Виртуально Я. Литература для всех Стихи, проза, воспоминания, философские работы, исторические труды на "Виртуально Я"
RSS for English-speaking visitors Мобильная версия

Главная     Карта сайта     Конкурсы    Поиск     Кабинет    Выйти

Ваше имя :

Пароль :

Зарегистрироваться
Забыли данные?



(Написать письмо )

страна мёртвых (1994)

Ханин Александр Евграфович.страна мёртвых (1994)

 

  …стоим возле метро Щукинская, на остановке. Подходит трамвай. Мы с рюкзаками и гитарой лезем на заднюю площадку. В вагоне кроме нас три калеки. Мишка выуживает из рюкзака бутылку «Каберне». Ключом от квартиры продавливает пробку в бутылку. И дело тут не в том, что ему невтерпеж, как хочется выпить, а в красоте момента. Да и что может быть лучше, чем выпить из горлышка сухого красного вина в качающемся вагоне трамвая, в этом сквозном полуденном свете, телепаясь, как сосиска над составленными друг в дружкой рюкзаками, погожим солнечным днем в самом конце лета? И Мишка делает хороший глоток из бутылки и проливает на грудь, потому что вагон со звоном и лязгом мотает из стороны в сторону и улыбается широченной улыбкой и вытирает губы и передает мне бутылку. Мы с Мишкой уже пили с утра, если я не путаю, это третья бутылка, но я не чувствую себя пьяным, а только веселым и легким, словно воздушный шарик. Я пью молдавское «Каберне» из горлышка и вижу, как за окном трамвая покачиваются и бегут под горку омытые полуденным светом стволы сосен. Кто бы знал, в каком сказочном районе живет Гук? только и успеваю я подумать, как вагон со стеклянным звоном резко ведет в сторону. Я едва не выпускаю поручень, и конечно, обливаюсь вином, смеюсь, и утираю ладонью подбородок и передаю бутылку Мишке, а сам нагибаюсь, чтобы поправить завалившийся на бок рюкзак, и тогда трамвай останавливается, и двери с шипением и скрипом разъезжаются в стороны.

  - Выходим, приехали, - говорит Мишка.

  Одной рукой он хватает за обе лямки свой нешуточного размера рюкзак и с бутылкой в другой руке быстро спускается из вагона на остановку. Я забрасываю на плечо свой рюкзак поменьше, беру Мишкину гитару в чехле и иду следом…

 

 

 

  - У нас поезд совсем ночью, - рассказывает Мишка Наташе Гук, – строго говоря, мы даже не сегодня уезжаем, а завтра.

  Мы стоим на лоджии на каком-то надцатом этаже с видом на сосновую рощицу и трамвайные пути. Кругом понатыкано блочных башен, их белые стены немного дрожат и оплывают в сухом полуденном мареве. Дворик между высоток по-летнему безлюден, неумолчно скрипят одинокие качели.

  - Ребята, я вам так завидую, - говорит Наташа и зевает, - я тоже очень на море хочу.

  Гук девушка тихая и спокойная, у нее ладная фигурка, состоящая сплошь из округлых линий, полные губки, огромные карие глазища и прямые темные волосы ниже плеч. Темпераментом она схожа с медведем-коалой.

  - Мы с Шуриком у тебя рюкзаки бросим, - говорит Мишка, - а сами пойдем по городу пошатаемся. В поезд продукты купим. Шурик в книжный еще хотел заехать, на Новый Арбат.

  - Мне тут трехтомник Довлатова приглянулся, - говорю, - самое то в поезде почитать, да и в Крыму тоже пойдет.

  - Ага, - говорит Гук, - симпатичный такой трехтомничек. Там еще митьки суперобложки рисовали... Какие же вы счастливые, ребята, на море едите…

  Мишка разливает «Каберне» по стаканам. Пьем вино, курим сигареты, стоим на лоджии и смотрим на башни. И кажется, будто в Москве еще лето, и солнце вовсю печет, но если присмотреться, то солнечный свет уже не такой яркий, как в июле, он тусклый и бледный, и оттенок неба поменялся, синева теперь заметно темнее и спокойнее.

  - А в Крыму осени не бывает, - говорит Мишка и смотрит, прищурившись на дрожащий в белом мареве горизонт. – Приедем в Коктебель, а там где-нибудь на берегу встанем с палаткой. Я котелок взял и канистру и топор. Мы гречку с собой везем и еще макароны и тушенки несколько банок. А если готовить надоест, можно будет в столовку сходить…

  - Я тоже хочу жить в палатке на берегу моря, - говорить Гук с горечью, мне кажется еще немного и она заплачет. – Все мои друзья каждое лето уезжают в Крым, а я сижу в городе и ничего не делаю. А потом, не успеваешь оглянуться, уже осень, зима. Точно заколдованный круг какой-то… Я в последний раз на море была, еще, когда в школе училась. Мы вместе с родителями ездили в Ялту и жили в пансионате.

  - Слушай, Наташ, - говорю я Гук. – Мы с Мишкой сами первый раз в Крым едем с палаткой. Я тоже был на море только с родителями, в детстве, но это, как будто в другой жизни. А потом все не до того было, то от армии косил, а то денег совсем не было... Я тебе так скажу, мы с Мишкой едем сами не знаем куда, можно сказать, наугад.

  - Наташ, ты Шурика не слушай, - говорит Мишка, - мы едем в Коктебель. Моя хорошая знакомая из Люберец оставила мне адресок. В Коктебели, в эллинге живет один человечек, он поможет устроиться. Может, нам, и палатка не понадобится. Будем жить в эллинге на берегу моря.

  - Очень хочу на море, - говорит Гук. – Мне сейчас так грустно стало от того, что вы сегодня уезжаете. Счастливые.

  - А поехали с нами, - говорит Мишка.

  Он открывает штопором другую бутылку и разливает вино по стаканам. Гук невесело смеется, вздыхает, пьет «Каберне» и задумчиво раскуривает сигаретку.

  - Поехали, - снова предлагает Мишка.

  - Нет, ну, как же я с вами поеду, - говорит Гук.

  - А что тебя держит в Москве? - спрашивает Мишка, в своей спокойной и рассудительной манере, - работа?

  - Нет, я нигде не работаю, - говорит Гук и шмыгает носом, – может быть, осенью что-нибудь попробую поискать. Может, в архив устроюсь или в библиотеку…

  - Ты учишься?

  - Нет, я в этом году решила не поступать…

  - Тогда поехали на море, - говорит Мишка и наступает мне на ногу.

  - Да, Наташ, поехали с нами, - говорю, - втроем веселее будет! Ты смотри, как все удачно складывается!

  - Нет, ребята, это не серьезно. А что я маме скажу, а папе…

  - Палатка у меня большая, - говорит раздумчиво Мишка, – места всем хватит.

  И опять снова разливает вино. Мишка гонит, но я так понимаю, у него свой резон. Вот Мишка вкладывает стакан в руку растерянной Гук, которая все никак не может проснуться.

  - Ты на море хочешь поехать?

  - Очень хочу поехать, - отвечает Гук серьезно. – Ребята, я вам так завидую. Будите жить в палатке на берегу…

  - Давай сделаем так, - говорит Мишка рассудительно, - сейчас мы все вместе поедем на вокзал и попробуем взять тебе билет на тот же поезд.

  Гук смеется, качает головой, пьет вино, прикуривает новую сигаретку.

  - Нет, ребята, как же вы не поминаете? Я не могу просто так сорваться и уехать в Крым. Всё бросить...

  - Знаешь, Наташ, - говорю, - ты мне напоминаешь того бегемота из анекдота. Бегемот сидит себе на болоте и кончиком хвоста протыкает пузыри. Тут приходит лягушонок и зовет его на дискотеку…

  - А? – спрашивает Гук, - что?

  - Поехали за билетом на вокзал, - говорит Мишка. – Собирайся.

  - Нет, ну, я не могу, - говорит Гук.

  - Почему не можешь?

  - Я не знаю…

 

 

 

 

 … За окошком кассы сидит замученная дымящаяся тетка в железнодорожном кителе и белой блузке.

  - Девушка, не подскажите, - спрашиваю я эту тетку, - на поезд номер такой-то, в плацкарт билетов не осталось? Нам одно место нужно…

  Женщина что-то там выстукивает на клавиатуре. Потом спрашивает неживым, лишенным человеческих интонаций голосом,

  - Вагон какой?

  Немного опешив, называю номер нашего вагона.

  - Есть верхнее боковое, - говорит этот ангел.

  Я оглядываюсь, на стоящих у меня за спиной, Мишку и Гук. По дороге на вокзал Гук то смеялась, то плакала, то порывалась сбежать, но Мишка за ней присматривал.

  - Есть место, - говорю, – в нашем вагоне. Боковое верхнее.

  - Нет, - говорит Гук, - ребята, как же я поеду, у меня и вещи не собраны…

  Мишка отбирает у нее паспорт и передает мне, а я передаю в окошко.

  - Поезд Москва-Феодосия… отправление… августа… вагон номер… боковое плацкартное… - скороговоркой читает с экрана наш ангел, – все верно?

  Покупаю билет и возвращаю Наташе паспорт.

  Мы стоим втроем в подозрительно пустом, пыльном и гулком зале, в стеклянной стене пылает золотое вечернее солнце, и широкая полоса света тянется к нам по истершемся каменным плитам. И все, как будто не взаправду, как будто во сне, по углам зала дрожат и мерцают прозрачные тени, и я чувствую себя таким легким, словно воздушный шарик.

 

 

  Чтобы Гук немного успокоилась, Мишка покупает в ларьке еще бутылку вина. Мы идем в скверик возле вокзала, садимся на лавочку и не торопясь эту бутылку распиваем. Обмываем Наташкин билет.

  - Ой, моя бедная несчастная мама! - причитает Гук, – А как же я папе скажу? Ой, страшно-то как!

  Спускаемся в метро, едем на Новый Арбат, но уже поздно, вечер и «Дом Книги» закрылся.

  - Ничего, без Довлатова обойдемся, - утешаю я сам себя, - всё на себе меньше тащить…

  Но, по правде говоря, мне очень обидно и горько. Я уже навыдумывал себе, как это будет замечательно читать в Коктебеле Довлатова под портвейн и виноград, и прижимать страницы гладкими камешками, чтобы их не перелистывал ветер, и хохотать до слез и зачитывать вслух друг дружке смешные отрывки. А потом Довлатов пропитается этой нашей поездкой, и когда я стану перечитывать эти книжки, я буду вспоминать Крым и наоборот… А теперь от всей этой красоты приходится отказаться.

  Гук снимает кеды и идет босая по теплому асфальту к метро… Тонкая вечерняя тень уже легла на проспект. Медные закатные лучи валятся в просветы между зданий. Воздух немного свежеет.

  - Нам предстоит непростой разговор с родителями, - говорит Мишка мягким голосом, ведя меня под локоток, а сам следит одним глазом, как впереди по проспекту, мотаясь из стороны в сторону, дефилирует Гук. – Ты Шурик, держись. Когда Наташкин отец нас станет пытать, ты главное про Достоевского не заводись. Кстати, надо еще вина купить, бутылки четыре не меньше… Ох, чую, отца убалтывать придется. Ну, ничего, я его подпою. Прорвемся…

 

 

  Приезжаем в жилище Гуков. Мама уже пришла с работы, поэтому умываемся морды в ванной и идем знакомиться на кухню. Мы с Мишкой самые настоящие ангелы, мы застенчиво улыбаемся, хлопаем ресницами, мы так вежливы, что местами может показаться, что мы хамим. Сидим, пьем вино и поддерживаем светскую беседу полчаса кряду, потом Наташа уводит нас на лоджию покурить.

  - Я маме сейчас скажу, - говорит Гук, - ой, а может не надо? Может не ехать…

  - Это еще, что за глупости? – спрашивает её Мишка строго. – Мы уже и билет тебе купили. Ступай, девочка, обрадуй маму.

  Гук идет на кухню, а мы с Мишкой остается на лоджии. Мне весело и все кажется смешным, беспечно бросаю вниз сигаретный окурок… Сосновая рощица тонет в сумерках, к остановке подъезжает трамвай и желтый блеск бежит впереди него по рельсам.

  - Шурик, смотри, - говорит Мишка и хватает меня за локоть.

  Я оборачиваюсь к окну. За окном мама Гук такая добрая и домашняя стоит в фартуке возле раковины и моет какую-то миску. Наташа подходит к маме и что-то ей говорит, она волнуется и то и дело поправляет волосы. Мама смотрит на Наташу, переспрашивает о чем-то. Наташа согласно кивает и снова что-то говорит. Неожиданно миска выскальзывает из рук у мамы Гук и летит в раковину.

  - Ну, вот, сказала, - сообщает мне Мишка напряженным голосом.

 

 

 

  Он в хорошей форме, выше нас с Мишкой на полголовы, выглядит молодо и грозно. Выходит к нам на лоджию покурить, знакомимся, я угощаю его «LM». Я разорился и купил блок на толкучке возле Таганского универмага. Для меня это роскошь, потому что обыкновенно я курю «Приму» или «Астру». Но я решил не жмотничать и сразу произвести на отца Гук хорошее впечатление. Стоим и курим. Он хочет знать о нас все, и понимает, что не успеет с пристрастием нас допросить и понаблюдать не торопясь годик-другой, чтобы не ошибиться, чтобы знать наверняка, можно ли доверить свою кровиночку этим цветущим юношам насквозь пропитавшихся столовым вином, вот почему такая пронзительная тоска и тревога в его глазах.

  - Я писатель, - говорю я про себя, - я, собственно, пишу. И еще работаю сторожем на Профсоюзной. Думаю, на следующий год поступать во ВГИК на сценарный факультет… Я вижу, вы человек с широким культурным кругозором и не можете не разделять со мной тревогу за судьбу литературы в современной России. От царского режима в наследство большевикам достался Булгаков и Олеша с толстяками и Толстой с его гиперболоидом… Потом, конечно, был Андрюша Платонов. Это явление поистине вселенского масштаба, да, никто собственно и не спорит… Ну, а дальше-то что? спросите вы. А вот дальше у нас в России ничего толком и не было. Ну, была, опять же, какая-никакая жанровая литература. Вайнеры там разные, Стругатские… Или, как можно забыть, про Искандера, который, как мне кажется, косит немного под Пруста. Были, в конце концов и шестидесятники. Но, вы же знаете, как говорят про шестидесятников? Их вполне могло и не быть… А еще кто-то пишет правда-матку про войну и про всякие там дома на набережной и про разных там скрипачей. Только все это мне не интересно… как-то мелковато, и всё что-то не то… А где же новый Гоголь или Достоевский, Федор Михайлович позвольте вас спросить?

  Тут с Мишкой случается приступ зверского кашля, и я сбиваюсь.

  - Я человек бывалый, - рассказывает Мишка откашлявшись, – Со школы хожу в туристические походы, могу зимой в лесу без палатки переночевать, был на Белом море, сплавлялся на байдарке по рекам пятой категории сложности, спускался не раз в печально известные пещеры под Киселями, состоял в клубе самодеятельной песни. Музыкальный слух у меня близок к идеальному. Не курю. Работаю крупье в одном Московском казино. Ваша дочь будет за мной как за каменной стеной. У меня все схвачено и едем мы не абы куда. В Коктебеле нас встретит проверенным человек, близкий друг семьи и решит все проблемы с жильем. Беспокоиться решительно не о чем. За Наташей мы присмотрим, торжественно вам обещаю, что девочка будет всегда сыта и весела и здорова. Мы везем с собой гречку, макароны и медикаменты. Как приедем, я вам лично отзвонюсь с телефонной станции.

  Папа Гук слушает Мишку с такой гримасой на лице, будто у него зуб болит. Потом криво усмехается и говорит совсем тихо, будто жалуется самому себе,

  - Ох-хо-хо, вот беда-то какая…

  Последний раз затягивается, тушит с отвращением бычок в пепельнице и оборачивается ко мне.

  - Я денег дам, - говорит он, - слушай, Достоевский, ты только купи девочке нормальных сигарет, чтобы эту дрянь не курила.

  И, ни слова нам больше не сказав, уходит с балкона.

  Вернувшись на кухню, он долго стоит возле обеденного стола. За столом, сложив руки на столешнице, сидят Гук и ее мама. Они смотрят на отца с выражением покорности и отчаяния на лицах. Папа Гук говорит что-то односложное и делает жест рукой, словно от чего-то отмахивается и уходит, и пропадает в дальних отсеках квартиры.

  - Ну, отцовское благословение, как будто, получено, - комментирует Мишка, - сейчас начнется…

  И верно, начинается невообразимая суета. Наташа Гук и ее добрая мама с серьезными пустыми лицами принимаются носиться по квартире. Выждав момент, Мишка просачивается на кухню и возвращается с бутылкой вина. Он ловко проталкивает пробку ключом и разливает по стаканам вино. А на улице тем временем поднялся ветер и тени листвы мечутся по стенам, и где-то грохочет железо, и заходятся в лае собаки, и еще я слышу, как звенит подходящий к остановке трамвай.

  - Погода меняется что ли, - говорю я Мишке, - мы сейчас в Крым уедем, а здесь дожди пойдут. И сразу осень.

  - А в Крыму осени не бывает, - говорит Мишка и улыбается мне мягкой, расползшейся на пол лица улыбкой.

 

 

 * * *

 

  - Ночью я выходил в тамбур покурить и видел там здоровенного богомола, - рассказываю я Мишке. – Я, понимаю так, он сел на поезд в Феодосии, приехал в Москву, а теперь едет обратно.

  - А где у нас минералка? – спрашивает Мишка.

  Нахожу бутылку минералки. Мишка садится на полке и долго пьет воду и смотрит за окно. За окном полыхает утро, мелькают столбы, тянутся вдоль железнодорожного полотна неинтересные посадки, а над посадками бежит и скачет развеселое бойкое солнце. Мишка, как будто сильно состарился за ночь, у него помятое лицо, глаза мутные и больные. Он морщится и трет переносицу.

  - Жутко болит голова, - жалуется Мишка, – еще поваляюсь, может, пройдет.

  Он снова ложится, отворачивается к стене и укрывается с головой простыней. На другой койке, не подавая признаков жизни, дрыхнет Гук. Я так понимаю, она из тех барышень, что просыпаются ближе к обеду. А у меня голова не болит, я уже выспался и мне скучно. Иду в тамбур покурить. Стою у окна в теньке и курю. Заходит какой-то худой, несвежий, непонятно, как подстриженный паренек. Стреляет у меня сигаретку.

  - Не знаешь, в какую сторону вагон-ресторан? – спрашиваю я паренька, - а то, мне пива что-то выпить охота.

  Паренек с сомнением качает головой.

  - Лучше на станции у бабок купить. Дешевле выйдет, и пиво у них всегда свежее.

  - Меня Шурик зовут, - говорю.

  - Николай.

  Курим еще по одной. Поезд останавливается на станции. Приходит проводница и открывает своим волшебным железнодорожным ключом дверь вагона, но на перрон никого не выпускает, потому что стоим пару минут. Не выходя из вагона, покупаю пару баллонов пива у набежавших бабок с сумками и тележками. Поезд трогается. Стоим в тамбуре и пьем с Колей пиво.

  - Сам откуда?

  - Из Харькова.

  - А мы из Москвы. На море едем. В Коктебель. Встанем там где-нибудь с палаткой.

  Возвращаемся в вагон. Мишка уже проснулся, забился в угол и смотрит неживыми глазами за окно, баюкает головную боль. Наташка тоже проснулась и сидит на полке с прямой спиной, словно кукла. Ставлю на столик баллоны с пивом.

  - Вот, - говорю, - это Николай из Харькова. А это Мишка. А это Наташа.

  Мишка осторожно наливает пива в кружку и с опаской отпивает. Отодвигает в кружку в сторону.

  - Парни, а зачем вам в Коктебель? - спрашивает Коля, - там же одни гондоны стоят.

  - Ты, что такое говоришь! - сразу принимается спорить Наташа, - Коктебель, это же волшебное место!

  Коля от нее только отмахивается.

  - Все, кто в теме стоят в Лисьей бухте. Гондоны в Лисьей бухте не стоят. Считается, что это заповедник, только егерям по хую. И ганджу можно взять, не отходя от палатки.

  - А где это Лисья бухта? – спрашивает Мишка.

  - За Кара-Дагом есть такой поселок Курортное, можно от него идти по берегу. Или доехать до Щебетовки... Я вам нарисую…

  Гук одалживает Коле ручку, и он рисует на салфетке какие-то загогулины и стрелки и, высунув язык, подписывает название населенных пунктов.

  - Вообще-то нас в Коктебеле один человек должен встретить и с жильем помочь, - говорит Мишка, - ну, если вдруг не выгорит…

  Он складывает салфетку с Колиной картой пополам и прячет в ксивник.

  Едем, пьем пиво.

  - Парни, а у вас ничего нет пожрать? – спрашивает застенчиво Коля, - а то я двое суток голодный, ни ел ничего, одну воду пил. И денег нет ни копья. Только билет до Харькова.

  Делимся с Колей провиантом. С ночи осталась курица, сыр и помидоры.

  - У нас с парнями группа в Харькове, - рассказывает Коля, хрустя куриными косточками, - играем психоделику. И вот, приехали в Москву потусить. Потусили. Я от своих отбился, завис на хате с одной герлой. А потом меня в Ясенево гопники поймали, все деньги отобрали и хайер выстригли. Теперь ровнять придется.

  Коля показывает всем выстриженный из его длинной вьющейся шевелюры клок.

  - Бедненький, - жалеет его Гук.

  Идем покурить в тамбур.

  - Коля, а что ты за человек такой? – расспрашивает его подобревший Мишка. Похоже, у него от пива голова прошла, – какие книжки читаешь?

  - Я люблю простые книжки, - говорит Коля, дымя халявным «LM», как паровоз, - Библию и стихи Джима Морисона.

  После трапезы и пива Коля соловеет и лезет на верхнюю боковую подремать. Когда поезд резко притормаживает возле Белгорода, он валится вместе с матрасом и матюгами в проход.

  - Всю спину отшиб, - охает Коля, поднимаясь с пола и потирая ушибленное…

  Мы попрощались с Колей в Харькове, вышли на перрон проводить. Стояли и смотрели, как он идет к зданию вокзала. Был уже вечер. Солнце стояло над самыми крышами, и привокзальная площадь сверкала рыжим солнечным блеском, словно облитая лаком, а Коля шел не торопясь и немного покачивался на ходу, и его длинная тонкая тень тянулась через всю площадь к нашему вагону.

 

 

 

 

  …погожим утром, неприлично рано, часов, наверное, в десять приезжаем в Коктебель. Бредем по поселку с рюкзаками и гитарой в чехле, ищем эллинг за номером таким-то, находим. Мишка колотит кулаком в железную дверь. Стоим и ждем на солнцепеке. Мишка снова стучится. Дверь неожиданно отворяется. Из тени, щурясь от бьющего в глаза солнца, выглядывает парень с рельефной мускулатурой и розовым шелушащимся лицом. Мишка широко ему улыбается. И сразу тянет руку и говорит со значением:

  - Доброе утро, мы от Любы, – словно называет пароль.

  Однако парень с шелушащейся мордой не спешит пожать Мишке руку, он смотрит на нас мутными не проснувшимися глазами, а потом спрашивает,

  - Какая еще Люба?

  - Ну, Люба, она у вас в июле останавливалась… - сбивается Мишка, - из Люберец… Люба дала мне ваш адрес. Сказала, вы с жильем поможете…

  - Люба… Люба… - бормочет себе под нос обитатель эллинга и смотрит на нас с досадой и плохо скрываемым раздражением. – Слушай, я в душе не ебу какая это Люба. Сюда баб летом мотается хуева куча.

  - Ладно, - сдается Мишка, – может, тогда подскажите, где нам с палаткой встать?

  - А-а-а, это… - парень страшно зевает, – это вам надо в Тихую. Фигачьте дальше по берегу, там они где-то стоят… - говорит он и захлопывает дверь у Мишки перед носом.

  С обескураженным выражением на лице, с рюкзаком и гитарой Мишка топчется возле эллинга и не знает, что нам сказать. Душераздирающее зрелище. Чтобы немного отвлечься подхожу к стоящему неподалеку ларьку.

  - Смотрите, - говорю, - здесь вино в банках продают, как компот.

 Мишка тоже подходит и молча берет с прилавка двухлитровую банку с белым столовым вином, закатанную крышкой, расплачивается, и мы идем на пляж. Искупавшись, сидим на камнях, привалившись спинами к рюкзакам, пьем вино из кружек и смотрим на море. Справа от нас в сухом солнечном мареве дрожит и мерцает узнаваемый профиль Кара-Дага. Солнечный свет в Коктебеле яркий и беспощадный, как у нас в разгар лета, и нет ничего от той тихой осенней грусти, которая мерещилась мне повсюду в Москве.

 - Не верю, что завтра первое сентябрь, - говорю я Мишке, – здесь же лето кругом.

 - А я что говорил, - кивает Мишка.

 Он достает из ксивника сложенную вдвое салфетку, расправляет и кладет между нами на камни. Я смотрю на так называемую карту, которую нарисовал наш приятель из Харькова. На салфетке нарисован домик, как рисуют домики дети, возле домика удивительно корявым подчерком написано – Щебетовка. От домика нарисована стрелка, поперек стрелки написано – гора, дальше Коля нарисовал изогнутую линию и написал – море, Лисья бухта. Захочешь, не заблудишься.

 

 

 

 

  …на повороте шоссе, там, где, казалось бы, Коктебель уже кончился, стоит продуктовый магазинчик, с виду обыкновенная бревенчатая изба в три окна. Оставляем Гук сторожить рюкзаки, а сами заходим в лабаз. Мишка, не колеблясь, покупает четыре бутылки портвейна, все разных марок и две бутылки водки. И еще маленькую бутылочку питьевой воды. Мишка поручает мне открыть штопором бутылки с портвейном, находит у себя в рюкзаке пластиковую канистру и, не дрогнув лицом, сливает весь портвейн в эту самую канистру. Водку я запихиваю в свой рюкзак, а питьевой водой Мишка решает умыться.

  Мы идем по обочине шоссе и голосуем. Вскоре нас подбирает мужик на ПАЗике и подвозит до Щебетовки. Над Щебетовкой высится поросшая лесом гора, из леса торчат каменистые вершины. Мы сидим в короткой тени возле забора, прихлебываем портвейн из канистры и смотрим на гору.

  - Я ужасно устала, - жалуется Гук, – а мы всё куда-то идем и едем. Хочу лечь на берегу моря и винограда поесть или персики.

  - А море за горой, - говорит Мишка.

  Он убирает канистру в рюкзак, и мы лезем на гору. На свою беду мы сходим зачем-то с грунтовой дороги… Помню только, как мы бредем без цели по покатому склону, по сухой сгоревшей от зноя траве, со всех сторон сверкает небо и маячат там и сям живописные горные вершины, и нигде не души.

  - Шурик, видишь, сухое бревно лежит? - спрашивает меня Мишка.

  - Вижу, - говорю.

  - Бери это бревно и тащи в лагерь. А то нам ужин не на чем будет готовить, - говорит Мишка. – Я уже понял, с дровами здесь плохо.

  - Ты чего тронулся, что ли? - говорю, - какой лагерь? Нам еще сколько идти и куда?

  - А я говорю, возьми, - настаивает на своем Мишка и играет желваками.

 Покорно вздохнув, я беру бревно и тащу за собой.

 - Я бы сам его взял, – объясняет мне Мишка, – только у меня и так рюкзак тяжелее твоего.

 - Ага, - говорю я, подхожу к ближайшей бездне и роняю туда бревно.

 – Ой, - говорю, - упало.

 Мишка обиженно на меня смотрит, но ничего не говорит и идет дальше. Скоро силы его оставляют. Мы делаем привал на самом солнцепеке. Отхлебнув портвейна, Мишка задумчиво достает из кармана ворох украинских купонов. Он щелкает зажигалкой и одну за другой поджигает разноцветные бумажки и криво улыбаясь, смотрит, как горят эти смешные и будто бы невсамделишные деньги. Очень скоро возле Мишки занимается сухая трава. Огонь весело трещит и не на шутку быстро разбегается во все стороны по склону. Мы скачем втроем, как ненормальные и затаптываем пламя. Все затоптали.

 - Уф, - говорит Мишка, - слава богу, потушили, а ведь мог пожар случиться.

 Мы добредаем до обрыва, стоим и смотрим в солнечные дали. Мы видим брошенную стройку и безлюдный пляж, и волноломы, и крыши какого-то поселка, а над крышами поселка, в выцветшем небе плывет, словно далекий мираж узнаваемый профиль Кара-Дага. Только теперь мы смотрим на Кара-Даг с другой стороны.

 - Это, наверное, Курортное, - говорит Мишка. – Мы немного сбились с дороги…

 По тропинке спускаемся к морю и идем вдоль сверкающей кромки прибоя в сторону от поселка. Мне хочется упасть в море, притворится тряпичной куклой, и чтобы меня долго таскало волной туда-сюда по камням, но Мишка, знай себе, прёт вперед, и я иду следом, а за мной плетется безропотная и несчастная Наташа Гук со своим рюкзачком и Мишкиной гитарой в чехле. Идти неудобно, приходится лезть по обломкам скал, и кажется, мы так и будем идти весь день и никуда не придем, но, вот Мишка почему-то останавливается и стаскивает с плеч рюкзак и тяжело плюхается на задницу, сидит, и смотрим куда-то перед собой. Он набирает полную горсть камешков и по одному бросает их в море. Я подхожу и тоже снимаю рюкзак и сажусь рядом. Лисья бухта мерцает и дрожит в солнечной дымке. По ее берегам стоят серые голые холмы. Над бухтой, как театральный задник высится гора с соломенными покатыми склонами, с ленточками тропинок, с зеленой губкой леса и каменистой вершиной. Вдалеке я вижу выгоревшие кусты на берегу, а из-за кустов там и сям выглядывают разноцветные тенты палаток.

 - Ну, вот, - говорит Мишка, и бросает камешек в море, - мы и дома.

 

 

 

 Ночь. Небо пухнет от звезд, того и гляди лопнет. Грохочут цикады. На полянке среди кустов горит крошечный костерок. Мишка играет на гитаре, и мы с ним в две глотки орем народную песню Шахрина и компании «Ой-ё!». Нас с интересом слушает пара дикарей пенсионного возраста из стоящей по соседству палатки и загадочный мужичок, забредший на огонек неведомо откуда.

 Разливаю водку по кружкам. Пьем водку. Кричим под гитару «Аквалангистов» «Манго-манго».

 Разливаю водку по кружкам. Грохочут цикады.

 - Отжигаете, парни, - говорит нам мужичок и дергает себя за бороденку, и наматывает волосню на палец, - а пошли к нам в гости, на Нюшку. У нас на Нюшке весело. С интересными людьми познакомлю, поужинаем, вина выпьем, будем песни петь.

 - А пойдем, - говорит Мишка, - Шурик, возьми там, еще бутылка где-то в рюкзаке… Наташка, не спать!

 Мужичок с бороденкой легко поднимается и уходит в стрекочущую жирную ночь. Мы идем следом на мягких ногах и ведем за собой Гук. По побережью рассыпаны огоньки костров, огоньки дрожат и мигают, много огней, десяток, другой.

 - Эй, парни, вы с гитарой, идите к нам! – нас окликают незнакомые люди, – спойте что-нибудь…

 Мишка подсаживается к чужому костру. Я сажусь рядом и ставлю на землю наши кружки и бутылку водки. На меня валится сонная и мягкая, словно плюшевый медвежонок Наташа Гук. Мишка бренчит на гитаре, и мы кричим в две глотки народную песню «Ой-ё» Шахрина и компании. Нам подпевают.

 - Вот, вы где, - говорит нам мужичок с бородой, появляясь в красном мигающем круге кострового света, - а я думал, куда пропали. Пошли со мной, на Нюшку, с интересными людьми познакомлю...

 - Наташка не спать! – кричит Мишка.

 Мы бредем куда-то по берегу, там и сям горят костры, люди что-то варят в котелках, пьют из кружек дымящийся чай, море грохочет…

 - Ребята, идите к нам!

 Подсаживаемся к чужому костру. Знакомимся, пьем водку. Я уже сильно пьян, мне очень хорошо, только глаза слипаются. Я весь расплавился и растекся, по камням, словно масло… Незнакомые лица обступают меня и кружатся, словно водят хоровод, какие разные люди - бородатые, патлатые, с дредами, и какие-то девки, похожие на русалок. У всех на лицах лежит теплый подвижный отсвет костра, у всех сверкают глаза, все смеются, все добрые накуренные и пьяные.

 Мишка бренчит на гитаре, и мы орем в две глотки «Аквалангистов». Нам подпевают.

 - Вы опять отстали, - говорит нам мужичок, подсаживаясь к костру, - я вас так потеряю.

 - Мы идем, - говорит Мишка, - всё, идем уже.

 Я расталкиваю Гук, и мы бредем куда-то по берегу.

 - Ребята! Вы где? – кричит нам издалека мужик.

 - Идем, здесь мы! – кричу я в ответ.

 - Где вы, ребята, ау! – заманивает, аукает наш таинственный провожатый, его голос слабеет и пропадает вдали.

 Мишка ведет нас по каким-то незнакомым местам, справа высится холм, слева под обрывом грохочет море, а по самому краю змеится узкая тропка и как бы с нее не загреметь вниз, в пену прибоя. Костры остались у нас за спиной, впереди темень кромешная. Я сажусь на тропинке, на каком-то холмике и свешиваю ноги с обрыва. Линия горизонта пропала, небо и море сливаются. Дорожки от звездного света дрожат и качаются на волнах. А над холмом стоит небо, словно запорошенное мукой. Звезд столько, что у меня кружится голова.

 - Это край мира, - говорю я Мишке, - дальше ничего нет.

 Мишка сопит и топчется возле меня с гитарой.

 - Тогда пошли обратно, в палатку. Спать ляжем.

 - Вы идите, а я здесь спать буду, - говорю я Мишке.

 Он сперва не хочет меня оставлять одного, не понятно где.

 - Да, что со мной может случиться? - говорю я, и зеваю, и улыбаюсь во все лицо, - ночи здесь теплые, не замерзну.

 Когда Мишка и Гук уходят, я ложусь на свой холмик и сразу засыпаю. И просыпаюсь. Вокруг все та же ночь и дорожки звездного света качаются на волнах, только мне отчего-то тревожно. Сажусь, озираюсь по сторонам и вижу, что здесь с обрыва можно спуститься к морю. Спускаюсь. Меня обдает солеными брызгами, волны грохочут, в ночной мгле светится пена прибоя. Возле моря свежо, я топчусь на берегу, запахнувшись в куртку, и думаю, а не пойти ли снова лечь спать на свой холмик, как замечаю, что рядом на камне кто-то сидит. Ссутулился, в капюшоне, лица не разглядеть. Я понимаю, что это Мишка, проводил Гук и вернулся, потому что он не хочет оставлять меня одного. Я подхожу к Мишке испрашиваю,

 - Ты не помнишь, куда я водку дел?

 А Мишка мне, почему то не отвечает. Я присматриваюсь и вдруг понимаю, что это совсем не Мишка. Я даже не уверен теперь человек это или камень. Мне становится очень страшно. Я быстро иду прочь по берегу. Ночь уже не кажется мне таким дружественным местом. Я иду среди кустов, прихожу мимо палаток, но костры не горят, не слышно смеха и людских голосов, нигде не души. Лисья бухта, будто разом опустела и я здесь один. Наверное, я умер, со мной случилось что-то плохое, когда я спал на том холмике, и теперь я попал в страну мертвых, думаю я про себя. Это словно негатив, география та же, только здесь нет людей, потому что все они живые… И я все иду и иду среди кустов по тропинке и никак не могу дойти. Далеко же он нас увел, этот мужичок с бородой. И что это интересно за Нюшка такая?... Наконец, я прихожу в нашу зеленку и вижу Мишкину брезентовую палатку. Заползаю в палатку, но ни Мишки ни Наташки Гук в палатке нет. Ну, точно, попал в страну мертвых, думаю я себе и сладко засыпаю…

 

  …Наташа Гук и Мишка бредут по берегу в тусклом свете звезд. Мишка то и дело присаживается на тропинке отдохнуть. Тогда Гук его поднимает и понукает идти дальше. Она очень боится, что Мишка сейчас заснет и она останется одна одинешенька.

 - Вот наша палатка! – говорит Мишка и показывает на светлое пятно в темноте между кустов.

 - Это никакая не палатка, - говорит Наташа. – Там какой-то щит стоит.

 Но Мишка ей не верит. Он лезет в кусты, в кустах стоит проржавелый и продырявленный щит, на котором, если очень постараться можно прочесть тени слов – ЗАПОВЕДНИК и ЛИСЬЯ БУХТА. Мишка обходит вокруг щита, понимает, что это не палатка и возвращается к Наташе, и Гук ведет его дальше. Наконец, они приходят в нашу зеленку. Гук снимает кеды и забирается в палатку и тут же выскакивает обратно.

 - Мишка! – кричит она и прыгает Мишке на шею, – там кто-то есть в нашей палатке! Там дышит кто-то! Ой, мамочки, как же страшно!

 - Дышит, говоришь? – спрашивает Мишка и отстраняет Гук и лезет в рюкзак за топором.

 - Ничего, сейчас разберемся, - обещает Мишка и с топором в руке заползает в палатку.

 

 

 

  февраль 2015

 




Рассказы

      Версия для печати
      Читать/написать комментарий                    Кол-во показов страницы 58 раз(а)





Рекомендовать для прочтения


Проверить орфографию сайта.
Проверить на плагиат .
^ Наверх




Авторы Обсуждения Альбомы Ссылки О проекте
Программирование
Hosted by Хостинг-Центр