Виртуально Я. Литература для всех Стихи, проза, воспоминания, философские работы, исторические труды на "Виртуально Я"
RSS for English-speaking visitors Мобильная версия

Главная     Карта сайта     Конкурсы    Поиск     Кабинет    Выйти

Ваше имя :

Пароль :

Зарегистрироваться
Забыли данные?



(Написать письмо )

странное место

 

  Погожим июльским вечером приезжаем с Батыем на Савеловский вокзал, покупаем билеты на электричку, идем на перрон.

  - Подожди, - говорю, - я сейчас домой позвоню.

  Захожу в будку телефон автомата, кидаю в монетоприемник две копейки, набираю номер. За пыльным треснувшим стеклом я вижу стоящую возле перрона электричку, к электричке ходко идут люди, а в ее окнах горит отсвет рыжего солнца… Трубку берет мама, она уже вернулась с работы.

  - Мама, - говорю, - мы с Батыем решили сходить в поход, пешком до нашей деревни… Дня за два я думаю, дойдем. У Батыя есть палатка и туристические коврики.

  Мы с мамой живем в Люберцах, а мои бабушка с дедушкой – в деревне, под Дмитровом. И я все детство на летние каникулы ездил в эту деревню, пока мне не надоело…

  - А есть вы что будете? – спрашивает мама.

  - Я взял ветчину две банки. И еще гречку взял и макарон. С голоду не умрем. У Батыя котелок есть.

  - А если с вами что случится? - спрашивает мама, - я теперь спать не буду…

 Батый стучит мне монеткой в стекло и показывает на часы. Он немного выше меня и крупнее, с бледным плоским лицом и черными, как у индейца волосами. Батый фанат «Modern Talking» и отрастил себе волосы по плечи, чтобы быть похожим на Томаса Андерса.

  - Мамуль, ну, что с нами может случиться, - говорю, - ты спи, пожалуйста. Я побежал, у нас сейчас электричка отходит.

  Я вешаю трубку и выхожу из будки, мы с Батыем сначала идем к перрону не торопясь, потом быстрым шагом, а потом бежим. Электричка уже подняла «рога» и, кажется, вот-вот уедет. Я бегу за Батыем, рюкзак мотается за плечами, низкое вечернее солнце слепит мне левый глаз. Батый заскакивает в последний вагон и держит двери. Я заскакиваю следом и стою, согнувшись и уперев руки в колени возле стены, и перевожу дыхание. Двери с шипением закрываются. Электричка трогается.

 

 

 

 

 

  Едем до станции Луговая. Когда выходим из электрички, уже начинает темнеть. Солнце село. По небу, словно полосы дыма тянутся темно-синие, почти фиолетовые тучи, между туч светится тусклое лиловое небо. Страшновато немного. Идем по улочке мимо дачных домиков, пока не выходим в поле. Через поле тянется полоса лесопосадки. Вдалеке чернеет лес. Полчаса, наверное, ставим в темноте палатку, подсвечиваем себе фонариками, и заваливаемся спать. С утра разводим костерок, кипятим воду в котелке, напившись чая с печеньем, собираем палатку и идем через поле к лесу. Утро сегодня хмурое. Ветер гонит по небу рваные тучи, солнце то выглядывает в прорехи между туч, то пропадает.

  Когда заходим в лес, я достаю из кармашка рюкзака карту и компас. У меня очень даже приличный жидкостной компас, который остался с тех пор, как я занимался спортивным ориентированием. А вот карта - дрянь, самая обычная трёхкилометровка, без рельефа и излишних подробностей.

  - Смотри, Батый, - говорю, - нам сегодня хорошо бы дойти до Ольховки. Это где-то половина пути… А на обед можно встать на озере Голубом. Суп сварим из концентрата…

  - Угу, - говорит Батый.

 Нахожу на карте Луговую и поле, где мы ночевали, определяю направление по компасу.

 - Нам в ту сторону, - показываю я рукой.

 - Ну, пошли, - говорит Батый и зевает.

  Идем по бурелому без тропинки, лезем через какую-то балку.

  - Странно, - говорю, сверяясь с компасом, - а мне, кажется, нам направо надо забирать...

  Еще четверть часа продираемся через густой подлесок.

  - Нет, ну, ты посмотри, куда компас показывает! - жалуюсь я Батыю.

  - А что не так? – спрашивает Батый.

  - А то, - говорю, - что нам совсем в другую сторону надо идти.

  - Это с чего ты взял? - удивляется Батый.

  - Ну, это и ежу понятно, - отмахиваюсь я от приятеля.

  Поднимаемся на какой-то пригорок. Лес становится светлее.

  - А теперь, - говорю, - нам во-о-он туда. А ты на стрелку посмотри! Нет, ну, умора.

  - Значит, по-твоему, компас врет? – спрашивает меня Батый.

  - Может здесь где-то магнитная аномалия, - говорю, - вот нас и водит по кругу. Я, как мы с утра в лес вошли, сразу почувствовал, что здесь что-то не так… Ты, Батый, мне верь, я спортивным ориентированием занимался не один год. Я в лесу очень даже прилично ориентируюсь.

  - Ладно, - соглашается Батый, - если пару часов потеряем - не страшно.

  И я уверенно веду Батыя по лесу, на компас я уже не смотрю, потому что понимаю, что компас меня дурит. Мне совершенно ясно, куда идти, и незнакомый лес сам стелет нам под ноги удобные тропинки и дорожки. Вскоре впереди я вижу просвет.

  - Ну, вот, - говорю я Батыю, - видишь, как быстро вышли.

  Мы выходим из леса и останавливаемся на краю поля. Это то самое поле, где мы заночевали прошлой ночью. Вдалеке стоят дачи, и в сторону Москвы, по железной дороге бежит электричка.

  - Ну? - спрашивает меня Батый, тяжело вздохнув, - вроде знакомые места?

  - Да, странно…

  Стою и смотрю, как тени облаков бегут по полю. Хоть убейте, не понимаю, почему мы шли по кругу. Пожимаю плечами.

  - Ладно, - говорю, - бывает. Теперь пойдем по компасу.

 

 

  …мы проходим этот лесок насквозь и идем среди лугов по грунтовой дороге. Погода совсем портится. Небо темнеет, накрапывает мелкий дождик, такой, что может идти весь день напролет… Лезем по дороге на спину заросшего бурьяном холма. На холме встречаем дедка в дождевике из черной полиэтиленовой пленки и с лопатой в руках.

  - Здравствуйте, - говорю я аборигену, - вы не подскажите, Ольховка в той стороне? Мы верно идем?

  - Это какая еще Ольховка? – переспрашивает дедок.

 Он стоит, опершись о черенок, посреди раскисшей дороге, жует губами и о чем-то думает. А мы стоим рядом, мокнем под дождем и смотрим вдаль с холма. Вид перед нами открывается, стоит сказать, довольно унылый. Заросшие бурьяном всхолмья, заболоченные луга и черная полоска леса вдалеке.

  - Ладно, к лешему это Ольховку, - говорю я, потеряв уже терпение, – а до Голубого озера далеко идти?

  - А озеро-то, вот оно, - говорит дедок и оглядывается.

  И тогда я замечаю, что за спиной у аборигена, посреди лугов, лежит небольшое озерцо с тусклой серой водой, окруженное кустами и невысокими деревцами...

  Спускаемся с холма и бредем по полям к озеру. Чтобы выйти на берег нам приходится лезть в кусты.

  - Тут болото какое-то, - замечает Батый.

  - Давай обойдем.

  Идем вокруг озера. Пробуем выйти на берег в другом месте. Забираемся в высоченную крапиву. Вскоре земля под ногами начинает хлюпать и ходить ходуном.

  - Опять болото, - замечает Батый.

  - Сейчас уже на берег выйдем, - говорю.

  И мы лезем по крапиве дальше.

  - Я провалился, - жалует Батый, - и воды сапогом зачерпнул. А ну, его, это озеро, к лешему. Пошли отсюда.

  - Нам же воды надо набрать, чтобы было на чем суп сварить, - напоминаю я приятелю, - мы же пообедать собирались.

  Я не сдаюсь и иду напролом через заросли крапивы и тоже проваливаюсь в трясину и набираю в сапоги болотной жижи и выхожу, наконец, на какую-то проплешину, стою и смотрю на неприветливое и хмурое Голубое озеро.

  - Ну, что мне за тобой идти? – спрашивает меня Батый.

  - Нет, не надо, - говорю, - давай лучше выбираться отсюда…

  И мы лезем по крапиве обратно.

  - У этого озера все берега заболоченные, - рассказываю я Батыю, - там негде встать и костра не разведешь.

  - Наверное, поэтому на карте вокруг озера синяя штриховка, - замечает Батый.

  Я Батыю ничего на это не отвечаю. В конце концов, это я занимался без малого год спортивным ориентированием, и это я умею читать карты, а не Батый, который ни то, что на спортивное ориентирование, даже на легкую атлетику никогда в жизни не ходил.

 

 

  …погода к вечеру начинает налаживаться. Дождь кончился, тучи куда-то разбежались. Вечернее солнце горит на макушках деревьев, а мы с Батыем идем в тени по заросшей просеке, проламываясь сквозь густой подлесок, словно по дну ущелья. Просека, по которой мы идем, изувечена гусеницами тракторов и дождевыми промоинами, под ноги то и дело лезут колдобины да буераки.

  - Совсем какие-то глухие места, - говорит Батый, как бы, между прочим.

  - И что? – спрашиваю, – страшно?

  - Я не боюсь, я опасаюсь, - говорит Батый.

  - И чего же ты опасаешься?

  - Я опасаюсь диких животных, - объясняет Батый спокойным голосом, - не пуганных.

  - Не пуганных, значит, - киваю я Батыю.

 По правде сказать, я тоже их опасаюсь.

  - Шурик, ты сам посуди, - говорит Батый, - мы свернули с тропинки на эту просеку часа два или нет, наверное, уже три назад. По этой просеке, как я понимаю, никто кроме нас не ходит, ни следов, ни тропинок я что-то не заметил. По всему получается, что мы идем где-то в глуши. А они, лесные звери, как раз и селятся в такой вот глуши, куда никто не ходит. А никто в эту глушь не ходит, потому что там делать нечего.

  - И какие же, интересно узнать, здесь селятся дикие звери? – спрашиваю я Батыя.

  - Да, хоть кабаны, - отвечает Батый, - ты же сам мне про кабанов рассказывал. Как они у вас в деревне на свалку утром приходили. Или, когда твой отец на рыбалку на велике ехал, а к нему на дорогу кабан вышел из тумана… Я чего опасаюсь, сейчас, к примеру, выскочит навстречу такой вот кабан, а нам от него и ни убежать, ни на дерево забраться не получится, тут же кругом одни кусты.

  - Ну, и зачем ты мне всё это рассказал? – спрашиваю я Батыя, и настороженно оглядываюсь по сторонам, - Ну, объясни, пожалуйста, ведь шли же себе спокойно и шли…

  Батый тоже оглядываемся. Мы стоим на какой-то широченной, проложенной не знаю, зачем и сколько лет назад просеке, на красноватом, развороченным гусеничными тракторами, суглинке, среди молодого подлеска. Солнце садится за лесом, и его терракотовые лучи чиркают по верхушкам деревьев, а лес стоит стеной по обе стороны просеки, между стволов плывет сумрак, и в чаще все время что-то трещит и щелкает, а где-то вдалеке кукует кукушка.

 

 

  Просека приводит нас на заболоченный луг, мы пытаемся его обойти, но луг тянется, черт его знает, куда. И мы лезем напрямик, и проваливаемся в болотную жижу выше сапог… Уже в сумерках идем через тоскливый осиновый лес. Под ногами чавкает грязь. Батый так устал, что совсем со мной разговаривает. Я тоже устал, понятное дело, весь день на ногах, по бездорожью. Но я ужасно злюсь оттого, что мы никак не дойдем до Ольховки, а от злости иду только быстрее.

  - Слушай, - говорю я Батыю, подсвечивая фонариком карту и сверяя по компасу направление, - ну, должно же это болото когда-нибудь кончиться? Тут даже палатку не поставишь… А, может, на карте масштаб не тот? Я думал, еще затемно к Ольховке выйти…

  А Батый шлепает себе по грязи и молчит.

  Хорошо хоть мы по тропинки идем, говорю я себе, у меня теперь вся надежда на эту тропинку, я с нее не сверну, чтобы не случилось, зубами за нее держаться буду… И тропинка нас не подводит, долго крутит и закладывает петли по сырому тоскливому лесу и неожиданно выводит в поле, к проселочной дороге. За дорогой рядком стоят избы, в окошках горит желтенький свет и слышно, как брешут во дворах собаки. Я оглядываюсь на Батыя и понимаю, что улыбаюсь широкой и глупой улыбкой, и вся злоба, и всё отчаяние, и усталость куда-то разом пропали, словно их сдуло свежим ночным ветерком.

  - Я ведь мы пришли, - говорю я Батыю, - я думаю, это и есть Ольховка, чтобы ей пусто было.

 

 

 

  - Я не буду ужинать, - говорить Батый, - я лучше спать лягу.

  - Ладно, хочешь не ешь, - говорю я Батыю, - а я всё же суп заварю, раз мы сегодня не обедали. Там готовки-то всего три минуты…

  В ельнике сухо и чисто. Под елками ни трава не подлесок не растет, земля усыпана толстым слоем иголок. Мигающий отсвет костра ложится на бурые стволы, на стволах там и сям я вижу окаменевшую смолу и вспоминаю, как в детстве мы с мальчишками срезали ножиками эту смолу и жгли на костре… Кипячу воду в котелке, засыпаю два пакетика супа с макаронными изделиями. Переставляю котелок на край костра, чтобы суп не убежал, мешаю варево палочкой. В котелке темно, из булькающей темноты валит пар. Нахожу в рюкзаке радиоприемник в дерматиновом чехле, включаю. Но сколько не кручу ручку настройки приемник только хрипит и трещит, иногда сквозь треск слышаться обрывки музыки или голоса…

  Батый все же не уснул, и вот мы сидим возле костра и едим суп из мисок. Приятно гудят ноги и плечи. Лес кажется очень дружественным и уютным местом. Раскладываю на коленях карту.

  - Ну, считай, полпути сегодня сделали, - говорю я Батыю, - если повезет, завтра к вечеру дойдем до моей деревни. Выйдем из леса вот здесь, возле Лишенинских холмов…

  Я вижу эти Лишенинские холмы, мне даже глаза закрывать не надо. Я вижу светлый березняк и пологое зеленое поле и стоящий посреди поля наполовину высохший дуб, в который, как рассказывал мне дед, давным-давно попала молния… Когда я был маленький, и папа был еще жив, мы с ним с утра пораньше часто ходили за грибами. Мы проходили по всем грибным местам и уже за полдень выходили из леса, как раз возле Лишенинских холмов и шли вниз, под горку, по проселочной дороге, уставшие и счастливые с корзинкой полной грибов, чтобы успеть к обеду домой…

 - А меня из вечерней школы выперли, - сообщает Батый спокойно, оставляя пустую миску в сторону.

  - И как же ты теперь? А раньше, почему не рассказал? – спрашиваю я, немного опешив.

 - Да, всё как-то ни к чему было, - вздыхает Батый, – мама вот расстроилась страшно. Месяц со мной не разговаривала.

  Моя-то мама надеются, что я на следующий год поступлю в какой-нибудь московский институт с военной кафедрой, а это значит, что мне придется с осени по весну ходить к репетиторам по физике и математики. А вот у Батыя совсем другая история, после восьмого класса он из нашей школы ушел и стал работать медником на заводе. С работы его скоро выгнали за прогулы. А теперь еще из вечерней школы отчислили…

  - Ладно, черт бы с ним, - говорит Батый, – подумаешь. Осенью, пойду в техникум.

  - А отчислили почему?

  - Да я в эту вечернюю школу толком и не ходил, - рассказывает Батый, посмеиваясь, - выхожу вечером из дома, а сам в видеосалон. На три фильма подряд. И так, считай, всю зиму и весну. Я одного только «Терминатора» раз десять, наверное, видел…

  - Да, - говорю, - дела.

  Мы сидим, привалившись спинами к толстенному еловому стволу, и смотрим, как трещит и прогорает наш костер.

 

 

  …я просыпаюсь рано и не хочу больше спать.

  - Пойду в деревню, на колодец, - говорю я Батыю, который тоже проснулся и глядит на меня из спальника круглыми ошалелыми глазами. – Мы вчера последнюю воду на чай перевели.

  Выползаю из палатки. Утро серенькое и сперва мне кажется, что вот-вот примется дождик, но потом я понимаю, что еще толком не рассвело. Кидаю пустую канистру в рюкзак и выхожу из ельника, иду через поле по тропинке, на другой стороне поля чернеют избы Ольховки. Поле белесое и синеватое от утреннего тумана, все цвета словно приглушены, еловый лес за спиной стоит темный и мрачный.

 Прихожу на колодец, опускаю в сруб ведро, громыхаю цепью. Во дворе по соседству принимается лаять собака. К калитке подходит женщина в телогрейке с непроснувшимся лицом, стоит возле забора и смотрит на меня.

  - Доброе утро, - говорю я женщине вежливо.

  Достаю из сруба ведро и, отмотав цепь, отхожу на пару шагов от колодца и переливаю колодезную воду из ведра в канистру. Женщина молчит и недобро на меня смотрит. Но мне все равно, ей не перешибить моего хорошего настроения.

  Вешаю пустое ведро на колодезный крюк, закрываю сруб, сколоченный из досок дверцей, и пускаюсь в обратный путь. Прихожу в лагерь. Батый сидит у чадящего костерка и косится с тревогой по сторонам. Достаю канистру из рюкзака, наливаю воду в котелок и ставлю на угли.

  - Хорошо, что ты быстро пришел, - говорит Батый напряженный голосом, - а то мне что-то не по себе стало.

  - А что стряслось? – спрашиваю.

  - Да, вон, - жалуется Батый, - стоит кто-то в кустах и на меня смотрит.

  Не поднимаясь на ноги, я оглядываюсь. Сперва я ничего не вижу кроме еловых стволов и лап. А потом замечаю, что в орешнике неподалеку от нашего лагеря маячит какое-то смуглое лицо.

  - Наверное, грибник какой-нибудь излишне любопытный, - говорит Батый, поднимаясь на ноги, - пойдем что ли, поздороваемся.

  Он берет в руки хорошую такую дубину, которую, похоже, заранее приготовил, я тоже нахожу поблизости какую-то палку и мы идем между сосен к кусту орешника. Подходим. С каждым шагом лицо, наблюдающее за нами из-за ветвей орешника, становится все более зловещим, понемногу все человеческое исчезает с этого лица, мне уже и подходить-то ближе не хочется потому, что я понимаю, что это не человек вовсе, а какой-то мутант. Я погружаюсь в полуобморочное состояние и иду за Батыем на полусогнутых ногах. Неожиданно Батый останавливается точно, налетел на стену, бормочет что-то себе под нос и качает головой. Я еще не понимаю, в чем дело, смотрю на нашего излишне любопытного грибника и понимаю, что это вовсе и не человек стоит в кустах, а что-то совсем другое, не страшное, а напротив безобидное и нелепое…

  Батый подходит и выдергивает из орешника рыболовный сачок с бурой от грязи сеткой на длинной ручке.

  - У дяди Саши такой сачок был, - говорит Батый, усмехаясь, - это, чтобы рыбу возле берега из воды вытаскивать… Вот, черт! Слушай, Шурик, ты на колодец ушел, а я стал костер разводить, гляжу, а на меня из леса кто-то смотрит. Стоит там и стоит, и никуда не уходит…

  - Странно, - говорю, - откуда он тут взялся, этот сачок. Возле Ольховки, я что-то ни пруда, ни плотины не видел.

 

 

  …погожим июльским утром идем по ельнику с рюкзаками. Неожиданно выходим на однополосную асфальтовую дорогу. Сверяюсь с картой.

  - Батый, - говорю, - нет здесь такой дороги.

  - Опять, наверное, компас врет, - вздыхает Батый.

  - Да, причем здесь компас, - говорю, - ты на карту смотри. Здесь поблизости не то, что асфальтовой, грунтовой дороги нет нигде.

  - А это тогда что? – спрашивает меня Батый и подпрыгивает на асфальте несколько раз.

  В рюкзаке у него противно громыхают кружка с миской. Поспорить с этим доводом сложно.

  - Нам с этой дорогой по пути? – спрашивает Батый.

  - Ну… - я снова сверяюсь с картой и компасом, прикидываю направление, - пока вроде по пути…

  - Ну и пойдем тогда по дороге, - говорит Батый.

  По дороге идти и впрямь куда легче, чем без дороги, над головой плывет голубое утреннее небо, в лесу чирикают птички - не жизнь, а сказка. Где-то через полчаса догоняем женщину одетую по-городскому, то есть не в сапогах и телогрейке, а в туфлях и с сумочкой.

  - Доброе утро, - я вежливо с ней здороваюсь, - вы не подскажите, куда мы по этой дороге выйдем?

  Женщина не останавливается, цокает себе туфельками по асфальту и смотрит на нас ледяным, прямо таки нечеловеческим взглядом, словно Снежная королева.

  - Нечего вам здесь ходить, - говорит нам эта женщина, - вы и знать про эту дорогу не должны ничего.

  - Ладно, - говорю, - прогуляемся немного и сами все увидим.

  Женщина мне не отвечает, только кивает головой и недобро улыбается.

  - Подожди, - говорит Батый, - у меня шнурок развязался.

  Я останавливаюсь, стою и жду, когда Батый завяжет шнурки. Женщина между тем уходит от нас все дальше и дальше асфальтовой дороге, которая тянется сквозь еловый лес, точно стрела. Потом до меня доходит.

  - Ты на чем шнурки собрался завязывать? – спрашиваю я Батыя, - на сапогах?

  - На сапогах, - совершенно спокойно отвечает мне Батый, - знаешь, Шурик, а пойдем-ка мы дальше лесом. Надоело мне что-то это шоссе.

  Сперва я хочу с Батыем поругаться, но потом смотрю на его серьезное лицо и на эту гладкую асфальтовую дорогу без единой трещинки, которой почему то нет на моей карте, и думаю себе, что, может, прав Батый, может, нам лучше дальше по лесу пройтись…

 

 

  …это даже не поляна, а словно большая проплешина в лесу. На этой плешине растет трава по пояс, а из травы торчат какие-то высоченные дудки и жуткого вида репейник. Белый полуденный свет лупит с неба, и глянцевая жирная зелень сверкает тяжелым блеском. Над поляной плывет гул тысячи насекомых, неподвижный воздух сверкает и кажется густым, будто масло.

  Мы с Батыем выходим из леса и стоим в тени под еловыми лапами, словно под козырьком крыльца не решаясь шагнуть на эту проплешину. Потом Батый у меня за спиной начинает недовольно пыхтеть и я, поежившись, делаю шаг в высокую траву. Я иду между дудок, стараясь не влететь в паутину, где посреди сетей сидят здоровенные пауки с крестом на брюхе.

  Батый идет следом. Здесь жарко, словно в бане, под ноги то и дело лезут какие-то кочки, а когда эти кочки случайно давишь сапогом, то из-под земли сразу сыплются рыжие муравьи и длинные, словно рис белые яйца.

  Мы идем друг за дружкой, осторожно отводя в стороны палками высоченные дудки и репейник. От монотонности движения и от солнечного блеска я погружаюсь в дрему и не особенно пугаюсь, когда вижу перед собой, шагах в трех, висящий на ветке куста кокон из серой бумаги. Осиное гнездо окружено грозным гулом, кажется, воздух вокруг него дрожит и сверкает… Я быстро прохожу мимо и говорю Батыю,

  - Осторожно, там осиное гнездо!

  - Какое гнездо? – переспрашивает меня Батый.

  На краю проплешины березки стоят рядком, словно выстроились вдоль невидимой черты, и лес там такой симпатичный, светлый и под деревьями лежит прозрачная тень. Я делаю шаг и еще шаг, и тут у меня за спиной Батый коротко вскрикивает и принимается ругаться нехорошими словами, я слышу, как он ломится по кустам, не разбирая дороги. Батый меня обгоняет, и я бегу следом, мы несемся по лесу, задыхаясь и гремя рюкзаками, пока не выбиваемся из сил.

  - Осы ужалили? – спрашиваю я Батыя.

  - Больно-то как, - говорит Батый, охает и осторожно трогает шею, - вот, сволочи…

  Он недобро смеется, утирает ладонью лицо.

  - А я иду за тобой, через эту проплешину, смотрю, на кусте груша какая-то висит. Ну, я остановился, интересно же. Думаю, дай посмотрю, что за штука такая, - рассказывает Батый, оглядываясь назад, где вдалеке между березок поблескивает лесная поляна, – только руку протянул, а они на меня как набросились…

  - Подожди-подожди, - говорю, и сам даже пугаюсь немного, - ты, что никогда раньше осиного гнезда не видел?

  - Эта та груша на ветке? А где я, по-твоему, мог его видеть, это осиное… Ай!

  Он принимается прыгать на одной ноге, лупить себя рукой по голенищу сапога и ругаться нехорошими словами.

  - Эти все твои чертовый осы! – кричит Батый, - Шурик, они от меня не отстают! Бежим отсюда!

  Мне и самому уже мерещится, что между берез вьются и гудят разъяренные осы. И мы срываемся с места и ломимся через лес без оглядки…

 

 

  - Больно на ногу наступать, - жалуется Батый, - ты посмотри, как распухла!

  Он сидит на обочине грунтовой дороги, бегущей через лес неведомо откуда и куда. Разувшись на одну ногу, с сапогом в руке. Выше щиколотки нога у Батыя сильно распухла и покраснела. Я топчусь рядом и не знаю, что делать.

  - Я, когда шагаю, мне сапог упирается прямо в укушенное место, - рассказывает Батый, - боль страшенная.

  - Придется, наверное, сворачивать наш поход, - говорю я неуверенно, все еще надеясь, что сейчас Батый скажет, что-то вроде, да ерунда все это, я как-нибудь допрыгаю, давай мне какой-нибудь костыль сварганим, и станет меня отговаривать.

  Но Батый смотрит на меня без улыбки и говорит,

  - Да, похоже, придется.

  А я еще не могу поверить, что наше приключение так неожиданно и неинтересно закончилось.

  - Мы уже почти пришли, - говорю, - может, разобьем здесь лагерь, отдохнем, перекусим? У тебя до завтра нога заживет. А утром пойдем дальше. И выйдем к моей деревне только не к обеду, а ближе к вечеру. Ну, Батый, что скажешь?

  - Я еду домой, - говорит Батый нарочито спокойным голосом, и я понимаю, что он начинает злиться, – Меня покусали пчелы, тьфу, то есть осы. Помоги мне добраться до какой-нибудь станции и сесть на электричку.

  Батый обувается и идет дальше по дороге, хромая и опираясь на палку. Я иду следом и смотрю карту. Дорога бежит через красивый березняк, вечереет, где-то кукует кукушка, и золотые лучи горят на стволах деревьев.

  - От железки мы далеко, выйдем в какую-нибудь деревню, найдем автобус, который ходит до станции… Ты чего? – спрашиваю я Батыя, потому, что он, обернувшись, смотрит мимо меня на лесную дорогу. У него растерянное и какое-то детское выражение лица. Я такого Батыя, можно сказать, раньше и не видел.

  - Мне кажется, за нами кто-то идет, - говорит Батый.

  - Кто идет? – спрашиваю я и тоже оглядываюсь.

  Вдоль дороги стоят березы, поблескивает подсохшая лужа, на сухой дубовой ветке горит паутина, в косом луче кружатся мушки. До того мирная получается картинка, что мне становится не по себе.

  - Вроде нет никого, - говорю я Батыю.

  - Вижу, - говорит Батый и, опираясь о палку, хромает дальше.

  А я иду следом и мне отчего-то очень неприятно идти по этой лесной дороге тихим солнечным вечером, мне словно сквозняк задувает в спину. Меня так и дергает оглянуться, и я не выдерживаю и снова оглядываюсь и вижу поворот дороги и горящую в косых солнечных лучах паутинку на ветке дуба и подсохшую после вчерашнего дождя лужу и стоящие по обочине березки.

  Батый тоже останавливается. Мы стоим и смотрим, не выйдет ли кто из-за поворота. И еще замечаю, что в березняке стало очень тихо, и мне хочется со всех ног бежать из этого леса, но я заставляю себя стоять на месте, и мне даже дурно становится от этого усилия.

 - Я же тебе говорил, за нами кто-то идет, - шепчет Батый, - только он хитрый, и все время прячется...

 - Батый, пошли отсюда быстрее, - хочу сказать я Батыю, но меня отвлекает движение в лесу, в вечернем сумраке, среди заляпанных солнечным светом березовых стволов, словно с места на место очень быстро передвинулась большая тень, потом я слышу треск веток где-то совсем рядом, ветки ломаются оглушающе громко, слово ружейный выстрел. Краем глаза я вижу, как у Батыя за спиной кто-то стоит. И я не успеваю обернуться…

 

 

 

  - А Батыя покусали осы, - рассказываю я маме, - нога у него распухла, и идти он дальше не смог, только хромал с палочкой. Словом, до деревни мы так и не дошли.

  Я сижу за столом возле окна и ем яичницу с карасями. За окном темнеют в сумерках кусты смородины, за кустами стоит покосившейся забор из горбылей, за забором – соседский огород и изба, свет в окнах не горит и дым не идет из трубы…

  - Мама, - говорю я, - а почему ты свет не зажигаешь? Стемнело уже.

  - В деревне электричества нет, - говорит мама, - авария. Я сейчас лампу принесу.

  Мама отдергивает занавеску и снимает с полки керосиновую лампу, которой мы пользуемся, когда на подстанции в поселке случается авария или сильный ветер обрывает провода. Мама чиркает спичками, зажигает фитилек и ставит лампу на стол… Я вижу, как за пыльным стеклом колбы ровно горит язычок желтого пламени, но не замечаю, что в избе стало светлей. Я ем холодную яичницу и вытаскиваю раздвоенные кости из карасей. Странное дело, но я совсем не чувствую вкуса. Наверное, отец с утра натаскал карасей на плотине, думаю я и только потом вспоминаю, что отец умер уже много лет назад. И не могу понять, как же я позабыл об этом? И что-то еще меня смущает, не дает мне покоя, словно заноза… какая-то неправильность… словно прямо передо мной чернеет глубокая яма а я ее не вижу… Отодвигаю от себя сковородку и сижу уставившись на пламя керосиновой лампы… Я не могу вспомнить, как мы с Батыем вышли из леса… И что это был за поселок, где я посадил Батыя на автобус до станции? И как я сам добрался до нашей деревни? Я тоже сел на автобус или шел пешком? Я никак не могу вспомнить… И откуда эти караси? Может, это наш сосед Толик с утра наловил рыбу, а нас по доброте душевной угостил?

  - Мама, - спрашиваю я, - откуда эта рыба? Наверное, Толик наловил на плотине?

  И только теперь я замечаю, что мамы нет в избе, наверное, я так задумался, что не заметил, как она вышла во двор. Меня неприятно беспокоит, то обстоятельство, что она оставила меня одного, знакомый с детства дом вдруг кажется мне необжитым и жутким местом. Я поднимаюсь из-за стола и беру в руку лампу. Я обхожу русскую печь, стоящую посреди избы, и заглядываю в горницу. В горнице стоит такая темнота, что за порог шагнуть страшно. Из трех окон, задернутых тюлевыми занавесками, едва-едва сочится свет поздних сумерек. Там сыро и зябко, будто в погребе и мне не хочется переступать порог. Наверное, изба еще с зимы не прогрелась, думаю я и пытаюсь осветить своей негодной лампой, стоящие подле стены старый диван и кровать с панцирной сеткой и с блестящими стальными шариками на спинке. Но керосиновая лампа вместо того, чтобы рассеивать тьму, словно делает ее плотнее, и я никак не могу понять, спят ли в горнице мои бабушка и дед… Устав таращить в темноту глаза, я выхожу из избы во двор.

  - Мама! – кричу я, - ты где?

  Но мне никто не отвечает, тогда я поднимаю лампу повыше и хожу по двору туда-сюда и заглядываю во все углы. Я натыкаюсь на ведра и корзины и шкаф с инструментом, я вижу стоящие у стены велосипеды - мой и отца, и кладу руку на руль, но тут же отдергиваю, таким холодным кажется мне металл… Я толкаю воротину и выхожу со двора, и иду по огороду с лампой в руке. Над избой висит тусклое темное небо, на огороде стоят яблони с поникшей черной листвой… Я подхожу к покосившейся ограде, но, сколько не всматриваюсь в густой сумрак, я не вижу за оградой ни колхозного поля, ни тропинки бегущей через это поле к лесу, ни самого леса. Мне мерещится, что за оградой навалена комками какая-то серая муть, она бугрится, словно слипшаяся манная каша и тянется вдаль, насколько хватает глаз.

 - Интересно тут у них все устроено, - говорю я вслух

 У меня глухой и осипший голос и еще я замечаю, что звук, как будто не разносится далеко в здешнем тусклом воздухе.

 Мне страшно, поэтому я смеюсь и качаю головой, и всем своим видом показываю, что видели мы уже такое, и сейчас будем разбираться, что тут к чему. Потом я подворачиваю фитилек в лампе, чтобы светила ярче, пускай и знаю, что толку от этого никакого, и иду по огороду вокруг дома осматривать это странное место.

 

 

  март 2015

 

 

 

 

 




мистика

      Версия для печати
      Читать/написать комментарий                    Кол-во показов страницы 61 раз(а)





Рекомендовать для прочтения


Проверить орфографию сайта.
Проверить на плагиат .
^ Наверх




Авторы Обсуждения Альбомы Ссылки О проекте
Программирование
Hosted by Хостинг-Центр