается первый. – Задержанный, потрудитесь объяснить?

  - Я их чего, делал что ли, - огрызается Шурик. - Да и не мои они… Мне эти часы на вокзале один чувак сунул. Чтобы я передал его корешку, в Феодосии. Этот корешок, типа, уехать не может, у него денег на билет нема…

  – Ну, да, и чувака этого ты первый раз в жизни видел? И как его звать не знаешь?

  - Боб, - хмуро отвечает Шурик.

  - Боб, значит… Так и запишем… Кем работает Боб? Место жительства?

  - Боб временно проживает в Соединенных Штатах Америки, городке Твин Пикс. Это небольшой городок на севере с населением 51201 человек. Там еще рядом граница с Канадой… А кем Боб работает, я могу только догадываться.

  Таможня переглянулись.

  - Ишь, куда ниточка потянулась, - качает головой один.

  - Международная сеть, - уверенно говорит другой.

  Дверь в кабинет со скрипом приотворяется и в щель заглядывает веселый долговязый малый с оттопыренными ушами и пластиковым стаканчиком в руке.

  - Мужики, а чего вы здесь сидите? - спрашивает долговязый. - Все бухают уже.

  - Бля, я забыл совсем, - говорит, поднимаясь тот, который сидел за столом.

  - Я к Винни-Пуху не пойду, - говорит другой, – он меня на прошлый раз за ухо укусил.

  - Это не со зла, у него кураж такой, - объясняет первый и выходит из кабинета вместе с долговязым.

  Тогда второй таможенник, отлепив свою широкую задницу от подоконника, подходит к столу и усаживается, скрипя рассохшимся стулом, напротив задержанного. Он берет в руки паспорт Шурика, внимательно его листает и, крякнув, снова кладет на стол. Потом берет со стола часы.

  - Послушай меня, сынок, – говорит он Шурику. - Ты только что пытался провести на территорию нашей не залежной Украины час с гаком контрабандного времени. Шестьдесят три минуты с копейками. Вот в этом контейнере…

  Держа часы за ремешок, таможенник наваливается грудью на стол и принимается мотать туда-сюда командирскими часами у Шурика под носом.

  - В контейнере… - повторяет Шурик, глядя круглыми бессмысленными глазами на часы в руке у таможенника.

  - В этом контейнере внешне схожим с командирскими часами модели «Штурмовик», - продолжает таможенник.

  - Час контрабандного времени? – переспрашивает Шурик.

  - Ты на часы погляди, - говорит таможенник.

  Шурик смотрит на часы.

  - Ох, ни фига себе! Уже одиннадцать!

  - Это по Московскому времени. А по Киевскому щас, - таможенник косится на, висящие на стене, круглые казенные часы. – По Киевскому - без пяти десять. Вот и выходит час с гаком.

  Таможенник осторожно прячет часы в карман своего защитного цвета кителя, а из другого кармана достает мятую пачку «Явы». Щелкает по пачке ногтем, вытягивает губами сигаретину и прикуривает. Он уже прячет пачку обратно в карман, но, как будто вспоминает про задержанного и бросает сигареты на стол.

  - Кури, сынок.

  Таможенник долго смотрит на Шурика сквозь табачный дым, прищурив свои маленькие, обманчиво сонные глазки.

  - Я много чего повидал, сынок, - говорит, наконец, этот замечательный человек. - Недели не проходит, чтобы мы вашего брата не брали. Но это, конечно, так, мелочевка. Там минутка, там три, там пять. А вот раз, помню, было дело… Но это не в мою смену, врать не стану, взяли одного орла, он еще рецидивист оказался. Так вот, орел этот в напольных часах за кордон цельную четверть наладился протащить. Да… Но чтобы час с гаком заныкать в командирских часах?! Нет, такого, бля, еще не бывало! Тузика, наверное, к награде приставят…

  Дверь в кабинет распахивается настежь. На пороге стоит второй таможенник без кителя и с пластиковым стаканчиком в руке.

  - Ну, ты идешь? – спрашивает он первого таможенника.

  - Иду-иду, - первый уже поднимается со стула и тушит сигарету в пепельнице.

  - Короче, сынок, тебе пиздец - говорит он Шурику. – Ты бы лучше мешок героина через границу попёр.

 И с этими словами он выходит из кабинета, стукнув дверью.

 

 

 

  Скрипнув, дверь немного приоткрывается. Шурик, на всякий случай, пару минут качается на стуле, потом встает и выглядывает из кабинета. В коридоре не видно ни души. Из-за угла до Шурика долетают звуки шумного веселья. Там гуляет таможня. В той стороне выход на привокзальную площадь, оттуда Шурика привели… Шурик смотрит в другую сторону. Пара тусклых лампочек под потолком не горит, и дальний конец коридора тонет в сумраке. Шурик выходит из кабинета и идет, пока не упирается в тупик. Постояв немного в тупике, Шурик понуро бредет обратно и тут замечает неширокий проход и лестницу, ведущую вниз. Оглянувшись по сторонам, Шурик быстро спускается по ступеням. Идет, держась рукой за стену. Не видно ни зги. Налетает на лопаты и метлы, спотыкается о носилки, больно ударяется коленом и падает на какие-то мешки. Встает и, пройдя пару шагов, упирается в стену. Находит ощупью дверной проем, толкает дверь от себя - заперто, тянет на себя – та же история. Пониже ручки Шурик находит шпингалет и его отпирает. Нешироко открыв дверь, он выглядывает на улицу. Шурик видит покатый дворик, огороженный бетонным забором. В тенях возле забора сложены какие-то ящики и всякий разный хлам. На старой березе висит яркий прожектор и лупит прямо в глаза. А посреди двора, на берегу изрядного размера лужи сидит служебный пес Тузик и, склонив голову на бок, внимательно смотрит на Шурика.

  - Здорово, Туз, - говорит Шурик барбосу. – Это я, не дрейфь!

  Тузик в ответ как-то неуверенно тявкает.

  Тогда Шурик прикрывает за собой дверь и скоренько, знакомой дорогой возвращается обратно, в кабинет. В кабинете на столе лежит его паспорт, а возле стола на полу стоит подвергшийся таможенному досмотру рюкзачок. Шурик подходит к окну и задумчиво смотрит на темный пристанционный пейзаж за пыльным стеклом.

  Дверь распахивается настежь и в кабинет заходит один из давешних таможенников. Без кителя и с пластиковым стаканчиком в руке.

  - Вот вы где, голубчики, - говорит этот замечательный человек пачке сигарет, лежавшей на столе. Щелкнув по пачке ногтем, он вытягивает губами сигаретину и прикуривает. Прячет пачку в карман и выходит. Возвращается.

  - Ты смотри, не уходи никуда, - говорит он Шурику и показывает зачем-то кулак.

  И снова выходит.

 

 

  Шурик прячет паспорт в карман, застегивает рюкзак и надевает его на плечи. Выходит из кабинета, проходит по коридору и спускается по лесенке в темноту. Налетает на лопаты, метлы и носилки, толкает от себя дверь и выходит во дворик. Гладит подбежавшего Тузика по лохматой башке и тоскливо оглядывается по сторонам. Прожектор на березе слепит Шурику глаза. Дворик за зданием таможенной службы кажется ему контрастным рисунком. Антрацитовые тени лежат возле забора. По щербатому асфальту посреди двора разлито слепящее пятно белого электрического света. Можно разглядеть каждую стекляшку, каждую трещинку в асфальте, каждую травинку… Косясь через плечо на дверь, Шурик идет к забору, забирается на ящики, путается ногами в мотке ржавой проволоки, ругается сквозь зубы и хватается руками за край забора. Его всего трясет мелкой дрожью, руки скользкие от пота. Он вытирает ладони о джинсы, снова хватается за забор и подтягивается. Наваливается грудью на край… И тут дверь внизу хлопает и кто-то страшным голосом кричит,

  - Куда полез! А ну, стой, козлина!

  От испуга Шурик едва не летит обратно во двор. Медленно, словно во сне, он перебрасывает ногу через забор…

  - А ну слазь! Слазь, сука! Стрелять буду!

  Пистолетный выстрел грохочет, когда Шурик уже лежит животом на заборе. У Шурика закладывает в ушах. Он видит внизу темные кусты, а за кустами какую-то безлюдную улочку. Шурик поворачивает голову на звук выстрела и царапает подбородок о верх бетонного забора. Посреди двора, отражая луч прожектора, жутким иссиня-белым светом сверкает лужа. По берегам лужи застыли таможенники. И откуда их столько взялось, удивляется Шурик. А совсем рядом, возле ящиков он видит того веселого долговязого малого, который давеча заглянул в кабинет. Только сейчас этот малый совсем не кажется Шурику веселым. И в руке он держит табельный «Макаров». Шурик видит, как угрожающе шевелятся его губы, но не слышит ни слова. Потом Шурик видит вспышку пистолетного выстрела и успевает заметить, как двор заливает густая непроницаемая тьма и служебное здание, и, замершие на бегу, люди в форменных кителях и белых рубашках, и пес Тузик пропадают, тонут в этой внезапно нахлынувшей темноте, а, выхваченное отсветом выстрела, растерянное лопоухое лицо таможенника напротив проступает во всех подробностях, изрытое оспинками и исцарапанное морщинками, оно словно придвигается ближе... И тут, Шурика, как будто бьют с размаху кувалдой по правому боку. Он кубарем слетает с забора и шмякается о землю. В ушах звенит, на исподней стороне век отпечаталась пистолетная вспышка, похожая на фотографию сгорающей в атмосфере кометы, которую Шурик видел как-то раз в позабытом школьном детстве на страницах журнала «Наука и Жизнь». Шурик быстро выползает из-под кустов и поднимается на ноги. Из-за угла на узкую улочку сворачивает машина с «мигалкой» на крыше. И в это мгновение приходит жуткая, неописуемая боль. Она сбивает Шурика с ног. Сперва он падает на колени, а потом заваливается на спину. И нет больше ничего кроме этой боли…

 

 

  …какое-то время Шурик лежит на тротуаре. Вдоль тротуара стоят акации, за акациями прячутся старые кирпичные дома. Свет в окнах нигде не горит, никто из жильцов не вышел из подъезда, разбуженный звуками выстрелов. Машина с «мигалкой» куда-то пропала… Шурик пробует встать на ноги. Ноги его не держат и разъезжаются в стороны, но Шурик все же поднимается с асфальта и стоит, шатаясь и тяжело дыша, посреди этой тихой безлюдной улочки. Он замечает, что футболка на правом боку насквозь промокла и липнет к телу. Прохладный ночной ветерок обдувал его бледное залитое потом лицо. Дурнота понемногу отступает. Шурик поворачивается спиной к забору и комичной походкой сильно выпившего человека идет прочь, не разбирая дороги.

 

 

  * * *

 

 

 …свет свечи подвижный и красноватый ложится на страницы. Оксана читает:

 

 Пошатнулся третий крест, поднялся третий мертвец. Казалось, одни только кости поднялись высоко над землею. Борода по самые пяты; пальцы с длинными когтями вонзились в землю. Страшно протянул он руки вверх, как будто хотел достать месяца, и закричал так, как будто кто-нибудь стал пилить его желтые кости...

 

  - Страх-то какой! - думает Оксана.

 Она поднимает глаза от истрепанного томика и смотрит за окно. За окошком мазанки промеж полуночных кучерявых облаков стоит важная, только-только пошедшая на ущерб луна. Тиха украинская ночь… И вдруг человеческая пятерня шлепает со всей силы по оконному стеклу и с резиновым скрипом сползает вниз, оставляя на стекле черный след.

  -Ой, мамочки! - шепчет Оксана и цепляется руками за край одеяла.

  Но собравшись с духом, она вскоре поднимается с узкой девичьей кровати и, взявши ухват, как была босая, в легкомысленной ночной рубашке выходит за порог. Возле мазанки лежит парубок в джинсах. Он упал навзничь, протянув руку к окошку. Его футболка на правом боку пропиталась кровью, на джинсах тоже кровь. В ярком и обманном свете луны кровь кажется Оксане черной.

  - Божешь-ты мой! - говорит Оксана и ставит ухват к стене.

  Взявши парубка под мышки, она волочет его по росистой траве к крыльцу и после, через порог, в дом. Парубок постанывает. Лунный свет серебрит его юное безусое лицо…

  Пульхерия Ивановна добрейшая тетушка Оксаны просыпается, разбуженная неурочным шумом и выходит из-за занавески в линялом ветхом капоте и чепце. Обе женщины – юная и зрелая склоняются над лежащим в забытье парубком.

  - Кончается, - уверенно говорит тетушка.

  - Афанасия Ивановича буди! Он же у нас фельдшер, - говорит Оксана. – Подлатает малек паренька.

  - Ты, девонька, чай, забыла спросонья, - отвечает тетушка Пульхерия. - Афанасий Иванович с вечера за кордон уехал. К рыбарям.

  Парубок стонет в этот раз как-то особенно жалобно.

  - Ах, ты, господи! Я мигом! - машет руками Оксана.

  Она набрасывает на плечи теплую шаль, чтобы сберечься от ночной прохлады и бежит в сени. И тотчас снова вбегает в избу.

  – А вы, тетушка, пока воды ему дайте или не знаю чего…

  - А ты-то куда? – спрашивает ее добрейшая Пульхерия Ивановна.

  - За кордон! За Афанасием Ивановичем! - отвечает Оксана из сеней.

 Вот она выбегает из мазанки и бежит по росистой траве вниз, на берег реки.

 

 

  …Оксана совершенно выбилась из сил и бросает весла. Мимо, разрезая носом серебряную фольгу реки, проходит пограничный катер. Оксана машет катеру рукой, с катера в ответ гудят в гудок. Ее утлая лодочка качается на невысокой волне. Качается дальний берег Донца, качается пограничный Белый Город на холмах, спрятанный за купами темных деревьев. Качается сказочной красоты серебряное небо с нарисованными кучерявыми облаками и чуть ущербной, будто помятой с одного краю луной… Оксана смотрит из лодки на пограничный город и видит шпажки фонарного света колющие глаза сквозь густую листву. А под городом, по низу холмов стоит Донец и весь он будто вылит из стекла, словно зеркальная дорога.

  - Что же это я, дура, сижу посреди реки, а парубок там помирает, - ругает себя Оксана и берется за весла.

 

 

 

  Оксана чалит лодку. Идет по скрипучим мосткам к кособокой хибаре, стоящей на сваях над рекой. В окошках хибары еле теплится свет. Толкает фанерную дверь. В захламленной рыбацкой снастью комнатенке на столе из не струганных досок горит керосиновая лампа. Возле стола сидят тутошние рыбаки Петр и Павел, и ее добрейший дядюшка, фельдшер Афанасий Иванович. Стол застелен газетой, на газете лежит в изобилии сушеная вобла, стоит початая бутыль самогона и три кружки со сколотой на боках эмалью. Афанасий Иванович, облокотившись нетвердой рукой о ящик, душевно поет,

  - Чудный месяц залез на березу…

  Он сильно пьян.

  Рыбаки оборачиваются и видят Оксану. Та стоит в дверях. За ее спиной мерцает излучина Донца. На фоне подвижного серебряного блеска стройный девичий силуэт кажется вырезанным из черной бумаги. Неожиданно старые часы, висящие на стене хибары, принимаются бить. Механическая кукушка на пружинке кукует двенадцать раз. В России полночь.

  - Давно пить сели? – спрашивает Оксана строго.

  - Четверть часа, - веско говорит Петр, а может статься, что и Павел, Оксана их вечно путает, и стучит ногтем по бутыли, отмечая уровень выпитого зелья.

  - Дядюшку твоего с устатку повело, - объясняет Оксане Павел, который запросто может быть никакой и не Павел, а Петр.

  Всего-то четверть часа, думает Оксана, успею, как не успеть…

  - Подсобите дядю до лодки довести, - говорит она рыбакам. – Беда у нас.

  А Петр и Павел хоть и выпивши, однако, понимают, что «беда», что «надо», и, взявши Афанасия Ивановича под локотки, волокут Оксаниного дядю по скрипучим мосткам и грузят в лодку. Оксана садится на весла и правит через реку к родимому берегу. Пограничники с катера гудят Оксане в гудок. Оксана в ответ машет рукой. Ее добрейший дядюшка Афанасий Иванович громко икает. Лунный свет омывает его отрешенное пьяное лицо и серебрит казацкий чуб. Чуден Донец по тихой погоде.

  - Чего стряслось-то? – спрашивает вдруг дядюшка трезвым голосом.

  Взглянув на Афанасия Ивановича Оксана видит, что добрейший дядюшка ее трезв и будто не брал нынче в рот хмельного. Получилось, думает Оксана. Мы уже прошли середину реки и теперь снова у нас, на Украине. До полуночи еще далеко и, значит, дядюшка не пил пока самогону…

 

 

  Парубок лежит как неживой на обеденном столе в горнице. При свете свечного огарка Афанасий Иванович рукой в перчатке осторожно пальпирует рану в правом боку. Находит пистолетную пулю. Накладывает на рану швы.

  - Ой, батюшки! – причитает Оксана, глядя на перемазанное кровью недвижное тело парубка.

  - Не боись, племяша, - говорит дядя, орудуя иглой, – свезло ему. У нас, у человеков, знаешь, сколько внутри всего понапихано. Прорва! Куда не ткни, обязательно какую ни есть селезенку-печенку зацепишь. А подранок твой в рубашке родился. Мякоть ему «маслина» посекла - только и всех делов… Эх, молодо-зелено, до свадьбы заживет, - и Афанасий Иванович лукаво подмигивает племяннице.

  Кладет иголку с продетой в ушко медицинской нитью парубку на живот и утирает со лба испарину рукавом халата.

  - Что-то уморился я, девонька, - жалуется Афанасий Иванович мягким добрым голосом и кричит жене. – Пульхерия, душа моя, мне бы квашенной капустки закусить!

  - Дядюшка, дядюшка! - теребит его Оксана, - вы же парубка не залатали еще…

  Дядюшка тяжело опускается на стул.

  - Чудный месяц залез на рябину – поет он душевно.

  Внезапно часы с кукушкой, висящие в горнице на стене, принимаются бить полночь.

  - Сама видишь, толку от дядюшка теперь никакого, - говорит Пульхерия Ивановна, выходя из-за занавески в линялом ветхом капоте и чепце. - Бери иголку.

  - Боязно, - отвечает Оксана.

  - Знаю, что боязно, - говорит Пульхерия Ивановна. - А только как же мальчишка с незашитым животом жить-то дальше станет? Ты уж, голубушка, постарайся.

  Оксана, закусив губу , склоняется над столом и берет иголку…

 

 

 

  Оксана поднимается засветло, накидывает поверх ночной рубашки ветхую телогрейку и идет в хлев. Задает корма коровам, доит свинок и чистит курей. Опосля, выходит за околицу и выплескивает на столбовую дорогу ведро свежих помоев. Донец весь укутан туманом. Земля уходит из-под ног в вниз, молочную бездну. И только на востоке, за рекой, там, где встает солнце туман едва-едва светится розовым… Постояв на околице и поглядев немного на туман, Оксана идет к дому. Еще издали она видит, своего добрейшего дядюшку, фельдшера Афанасия Ивановича, сидящего на завалинке и шибко этому явлению дивится, потому, как Афанасий Иванович не имеет привычки вставать ни свет не заря. А подойдя ближе, Оксана понимает, что это вовсе не ее добрейший дядюшка сидит на завалинке, а давешний подстреленный парубок в дядиной старой рубахе и длинных кальсонах с завязками. Тот сидит, скособочясь и обняв себя одной рукой за туго перебинтованный живот. У парубка измученное бледное лицо, черные круги под глазами и всклокоченные волосы. Словом, он дивно хорош собой.

 Оксана незаметно роняет поганое ведро в крапиву возле дорожки, подходит и садится рядом на завалинку.

  - Привет, - говорит она. – Меня Оксаной зовут.

  - А я – Шурик, - отвечает Шурик. - Это ты меня заштопала?

  - Это все мой дядюшка, Афанасий Иванович. Он у нас фельдшер. Ну, и я немного… А кто это тебя кто подстрелил?

  - Таможня, - хмуро отвечает Шурик.

  - Так ты, что же, контрабандист?

  Шурик подумал немного.

  - Ну, типа, да, - соглашается он. – Контрабандист.

  - Прикольно, - говорит Оксана. - И что ты теперь будешь делать, Шурик-контрабандист?

  - Не знаю, - честно признается Шурик.

  Он сидит на завалинке и смотрит, сощурив глаза, как над крышей сарая поднимается розовое солнце. Потом оборачивается к Оксане.

  - Слушай, Оксан, у тебя нет сигаретки? – спрашивает Шурик. – А то курить смерть, как охота…

 

 

 * * *

 

 

  Серьезный Человек стоит в кабинете возле стола и держит в руке командирские часы модели «Штурмовик». Мертвенный электрический свет заливает его гладко выбритое худое лицо, лишенное особых примет.

  По другую сторону стола стоят два дюжих таможенника. Их широкие румяные лица румянее обыкновенно. От них сильно пахнет мятной жвачкой.

  - Где курьер? – спрашивает Серьезный Человек.

 Глядя в разные, стороны таможенники тщательно откашливаются и одергивают кителя.

  - Э-э-э… Внизу. В морге, - говорят, наконец, оба разом.

  Серьезный Человек делает движение бровью.

  - При попытке к бегству… Застрелен… Едва не убег…

  Серьезный Человек прячет часы в карман пиджака. Выходит из кабинета. Быстро проходит по коридору, спускается по лестнице в подвал, толкает обитую стальными листами дверь. Щелкает выключателем. Идет по разбитому кафельному полу к столику на колесах. Сдергивает простыню. На столе лежит Шурик. Он недвусмысленно мертв. Он выглядит неопрятно. Правый бок разворочен пистолетной пулей выпущенный из табельного оружия. Серьезный Человек глядит на Шурика. Невозможно понять, о чем он думает, ничего невозможно прочесть в его бесцветных глазах. У него за спиной переминаются с ноги на ногу таможенники с лиловыми пятнами на рожах.

  - Мы еще услышим о Бобе, - говорит Серьезный Человек в диктофон. - Он скоро вновь совершит ужасное преступление. Но, как в песне поется, кто знает, где и когда.

  Серьезный Человек выключает диктофон и укрывает Шурика простыней.

 

 

  лето 2010 года

 

 




Альтернативная проза

      Версия для печати
      Читать/написать комментарий                    Кол-во показов страницы 6 раз(а)





Рекомендовать для прочтения


Проверить орфографию сайта.
Проверить на плагиат .
^ Наверх




Авторы Обсуждения Альбомы Ссылки О проекте
Программирование
Hosted by Хостинг-Центр