Виртуально Я. Литература для всех Стихи, проза, воспоминания, философские работы, исторические труды на "Виртуально Я"
RSS for English-speaking visitors Мобильная версия

Главная     Карта сайта     Конкурсы     Поиск     Кабинет    Выйти

Ваше имя :

Пароль :

Зарегистрироваться
Забыли данные?




Письмо

 «Скоро, скоро я буду лежать в этой земле рядом с тобой», - шептала старая Ефросинья. Она принесла на могилу своему мужу свежие полевые цветы и теперь аккуратно раскладывала их дрожащими, обтянутыми в сухой пергамент кожи руками. Она повторяла эти слова, убираясь в оградке, но быстро устала и, кряхтя, присела на маленькую скамеечку. Ефросинья раскраснелась, часто глотала ртом воздух и никак не могла отдышаться.

 - Ох, Господи! Задал ты мне, дед, работу. Сам бы, небось, не ходил ко мне так часто, как я. Да…

 Старуха задумалась.

 - А ведь первым хотел меня похоронить. А оно вон что вышло. Ну да ладно! – Ефросинья махнула рукой и с трудом поднялась. – О мертвых либо ничего, либо хорошо. А жили мы с тобой неплохо, и детей вырастили, подняли, - шептала она, глядя на простенький небольшой памятничек с желтой фотокарточкой. – Только не едут они. Слышишь, дед, не спешат к нам.

 Ефросинья собралась уходить: закрыла за собой дверцу оградки, обернулась и проговорила нараспев:

 - Ну, прощевай!

 И быстро несколько раз перекрестилась, повернулась и зашаркала по тропинке с пустынного тихого кладбища, куда сегодня, кроме нее, никто, наверное, больше и не заглядывал.

  Кладбище когда-то находилось на краю маленького районного городка. Поселок продолжал расти, и кладбище оказалось рядом с новенькими пятиэтажками, стадионом и школой. Теперь уже стройка не велась, и люди уезжали отсюда в поисках работы. А кладбище потихоньку ползло дальше между брошенными домами, пока, наконец, его не объявили закрытым.

 К вечеру Ефросинья доковыляла до дома. Она прошла по плохо цементированной дорожке и села во дворе на старый раскаченный стул со сломанной спинкой, опустила руки на колени и долго смотрела куда-то вдаль выцветшими от времени, когда-то синими, глазами. Стемнело. Ефросинья слилась с чернотой не освещаемых давно улиц. Белые волосы, будто нимбом выделяли голову старухи из темноты, подчеркивали и без того заостренные ее черты лица. Ефросинья была схожа с хорошо просушенным, выдержанным на всех ветрах и солнце деревом, которому сразу, на глазок, не определишь, сколько годков. Она перестала стариться, и уже много лет оставалась в одной поре.

  Долгое время сидела неподвижно, дремала, потом впала в забытье и уснула чутким старческим сном, готовая проснуться от песни ржавых ворот, оклика родного голоса. И во сне Ефросинья продолжала ждать и надеяться. Надеяться, что екнет ее уставшее сердечко от предчувствия чего-то долгожданного, радостного. Вот, прошел кто-то по улице, и соседские собаки облаяли его. И нет никого. Это старый орешник заскрипел от налетевшего ветра. Это подростки, сорвав жменю спелых черешен, стайкой унеслись дальше. Никого. Очнулась Ефросинья. Вздохнула и пошла в большой темный дом.

  Сердце ее забилось мелкой дрожью и чуть не зашлось, пока она шарила рукой по стене, чтобы зажечь свет. Старуха боялась темноты с той самой поры, как проводила в последний путь своего Ивана. После его смерти не могла ночевать дома и уходила к соседям – таким же одиноким бабкам, давно схоронившим своих мужей. Рука торопливо защупала, заискала, нашла и вдавила выступающую кнопку. Яркий свет залил веранду. Ефросинья зажмурилась, постояла немного, и уже было пошла в свою комнату, но случайно заметила на подоконнике тетрадный лист, сложенный вдвое, пожелтевший от времени. Осторожно, двумя пальцами, будто боясь чего-то, взяла его и поднесла к прищуренным глазам. Она признала в нем старое письмо от Петеньки, ее внука. Читать старуха не умела, но помнила тот необычный запах чернил, различала неровные, спешащие к краям листа строчки. Старуха засомневалась: оно ли? И вообще, письмо ли это?«Да, конечно, письмо от Петеньки!» – уверила она себя.

 Ефросинья помнила этот листочек с оторванным уголком. Она бережно разгладила его. Потом долго вертела в руках, пытаясь разгадать таинственные для нее знаки.

 - Степановна, ты тута-ка, шо ли? – сморщенное, словно жареное яблоко, личико в цветастой косынке просунулось в дверь. – О! А я иду, думаю: зайти, не зайти…

 - Кума! Заходь, заходь, конечно. А я с кладбища недавно возвернулась.

 - И я вот думаю: скучно, небось, дай, думаю зайду.

 - Проходи, проходи. Садись.

 Ефросинья придвинула стул старушке в теплом байковом халате и сама села напротив.

 - Ну, рассказывай.

 - Ой, а шо баять-то! Вот недавно на базаре была, цены – страсть! Як жить дальше, не знаю.

 - А почто ко мне не зашла? – спросила, насупившись, Ефросинья. – Вместе бы сходили.

 - Ай, я ж с этим чертом ходила, с сыном своим. Вин як с тюрьмы прибыл, кровью харкает. Я ему сметанки купила, мясца…

 - У, сдался он тебе! С молодости бродяжничает то по лагерям, то по тюрьмам!

 - Да нехай помре! Душу мне уже всю вымотал!

 - Ну, ты это лишку хватила, кума. Сын же все-таки. Нельзя, нельзя так, - пожурила куму Ефросинья.

 Воцарилось недолгое молчание.

 - Ну, а у тебя як дела? На это лето приедет из родных хто, али нет?

 Ничего не ответила Ефросинья, только глаза вниз опустила.

 - Почему молчишь?

 - Не знаю, не знаю. Может, и приедут. Кому я нужна старая? – с горечью отвечала она.

 - Прям и не нужна, - возразила ей кума. – Хотя, конечно, дети выросли, уже внуки своих детей имеют, у них свое житье, н-да… И ехать-то дорого сейчас.

 - Эх, кума, я бы и денег собрала им на обратный путь, веришь, нет, нашла бы.

 - Ага, а жевала бы шо? Молчишь?

 - Обошлась бы как-нибудь. Живу ведь.

 - Вот-вот. Впроголодь. Здоровья своего не бережешь!

 - Кума, кума. Какое здоровье в мои года? Меня уже с фонарями там ищут. Прогулы ставят.

 - И поживи немного для себя.

 - Я и так для себя живу, живу. Устала от жисти такой. Хоть бы кто приехал, проведал старуху. А ты кума, много для себя живешь? Сын вышел из тюряги, ты за им и бегаешь.

 - Ай, какое там, оставь. Сын, сын. Я сама не рада.

 - Не беднись. Сама, наверное, не веришь, что говоришь.

 Старухи замолчали. Задумались каждая о своем. Наверху под самым потолком слышалась возня, шуршание. Мотыльки и ночная мошкара штурмовали желтую лампу. Особенно настойчива была большая мохнатая бабочка, которая с беспримерным упорством билась о тонкое горячее стекло.

 - Степановна, тебе письмо, шо ли, пришло? – заговорила снова кума. – А сама жалишься.

 - Пришло, пришло, - заулыбалась Ефросинья. – От внучека моего Петеньки.

 - Когда же?

 - Вчера.

 - Ой, а шо-то не шукала я тебя у почты. Я ведь рядом живу, все замечаю. Вчера Лида получала журнал с газетами, Петровичу дочка письмо прислала. А тебя не было там, нет.

 - Много ты знаешь, - недовольно заворчала Ефросинья. – Ишь, глазастая выискалась! Говорю тебе, вчера пришло.

 - Ладно, ладно. Шо ты сразу взбеленилась-то?

 - Что я? Я ничего.

 - Лучше скажи, о чем пишет? – примирительно спросила кума.

 - Не вижу я ничего. Слепая стала, да и… сама знаешь.

 - Ну да, ну да.

 - Почитала бы ты мне, а?

 - Як же я тебе почитаю без очков?

 - А ты, мои возьми. Мои лучше, совсем как новые, а твои без одного стекла.

 - Ну, давай.

 - Сейчас, сейчас, - засуетилась, забегала по комнате Ефросинья. – Сама знаешь, мне без очков никак нельзя. Мне их беречь нужно. Носки, шапки вяжу, продаю. Тем и живу.

  Ефросинья открыла маленькую тумбочку, проворно сунула руку, зашуршала и вытащила блестящий черный футляр. Неловко, дрожащими руками открыла его. На пол упали очки в тонкой оправе.

 - Ах, ох, - заголосили враз бабки. – Лови их!

 - Вроде ничего, целы, - осматривая поднятые очки, проговорила Ефросинья.- А я уже испугалась.

  Она протерла их тряпочкой, взятой из футляра, и подала куме.

 - На! Читай с самого начала.

  Старуха развернула лист.

 - Сейчас, найду. Ага, вот, - кума поднесла письмо ближе к себе и, придерживая очки, начала: «Здравствуй, бабуля…» – Это ты, значит, бабуля.

 - Дальше, дальше!

 - Обожди, не гони. Так. Не пойму, неразборчиво. Слушай! Оно где у тебя валялось? Ты шо на нем, блины пекла, шо ли? Пятна какие-то жирные. Не успела письмо получить, а уже испохабила.

 - Ах, дай сюды! – Ефросинья вырвала из рук кумы письмо, завертела его, потерла пальцем. – Вот дура старая…

 - Зря ты меня обзываешь. Пойду я, - кума встала.

 - Не на тебя я, на себя. Стой, кума, - Ефросинья схватила ее за рукав халата. – Подожди, может, еще что прочитать удастся.

  Кума, поворчав, согласилась. Села. Перевернула лист и продолжила: «Ничего необычного не произошло. Живем как прежде. Оленька, правнучка твоя, на следующий год уже в школу пойдет. Хотели к тебе все вместе приехать. Не получается.Мне летом отпуск не дают – работы много. Зимой к тебе смысла ехать не вижу: холодно – ни овощей, ни фруктов, на море не отдохнешь…»

 - Как же нету смысла! – закричала Ефросинья

 - Шо ты орешь, як сумасшедшая? Прямо мне в ухо!

 - А почто он так, родименький? Али я ему чего худого сделала? А? Скажи, Ивановна.

 - Его спрашивай, - я почем знаю!

 - Как же так! – не слыша кумы, продолжала говорить старуха. – У меня ведь компоты, варенья, соленья… Пусть приезжает, кушает. Вино открою. Сама делала из своего винограду. Домашнее винцо-то!

 - Стой ты, ненормальная!

 - Молчу, молчу, кума. Читай дальше.

 - Ничего опять не разберу. Сдается мне, врешь ты. Письмо-то не новое. Вона, зашарканное какое, желтое, и лист стерся у краев…

 - Какая разница, - глухо ответила Ефросинья. – Читай!

 - Хорошо, хорошо. Не заводись. Вот, нашла: «Недавно купили машину. Правда, не новую: подержанную иномарку, но в хорошем состоянии. Все деньги потратили».

 - Что купили? – не расслышала Ефросинья. – Инмарку?

 - Да, машину.

  Кума замолчала, захрустела бумагой.

 - Что, что там?

 - Чернила размазаны. Ничего не видать.

 - Поищи еще, кума. Хоть словечко…

 - Не торопь, не торопь меня. Гм, нашла: «Поэтому и в этом году, бабуля, из-за ряда объективных причин приехать не могу к тебе. Как говорится, финансы поют романсы. Не скучай одна. Держись молодцом. Как говорится, жди меня, и я вернусь! На этом прощаюсь. Твой внук Петр Алексеевич».

 - Не поняла я, Ивановна, чего-то, - округлила глаза Ефросинья. – Из-за какой там объективы Петенька мой приехать не может?

  Кума заерзала на стуле.

 - Ну, это, как его. Из-за причин, от обстоятельств жизни. Во! – выдохнула та, радуясь удачному объяснению.

 - А что случилось-то? – недоумевала Ефросинья.

 - Так пишет же твой Петенька, шо его финансы поют романсы. Это, значит, денег нет. И еще что-то мешает ему. Просто мы прочитать не смогли.

 - Читай, Ивановна, читай, миленькая, - молитвенно сложила руки Ефросинья. – Буду должна тебе!

 - Да ты шо, ты шо! – закрутила у виска Ивановна. – Говорю тебе, ни шута не разобрать, посмотри сама!

 - Не вижу я, не вижу, а ты читай!

 - Фу ты! – плюнула в сторону кума. – Идти мне надо. Сын там…

 - Не пущу, не пущу! – Ефросинья встала у дверей и раскинула руки.

 - С ума спятила, старая!

 - Спятила, спятила. Не обижайся на меня, кума. Стары мы для обид-то.

 - Твоя правда, - выдохнула кума и снова села на стул.

 - Ну, вот и хорошо. Почитай еще.

 - Объясняю, не разобрать ничего больше. Смотри! – кума протянула очки Ефросинье. – А мне пора, Степановна. Я на тебя не обижаюсь, не подумай ничего такого.

  И бочком, бочком, чуть оттирая в сторону стоящую у дверей Ефросинью, кума

  вышла.

  Старуха снова осталась в привычном, невыносимом для себя одиночестве. Но

  сейчас ее мысли витали далеко отсюда. Они были там, где жил ее Петенька. Как он

  там? Что с ним?

  Устала Ефросинья. Уснула. Вдруг услышала она знакомые шаги, скрип калитки. Вышла навстречу.

 - Эй, хозяйка! – спросил чужой голос, потом еще раз. – Есть кто дома?

 - Здесь я, здесь, - отозвалась Ефросинья.

  Человек подошел ближе, и узнала она Ленку, местного почтальона.

 - Ленка, ты?

 - Ну, прими телеграмму, Степановна. Распишись.

 - Черкни за меня и прочитай, что там, а то очки в доме, пока найду, - радостно заторопилась Ефросинья и отдала бумагу назад.

 - Хорошо. Только ближе к свету встану. Открой дверь пошире, Степановна.

  Ленка вытянула руку с телеграммой ближе к свету и прочитала: «ВЫЕЗЖАЮ ЖДИ ПЕТР».

 - Повтори, не расслышала, - дрожащим голосом попросила Ефросинья.

  Ленка повторила. Ушла, а старуха все еще стояла, вглядывалась в печатные буквы

  на жесткой казенной бумаге, не веря тому, что услышала. Опять шаги чьи-то. Человек идет, а в руке у него что-то большое, тяжелое. На свет вышел. Чемодан. Петр!

 - Петенька?! Приехал? А я только телеграмму от тебя получила, а ты – тута-ка!

 Что же ты молчишь, Петенька?

 Петенька улыбается, молчит. Широко, открыто улыбается. Как он мог улыбаться только в детстве, когда нашалит, нашкодит.

 - Петенька! – кричит Ефросинья и просыпается от собственного голоса.«Это был сон, - думает она. – Всего лишь сон».

 Подходит к окну и смотрит на улицу. Светает. У соседей надрывается петух. Скоро наступит день. Такой же одинокий, долгий и тягостный, как и прошедшая ночь.

 




Рассказы

      Версия для печати
      Читать/написать комментарий                    Кол-во показов страницы 32 раз(а)





Рекомендовать для прочтения


Проверить орфографию сайта.
Проверить на плагиат .
^ Наверх




Авторы Обсуждения Альбомы Ссылки О проекте
Программирование
Hosted by Хостинг-Центр
E-mail(abelino@inbox.ru)