Виртуально Я. Литература для всех Стихи, проза, воспоминания, философские работы, исторические труды на "Виртуально Я"
RSS for English-speaking visitors Мобильная версия

Главная     Карта сайта     Конкурсы    Поиск     Кабинет    Выйти

Ваше имя :

Пароль :

Зарегистрироваться
Забыли данные?



(Написать письмо )

P.S. (2012)

 

 …нужно позвонить Грише, и сказать, когда мы уходим из Канаки. Мы собирались заночевать на Веселовском пляже, а на другой день пройти пешком по туристической тропе через заказник, добраться на автобусе до Судака, купить на рынке продукты и алкоголь и встать с палатками на Меганоме. Если все получится, и мы найдем, где приткнуться на Меганоме, я поеду встречать Гришу с Томой в Судак… Нужно связаться с Гришей, но с телефоном у нас беда. У меня телефона попросту нет, я всех предупредил, что телефон с собой брать не буду… Мы купили украинскую симку в Симферополе, как только сошли с поезда. Потом сели в «Макдональдсе» под зонтиком и выпили бутылку конька с колой. Гриша с Томой сразу уехали на автобусе в Бахчисарай лазать по пещерам и осматривать достопримечательности. А мы взяли еще по пиву, поймали «тачку» и поехали в Канаку. Когда мы сидели в «Макдаке», Олежка толстыми, плохо гнущимися пальцами отвинтил мелкой монеткой четыре болтика и снял герметичную прорезиненную крышку со своей мобилы, вставил украинскую симку, крышку поставил на место, а четыре болтика крепко-накрепко затянул. Для нашей поездки в Крым Олег специально купил пылевлагозащитный телефон в каучуковом чехле с бронированным стеклом и мощным аккумулятором. Без комментариев… И, вот, просыпаемся мы однажды утром в Канаке и я говорю, а пора бы позвонить Грише с Томой. Хорошо, давай позвоним, соглашается Олег и лезет в палатку за телефоном. Мы с Андреем Почти выпиваем по капле коньяка, чтобы не терять время даром. Олежка вылезает из палатки и садится за каменный стол под раскидистыми ветвями какого-то искривленного крымского деревца, смотрит на свой антивандальный телефон размером с бабушкин очечник и говорит,

 - Хм.

 Я наливаю всем капельку коньяку. Жаркое солнце стоит над морем, светит из-за можжевеловых кустов, колет белыми лучиками глаза.

 - Хм, - говорит Олежка и ставит кружку на камень.

 У Олежки округлое, поросшее щетиной и лоснящееся потом, румяное от алкоголя и загара лицо. Мы с Андреем Почти отражаемся в стеклах его дорогих очков, сидящих немного криво на облупившемся Олежкином носу. Кроме нас в стеклах этих очков отражаются полянка в заповедной можжевеловой роще, наша палатка, сложенный из камней стол и натянутый над столом тент, а так же кошмарный бардак в лагере – все эти бесконечные бутылки, миски, кружки, пакеты с персиками и забродившим виноградом, полные осиного гула, недоеденные арбузы и дыни, и выпотрошенные банки из-под белорусской тушенки.

 - Телефон совсем разрядился, - сообщает нам Олежка, беззаботно улыбаясь, - не подает признаков жизни.

 - Сейчас позавтракаем, - говорит Андрей Почти, - потом продрыхнем немного и сходим в поселок, зарядим.

 - А я зарядку дома забыл, - отвечает Олежка, продолжая лучезарно улыбаться.

 - Ёхарный бабай, - ругается беззлобно Андрей почти, - точно забыл?

 - Ага, - кивает Олежка, - я помню, когда уходил, зарядка дома на столе лежала. В рюкзаке я тоже на всякий случай посмотрел. Не пойму только, почему он разрядился. Это же специальный телефон для походов, у него аккумулятор должен месяц держать, ну, или около того.

 - А я тебе скажу почему, - ехидно ухмыляется Андрей Почти, - мы когда в поезде ехали, я встал под утро, покурить. Смотрю, что-то светится под столом, да так ярко! Ну, я полез под столик, а там твой телефон на полу лежит с включенным фонариком. Он всю ночь там провалялся. Горячий, как утюг, хорошо еще не расплавился…

 - А я, признаться, как мы ехали в поезде, совсем не помню, - говорит Олежка и закуривает сигаретку…

 

 

 …рано утром садимся в поезд «Москва-Симферополь» и принимаемся мешать водку с пивом и коньяком. Еще из Москвы не успели выехать, как прибегает взволнованный проводник.

 - Ребята, прячьте водку, менты идут, - предупреждает нас этот чуткий, заботливый человек.

 Мы ныкаем на полках спиртное и вовремя, по вагону проходят сотрудники правоохранительных органов, тщательно сканируя взглядами столики. Когда они уходят, пьем за отъезд, потом за погоду, потом за то, как хорошо, что все мы здесь сегодня собрались. И тут опять прибегает проводник.

 - Ребята, прячьте бухло, менты идут.

 Мы снова прячем бутылки. По вагону проходят сотрудники правоохранительных органов, тщательно сканируя столики. Наших соседей накрыли с баллоном пива и теперь разводят на деньги.

 - Да, раньше такого не было, - замечает отяжелевший от выпитого Олежка.

 Я заглядываю в лицо своего приятеля и вижу, как за стеклами его очков плещется круто замешанный «ёрш» с коньяком. У Олежки жутковатый отрешенный взгляд.

 Полицаи, наконец, уходят, и мы разливаем еще по кругу. Андрей давится водкой и отчаянно кашляет, лицо у него становится цветом, как свекла. Олежка расползается по столику, словно медуза под солнцем. Против Олежки сидит широкоплечий и патлатый Гриша в гавайской рубашке и прижимает к себе, маленькую рыженькую Тому, похожую на агента Скалли.

 - Гриша, мне страшно, - шепчет Тома, - когда они здесь все заблюют, я за ними убирать не буду!

 - Ну, что ты, мой ангел, - говорит Гриша и целует Тому в висок, - во-первых, никто ничего не заблюет. У этих мальчиков желудки луженые, все пьют уже лет по двадцать. А во-вторых, даже если и заблюют, это точно не твоя проблема…

 Под стук колес мешаем водку с пивом и коньяком. По вагону, наверное, еще раз пять проходят сотрудники правоохранительных органов и все время с разными рожами. Я лезу на верхнюю полку отдохнуть. Гриша с Томой тоже ложатся поспать после обеда. Олежка застрял где-то между миром живых и мертвых. Он сидит на нижней полке, как зомби, с остекленевшим взглядом, кажется, тронь Олежку, и он рассыплется в прах. А вот Андрею Почти хочется поговорить за жизнь, и то, что собеседников у него не осталось (Олежка не в счет), Андрея не смущает.

 - Ну, вот, сели мы в поезд и едем, - говорит Андрей Почти, притулившись за столиком, возле окна. - Это хорошо, что едем. В Крым, значит, едем. А в Крыму хорошо. В Крыму, знаешь ли, море… Да-да-да… Давненько я в Крыму не бывал… Хорошо так ехать в Крым, и под стук колес культурно выпивать. Вот, и я сейчас коньячка выпью. Уф, выпил. Хорошо… Едем, значит… А что же, все спят? Шурик?! И ты спишь?... Спит, сволочь. Ну, и ладно, пускай спят, мне больше достанется… Ну, вот, сели мы, значит, в поезд…

 - Помилосердствуйте, - просит Андрея Почти спустя минут двадцать какой-то мужичок, сидящий на боковом месте неподалеку от нашей компании. - Ну, что вы все бубните и бубните таким зычным голосом? На весь вагон слышно. Дайте же людям отдохнуть немного!

 - А это я медитирую, - отвечает Андрей Почти, опрокидывая стопку коньяку.

 - Да какая же это медитация! - возмущается сосед, - медитируют молча, в тишине.

 - А у меня такая медитация, - говорит Андрей Почти, глумливо ухмыляясь и играя бровями.

 - А вы не могли бы про себя медитировать, - просит его сосед, - а то я скоро с ума сойду. Или мне пойти проводнику на вас пожаловаться?

 - Ну, иди, жалуйся, - ласково советует ему Андрей, - а я тебе потом трусы на голову натяну.

 В плацкартном вагоне становится очень тихо. Слышно, как жужжит и бьется в окно осенняя муха.

 - Ой! – говорит шепотом Тома и делает круглые глаза, - что сейчас будет!

 - Не бойся, - отвечает ей Гриша и смеется, - ничего не будет.

 И Гриша прав, сосед пугается, что Андрей Почти натянет ему трусы на голову и не жалуется проводнику, а Андрей Почти перестает, наконец, бубнить и идет перекурить в тамбур.

 …к вечеру мы допили все, что взяли в дорогу. Олежка по-прежнему повадками и обликом сильно похож на мертвеца, и перед таможней Гриша предлагает надеть на Олежку для маскировки бейсболку.

 - Ты сам ничего не говори, - советует ему Гриша, - когда к тебе подойдет дядьке в форме, молча протяни ему паспорт и вот эту бумажку… Тома, ты уже заполнила?

 - Да, Гришенька, заполнила.

 - Подпиши, - говорит Гриша и заботливо вкладывает шариковую ручку Олегу в руку.

 Олег мягкими пальцами берет ручку. За стеклами его очков плещется «ерш» вперемешку с коньяком.

 - А я бы на твоем месте не стал это подписывать, - говорит ему с коварной улыбкой Андрей Почти. – Я бы сперва всё внимательно прочитал…

 И вот, Олежка сидит за столиком и смотрит в миграционную карту бессмысленными глазами зомби, а таможенники уже рядом, я слышу, как они зашли в соседнее купе. Слышит это и Гриша.

 - Ах, ты, скотина, - шипит он на Андрея, - погубить нас хочешь! Олежка, а ну, подписывай живо!

 Олежка пытается накарябать свою подпись в миграционной карте. Ручка вывертывается из его толстых и вялых пальцев... К нам заглядывают украинские таможенники, мы улыбаемся и передаем им паспорта, как дисциплинированные дети. Таможенники стоят над нами, дышат и шуршат страничками паспортов. За мутным и пыльным окном на привокзальной Харьковской площади горят мертвенным светом фонари… Наконец, таможенники уходят. Вскоре поезд снова трогается, и мы расползаются по полкам. Полежав немного без сна, я иду к проводнику и покупаю три бутылки пива. Я весь день, как мог, отодвигал похмелье, а теперь мне худо, меня трясет мелкой противной дрожью, кружится голова, в глазах темнеет, и сердце нехорошо ворочается в груди. Сажусь на свою нижнюю полку в полутемном плацкартном вагоне и собираюсь уже открыть первую бутылку пива, как тут прибегает наш проводник с выпученными глазами,

 - Спрячь, пиво, спрячь, - умоляет меня проводник, - менты идут!

 Я прячу пиво под матрац, сижу в темноте и жду, когда по вагону пройдут сотрудники правоохранительных органов…

 

 

 - Тогда, вот как мы сделаем, - говорю я Олегу, - мы сейчас эту симку из твоего супертелефона переставим к Андрюхе в мобилу.

 - Да, можно - соглашается Олег и ищет по карманам мелкую монетку, чтобы снять с телефона водонепроницаемую, прорезиненную крышку.

 У Олежки вялые толстые пальцы, и монетка то и дело вываливает у него из рук, но он все же справляется с тремя винтиками. Потом у него от усталости начинает дрожать челюсть. Олежка снимает очки и вытирает пот со лба,

 - Уф, - говорит Олежка.

 Я наливаю всем капельку коньяка.

 - Проворачивается, - жалуется Олежка.

 - А ну, дай сюда, - говорит недоверчиво Андрей Почти.

 Он берет у Олежки его защищенный походный телефон и пытается отвернуть последний винтик.

 - Черт. Прокручивается, - говорит Андрей Почти, - взял какое-то говно. Надо отвертку купить, без отвертки мы теперь симку не достанем…

 

 

 Я ясно помню тот день, когда мы приехали в Канаку. Мы попали под ливень, пока шли с рюкзаками по пляжу в сторону можжевеловой рощи. По раскисшей тропинке, то и дело оскальзываясь, мы забрались на маленькое плато и нашли там сложенный из камней стол под ветвями старого баобаба. Натянули тент и поставили палатки. Когда ливень понемногу стих, мы спустились к морю, на дикий пляж. Море было грязное от селевых потоков, изрядно штормило, но мы все равно полезли купаться, а потом валялись на гальке под хмурым, летящим в сторону Алушты небом и тянули коньяк, перебивая утреннее похмелье, и Андрей Почти снова завел старую песню, про то, как он давно не был на море… Проснулись уже под вечер, когда стало смеркаться. Андрея бросили в лагере и пошли с Олежкой в Канаку. Перекусили в кабаке и выпили коньяка, чтобы снять вечернее похмелье, купили в ночном магазине того же коньяка, пива, хлеба и винограда и пошли восвояси. Накрапывал мелкий дождь. Безлюдная набережная глянцево поблескивала. Над морем клубилась жирная крымская тьма, и в этой тьме жутковато светились белесые шары фонарей… Это я помню ясно, а потом дни путаются и словно слипаются друг с дружкой. Нам, конечно, не стоило каждый раз завтракать коньяком… Я помню, как плетусь по поселку под белым, немилосердно палящим солнцем, мимо лотков с фруктами, пирожками, ластами и солнцезащитными очками и спрашиваю у всех подряд, где мне купить крестовую отвертку? К моему удивлению, какой-то пыльный и очень худой мужчина с усиками снимает для меня с пыльной и выгоревшей витрины набор маленьких отверток в пластмассовом пенале с прозрачной крышкой. Я думаю, это единственные отвертки, которые можно было купить в Канаке… Помню, как Олежка, выкатив пузо, сидит на облезлом стуле возле беленой стены чебуречной. На стену ложатся коричневатые тени голых искривленных ветвей. Олежка дымится, сочится потом и ухает, словно в парной. Специально для него открыли чебуречную, уже закрытую до следующего сезона, замесили тесто и растопили печь. Хозяин поставил для Олежки облезлый стул на улице, и вот, мой приятель сидит возле сверкающей белёной стены, курит и ждет самых лучших на побережье чебуреков… Я помню, как проснулся в неурочное время на нашей полянке в можжевеловой роще. Смеркалось, на горизонте громоздились тучи, мне было одиноко и тоскливо. Олежка и Андрей Почти спали беспробудным пьяным сном, и добудиться приятелей не было никакой возможности. Я долго слонялся по сумрачным окрестностям, и эти окрестности - искривленные деревья на обрыве, темная полоска каменистого пляжа, хмурое небо и неспокойное море с барашками светящейся пены - казались мне похожими на декорации посмертного существования, на лимб - мрачное место для раздумий о прожитой скоротечной жизни. Я долго маялся и пугался шороха в кустах, присаживался к столу и то и дело проваливался в забытье, я видел, как тусклый болезненный свет непонятной природы ходит над морем. Потом мои друзья все же проснулись. Олежка зажег фонарик под тентом, и мы сели пить коньяк среди ночи… Помню еще картинку - в белый пылающий полдень я плетусь по дикому пляжу, у меня в руке пластиковая сумка, в сумке – коньяк, пиво и виноград. У меня не осталось никаких сил, чтобы идти дальше, я не могу заставить себя заползти в тень, подняться по тропинке в нашу можжевеловую рощицу и валюсь на гальку возле моря. Я лежу на горячих камешках, как грешник в аду на раскаленной сковородке. Я обливаюсь потом, нестерпимый зной накрывает меня, как огненное покрывало, жжет мне ноги, спину и шею, и я ползу ближе к прибою и проваливаюсь в забытье. Когда я прихожу в себя, мне кажется, будто я весь обуглился и дымлюсь. У меня с похмелья адски болит голова. Неподалеку, возле сверкающей полосы прибоя сидят на ковриках Олежка и Андрей Почти. Они оба голые и толстые, их смуглые потные телеса, будто бы плавятся в сухом белом мареве и дрожат, точно миражи в пустыне. Они хлещут коньяк, который я принес из Канаки и пытаются снять с Олежкиной неубиваемой мобилы прорезиненную герметичную крышку.

 - Винт прокручивается, - злится Андрей Почти, - Ебанный телефон! Наверное, резьбу сорвало. Его же теперь никак не вывернуть!

 Олежка отбирает у Андрея телефон и отвертку.

 - Кажется, пошел, - пыхтит Олежку, наваливаясь на отвертку всем телом. – Сука! Нет, опять сорвалось…

 …как-то раз мы бросаем лагерь, бросаем палатку, рюкзаки, горелку и шмотки и втроем уходим в Канаку. Сидим в кабаке, жрём мясо в горшочках с овощами и пьем ледяную водку. Злобное расплавленное солнце висит над морем и хлещет по побережью жаркими, дымящимися лучами, пробивает насквозь, оплетенную чахлой зеленью, беседку. Андрей Почти просит принести книгу «Жалоб и предложений» и пишет благодарность нашей официантке. Он словно последний оставшийся в живых на подводной лодке. Лодка лежит на дне и уже не всплывет, кислорода все меньше, дыхание затруднено, и Андрей Почти пишет в судовом журнале из последних сил, буквы расплываются у него перед глазами, становятся все крупнее и круглее, Андрей пыхтит, высунув от напряжения язык, строчка загибается вниз и последнее слово расползается на полстраницы:

 Танечка, ты хорошая девочка, так замечательно нас всех обслужила… Мы обязательно вернемся в ваше кафе… и так далее…

 …помню, сидим в лиловых и синих вечерних сумерках на полянке возле сложенного из камней стола и по очереди мучаем отверткой Олежкин телефон. Последний болтик в герметичной прорезиненной крышке прокручивается и не поддается.

 - Шурик, а дай-ка сюда свой ножик, - просит меня Олежка, стиснув зубы.

 - Там резьба сорвалась, - говорит Андрей Почти, хотя все и так уже это поняли, - винтик просто по кругу вертится.

 - Ножик дай, - напоминает мне Олежка напряженным, не терпящим возражений голосом.

 Я передаю Олежке ножик, которым давеча открывал банку с тушенкой, и разливаю всем коньяк по кружкам.

 Олежка берет у меня ножик, небрежно вытирает жир с лезвия о свои камуфляжной расцветки штаны, потом, сделав зверское лицо, просовывает лезвие ножа в щель между крышкой и корпусом телефона, кряхтит и, кажется, будто наваливается на всем телом на нож, и вырывает из корпуса мобилы с «мясом» последний винт. Погнутая крышка отлетает в кусты.

 - Олежка, ты - мужик! – говорю я, Олегу, опешив и не зная, чтобы еще сказать, и проливаю коньяк себе на шорты.

 - Сволочь, - говорит Олежка телефону, он тяжело дышит, и его доброе круглое лицо сочится потом, - реально заебал, ненавижу!

 Потом он осторожно, двумя пальцами вынимает из своего пылевлагонепроницаемого противоударного походного телефона украинскую симку…

 

 

 Солнечное ветреное утро. Мы сняли тент, сложили палатки и собрали рюкзаки. Я сижу возле стола и, зажав между ног бутылку белого сухого вина, вкручиваю штопор в пробку. Никто из нас не помнит, как и зачем мы это вино купили. Обычно мы вино не пьем. Олежка ставит симку украинского оператора связи в телефон Андрея Почти. Набирает номер Гриши. Олежка стоит на краю обрыва в панамке и шортах, широко расставив ноги. Он похож на медведя - высоченный такой мужик с большим пузом и круглой башкой на короткой шее. Поблескивает под солнцем море, легкий бриз качает ветки можжевеловых кустов. Пробка очень звучно выходит из бутылочного горла. Разливаю вино по кружкам.

 - Гришка! – кричит зачем-то Олег в мобилу, - да… Не могли позвонить. В Канаке связь плохая… Да, сегодня уходим… У нас тут был трехдневный алкогольный трип. Переночуем в Веселовской бухте, а потом я позвоню с Меганома…

 Олег садится к столу и возвращает телефон Андрею Почти.

 - Гришка всем привет передает.

 - И ему тем же самым по тому же месту, - откликается Андрей.

 Мы чокаемся кружками с вином.

 - Ну, прощай, Канака, - говорит Олежка.

 Он прижимает указательным пальцем очки к переносице и, запрокинув голову, переливает в себя вино из кружки.

 

 

 

 Вечером того же дня валяемся на Веселовском пляже и ждем, когда начнет темнеть, чтобы поставить палатку. Я бы эту палатку вовсе не ставил, это все Олежка отказывается спать в спальнике на свежем воздухе.

 - Мы с Хомой стояли здесь пару лет назад, - рассказываю я Андрею Почти, - шли из Нового Света в Канаку. Помню, дождик весь день моросил. А мы сидели на пустом пляже и варили борщ в котелке…

 - Я с Хомой виделся этим летом, - вспоминает Олежка, - Сказал, что мы всей компанией едем в Крым. А Хома говорит, ребята, как же я вам завидую! Ничего, я только с делами разберусь, и на следующий год мы обязательно выберемся в Лиську.

 - Куда он теперь поедет, - говорю, - ему Машка второго родила. Всё, пропал человек.

 - Пропал, – соглашается Андрей Почти.

 Мы пьем пиво из пластиковых баклажек и смотрим на море и скалы ботанического заказника. Пляж понемногу пустеет. Солнце садится в тучи. Неподалеку от нас возле склона холма стоит маленькая палатка. В тамбуре палатки сидит нестарый еще дядька в плавках и кепке, он курит сигареты одну за другой и пристально смотрит в сторону Веселовских кабаков. Я оборачиваюсь и вижу, как по пляжу идет женщина в чем-то очень похожем на костюм официантки. Идет босиком и несет туфельки в руке. Женщина подходит ближе, и я ее узнаю, это она обслуживала наш столик, когда мы зашли в кабак возле пляжа, чтобы немного похмелиться и зарядить телефон Андрея Почти. Официантка идет прямиком к маленькой палатке, стоящей под холмом из серой глины. Мужик в кепке тушит сигарету, целует нашу официантку и заползает в палатку. Женщина раздевается в тамбуре, за москитной сеткой. Я слышу, как они о чем-то говорят вполголоса и смеются. Я отворачиваюсь, смотрю на море и дую пиво.

 

 

 Небо пылает, по небу плывет какая-то вата, душно, будто перед дождем, за плечами болтается тяжеленный рюкзак, кружится голова, мутит и хочется пить, но пиво, всё, что сберегли на утро, мы уже выпили, и воды осталось мало, а нам еще тащиться мимо всяческих красот через заказник по туристической тропе. Море тускло сверкает и выгибается, будто линза, на горизонте в мутном мареве лежит Меганом, из-за покатого, выгоревшего на летнем зное склона поблескивают домики Нового Света, и мыс Капчик маячит перед глазами, словно навязчивая галлюцинация. Садимся с Андреем Почти на обломок скалы и ждем Олежку. Олежка все время отстает, он еле тащится и дышит, как кашалот. Не нравится мне цвет Олежкиного лица, как бы мальчик коня не двинул на этой живописной дорожке. Спускаюсь с обрыва, хватаясь руками за гладкие, словно покрытые лаком, корни. Прижавшись к скале, пропускаю компанию жизнерадостных и легких, как бабочки, старух. Я стою в подвижной крапчатой тени сосен, тяжело дышу и обливаюсь потом, я весь пропах алкоголем, он сочится у меня из-под кожи, я слышу, как вчерашний перегар смешивается с кислым запахом выпитого утром пива.

 

 Перехожу узкое место, поднимаюсь по тропинке на площадку, снимаю рюкзак и сажусь на поросший мхом камень. Андрей Почти тоже снимает рюкзак и садится рядом. Он утирает рукою пот со лба и достает из пачки сигаретку, но не закуривает, ждет, пока восстановится дыхание.

 - Да, загоняли старика, - смеется Андрей Почти.

 Я сижу на камешке в теньке и думаю, а не выпить ли мне воды, потом решаю не пить, потому что толку все равно никакого. А вот холодного пива пару кружек я бы сейчас выпил. Может быть, голова перестала кружиться, и сердце забилось бы ровнее… Андрей дымит сигареткой. Мимо нас то и дело шастают отдыхающие с маленькими легкими сумочками, щебечут и смеются. Однако, где же Олежка?

 - Однако, где же Олежка? – спрашиваю я Андрея.

 Андрей только пожимает плечами. Встаю, отряхиваю налипший на шорты мох и выхожу на тропинку.

 - Третьего ищете? – окликает меня паренек, сидящий неподалеку в развилке сосны.

 Возле сосны стоит штатив, на штативе – зеркальная фотокамера с «телевиком». Сам паренек тощий и бородатый, в джинсовых шортах до такой степени рваных, что видны его гениталии.

 - В смысле? – переспрашиваю я, не вполне уверенный, правильно ли я его понял.

 - Тоже, как и вы, с рюкзаком. Толстый, в очках, – уточняет паренек.

 Он заглядывает в глазок фотоаппарата и крутит на объективе кольцо. Я подхожу к сосне.

 - Можно посмотреть?

  Паренек в драных шортах не возражает. Я склоняюсь над штативом. В глазок фотоаппарата я вижу размытые, вне фокуса качающиеся ветки и туристическую тропу. На повороте тропе лежит, привалившись к рюкзаку, Олежка и не торопясь курит сигаретку. У Олежки спокойное, умиротворенное лицо.

  - Отдыхает, - комментирует паренек, - вот, сейчас старушки пройдут, тропа освободится и ваш приятель спустится.

 В объектив я вижу, как мимо Олега проходят бойкие старушенции. Олежка вежливо улыбается и кивает дамам, а потом закуривает новую сигаретку.

 - Ну, как, спускается? – спрашивает меня фотограф.

 - Нет, - говорю, - но, всё равно спасибо.

 Возвращаюсь к Андрею Почти и нашим рюкзакам.

 - Олежка застрял, - жалуюсь я Андрею, - чёрт… Не знаю, как объяснить. Олега на спусках, бывает, клинит. Короче, с рюкзаком он не спустится. Может, просто упасть боится… Так, пойду, что ли, возьму у него рюкзак.

 - Ну, иди.

 - А, может, ты сходишь?

 - Нет, я не хочу, - нагло улыбается и играет бровями Андрей Почти, - я лучше еще покурю.

 Ну, да, ведь это я собрал вместе этих странных людей, я придумал маршрут, и это мне больше всех хотелось поехать в Крым, говорю я себе. Вот и получается, что Олежкин рюкзак тащить тоже мне, всё верно.

 И я иду обратно, прохожу по узкому месту над обрывом и лезу вверх по тропе. На тропинке возле спуска, привалившись спиной к рюкзаку, сидит Олежка.

 - Никак не могу спуститься, - жалуется Олег, - несколько раз пробовал - не получается. Меня куда-то в сторону ведет, и камни из-под ног осыпаются. Кажется, вот-вот и с обрыва покачусь… Знаешь, Шурик, что-то мне худо с утра.

 - Подожди, не умирай пока, - говорю я Олегу, - щас, дойдем до Нового света, а там пивка попьем.

 Навьючив на себя Олежкин рюкзак, я бреду, пошатываясь, вниз по тропинке. Камни катятся из-под ног, а рюкзак до того тяжелый, что кажется, будто меня в спину кто-то толкает…

 

 

 

 …мы где-то сошли с туристической тропы, вышли на самый край городка и теперь спускаемся по склону к остановке. Я шагаю впереди, мимо заборов, сараев и голубятен и думаю, как бы нам не забрести в тупик. Плечи у меня уже онемели от рюкзака. Очень душно сегодня, но дождя не будет. Я иду и слушаю, как нехорошо колотится сердце в груди. Солнечный свет, льющийся с неба, мутный и словно бы серый. Улочка понемногу заваливается, наклоняется все круче к морю, и становится похожей на желоб, у меня темнеет в глазах и, чтобы не упасть и не покатиться вниз, я хватаюсь рукой за забор из сетки-рабицы. От страха я покрываюсь холодным потом и начинаю задыхаться. Что же так нехорошо, думаю я себе, вот, сейчас помру, и ведь никто не поможет. Отчего так нехорошо, уф… У меня подгибаются ноги, и всего трясет мелкой противной дрожью. Открыв глаза, я вижу глумливо ухмыляющуюся рожу Андрея Почти.

 - Чего, служивый, притомился? – спрашивает меня Андрей Почти, и я отчетливо понимаю, что сию минуту готов убить это бессмысленное, завистливое и злобное, неспособное сопереживать человеческое существо.

 - Угу, - говорю я и вытираю со лба трясущейся рукою мерзкий липкий пот.

  - Шурик, ты как? – спрашивает меня Олежка, выглядывая у Андрея из-за плеча.

 - Нормально, нормально, - отвечаю я шепотом.

 Стою возле забора и покачиваюсь из стороны в сторону. Дурнота понемногу отступает. Тогда я осторожно выдыхаю, и, крепко сжав зубы и держась одной рукой за сетку, делаю шаг вниз по улочке…

 

 

 

 …пьем пиво в каком-то кафе под навесом на маленькой площади, где останавливаются маршрутные такси и автобусы, и крымские старухи торгуют из ящиков вялой зеленью, овощами и фруктами. Едем в Судак. Заходим в столовую. Берем борща, котлет и зеленых салатиков. Садимся за столик. У меня так кружится голова, что я ем борщ зажмурившись.

 - Ох, - говорит Олежка и отодвигает от себя тарелку, - не могу ни кусочка проглотить. Меня сейчас стошнит, извините ребята, не к столу будет сказано.

 - Да, тяжело, - говорит Андрей Почти, уплетая котлету за обе щеки, - я в себя жрачку буквально проталкиваю силой воли.

 На рынке покупаем коньяка, водки, и пива, сколько можем унести. Пару батонов хлеба и помидоры. Тушенка и крупа у нас есть. Еще берем пятилитровую канистру питьевой воды. Ловим машину и едем в сторону Меганома. По дороге дважды останавливаемся, потому что Олега тошнит.

 - Я, наверное, сейчас сдохну, - стонет Олежка.

 - Не ссы, прорвемся, - ржет Андрей Почти и хлопает его по плечу…

 

 

  …тропа в этом месте до того крутая, что нам приходится карабкаться, цепляясь руками за скалы, камни выворачиваются из-под ног, я едва не падаю, а Андрей Почти заваливается на бок и немного проезжает по склону, сидит, отряхивает с тренировочных штанов пыль и ругается нехорошими словами. Олег стоит рядом с бледным, покрытым бисеринками пота лицом и держится обеими руками за скалу. Согнувшись под тяжестью рюкзака, я делаю шаг вверх по тропинке. Я задыхаюсь, в легких что-то хрипит и свистит, а перед глазами пляшут меленькие черные мушки. Тропинка петляет между камней и ползет все выше и выше на выжженную летним зноем спину Рыбачьего мыса, к белому и чуть голубому небу. Как же так, думаю я, ведь мы стояли на Меганоме два, нет, три раза, и я то и дело мотался в Судак за продуктами и портвейном, а теперь едва могу одолеть этот чертов подъем… Я делаю шаг, и еще шаг, и еще, но далекая кромка мыса, неровный покатый горизонт, к которому, змеясь, уползает из-под ног тропа, вовсе и не думает приближаться. Пот стекает ручейками у меня по вискам и капает с бровей. Я обхожу по тропинке обломок скалы, мне бьет в лицо порыв сухого жаркого ветра. Стою, собираясь с силами, и слышу, как ветер свистит в ушах… Не такой уж я и старый, мне всего-то сорок с хвостиком, Олежке еще нет сорока, а вот Андрей в этом году разменял шестой десяток. И как же мы додумались делать такой переход с похмелья? А как быть, если у нас похмелье несколько раз на дню? Я стою, пригнувшись к земле, с адски тяжелым рюкзаком за плечами, пошатываюсь на ветру и вспоминаю, что в прошлом году, когда мы вернулись из Абхазии, у Олежки случился гипертонический криз. Я стою и всерьез прикидываю, а не двинет ли кто-нибудь из нас коня на Рыбачьем мысе с рюкзаками, набитыми водкой и пивом. Выдыхаю сквозь зубы и смотрю, как сверкает на солнце тусклым блеском изгиб тропинки шагах в пяти впереди меня, и как же страшно мне смотреть на эту тропинку, склон холма дрожит в сухом трескучем мареве и норовит опрокинуться, небо сверкает, и где-то в горле часто, то и дело сбиваясь, лупит сердце, а за спиной все ближе хрипит и кашляет Андрей Почти, и я заставляю себя сделать еще один шаг…

 …а потом я валяюсь под какими-то чахлыми кустами на твердой, как камень земле, перед глазами все плывет, я надсадно дышу, словно выброшенный на берег карась, и никак не могу отдышаться, и мне мерещится, что вот-вот, и я потеряю сознание. Я вливаю в себя пиво из пластиковой баклажки, давлюсь пивной пеной, кашляю и снова пью, и смотрю, утерев слезы, на выгнутый морской горизонт и тропинку, ведущую на самый край Рыбачьего мыса. Олежка с очень бледным лицом, кажется, что с него сошел весь загар, лежит под кустом на боку, не сняв с плеч рюкзак. Он тоже похож на выброшенную на берег рыбину, а рюкзак Олежка не снял потому, что никаких сил у него уже не осталось. Рядом сидит Андрей Почти в темной от пота майке, он уже отдышался и пытается закурить сигаретку, и я вижу, как у него дрожат руки.

 - Не та у меня уже дыхалка, - качает головой Андрей Почти, - совсем старика загоняли… Ты-то, Шурик, еще молодой, как козел по горам скачешь!

  - Андрюха, что ты такое говоришь? Я думал, я сдохну на этом подъеме, - признаюсь я Андрею Почти и слабо улыбаюсь и думаю, как же я люблю этого неунывающего, шумного человека, и как же хорошо, что мы выбрались вместе в Крым.

 - Дай, что ли, и мне пивка хлебнуть, - просит меня Андрей.

 Я прикладываюсь еще раз к баклажке и передаю приятелю пиво…

 

 

 

 - Мы сейчас пришли на Меганом, - рассказываю я Грише по телефону, - и, знаешь, тут, есть одна маленькая такая бухточка. Я столько раз мимо проходил… Да, там, как будто, никто не стоит… - я шагаю по узкой спине Рыбачьего мыса, смотрю себе под ноги, и вижу далеко внизу за разбросанными там и сям по крутому склону обломками скал узкую полоску каменистого пляжа, и сколько я ни всматриваюсь ни палаток, ни людей я не замечаю. - Короче, Гриша, мы сейчас спустимся и поставим палатку… Вы когда собираетесь в Судак? Ну, вот, приезжайте завтра! Я вас встречу возле рынка, часа в три, как договаривались. Здесь очень красиво, Томе понравится… Почему Олежка тебе не позвонил? Просто он очень устал и не может сейчас разговаривать. Да я и не шучу. Все, хватить деньги тратить. Завтра встречаемся в Судаке.

 Я выключаю телефон, чтобы батарейка не садилась, стою на тропинке и смотрю с обрыва на узкую полоску каменистого пляжа внизу. Вечереет, и море кажется нарисованным акварельными красками. Небо уже не сверкает белым зноем, оно налилось густой вечерней синевой, и солнце стоит где-то над Судаком, как золотой тяжелый шар. Возвращаюсь к чахлым кустам и отдаю Андрею телефон.

 - Пошли, - говорю, - нам еще палатку надо поставить и на ужин чего-нибудь сообразить. А то через час солнце сядет.

 Охнув, Андрей Почти поднимается на ноги и закидывает на спину рюкзак.

 - Хм, - говорит Олежка и тоже встает.

 Он стоит возле кустов с измученным бледным лицом и смотрит отрешенным взглядом в покатую бездну у себя под ногами.

 - Шурик, - говорит мне Олежка ровным спокойным голосом и прижимает пальцем душку очков к переносице, - я, наверное, не смогу спуститься. Ну, то есть, сам-то я как-нибудь доковыляю. А с рюкзаком не смогу. Ты извини меня, пожалуйста, только у меня голова кружится, и всё время кажется, что я оступлюсь и покачусь вниз по склону прямо в море.

  Ну да, думаю я, конечно, как же я мог об этом позабыть. Навьючиваю на себя рюкзак. Олег топчется рядом и смотрит на меня виноватыми глазами. И я ему говорю:

 - Олежка, ты пока покури. Мы сейчас с Андреем спустимся в бухточку, а потом я вернусь и захвачу твой рюкзак.

 - Хорошо, - говорит Олежка и с очень серьезным видом мне кивает, - без рюкзака я как-нибудь доковыляю, на карачках сползу, если что… Шурик, ты меня извини…

 - Олежка, все хорошо, - говорю я, - ты пока здесь посиди, вон, пиво попей. Я скоро, я только спущусь на пляж и сразу обратно.

  Я иду к обрыву, нахожу тропинку в невысокой выгоревшей траве и не спеша начинаю спускаться. Ноги сгибаются с трудом, и ноют плечи, но рюкзак уже не кажется таким адски тяжелым. Тропинка ведет нас по крутому склону зигзагом, Андрей Почти следом за мной обходит здоровенный обломок скалы, вечернее солнце пропадает за кромкой мыса и, мы, словно купальщики в воду, заходим в тонкую вечернюю тень, сперва по грудь, а потом ныряем с макушкой, ветер совсем стих, и слышно, как внизу шумит море, пахнет нагретой на солнце пылью и сухой травой, а мы спускаемся все ниже, и тропинка петляет между обломков скал. Я слышу, как Андрей оступается, камешки сыплются сверху, катятся по склону мимо меня, и тогда я останавливаюсь, чтобы его подождать и смотрю на поблескивающее медью, выгнутое, словно линза море и полоску каменистого пляжа внизу и уже прикидываю, где бы нам поставить палатку.

 

 

 

 август 2015

 




Рассказы

      Версия для печати
      Читать/написать комментарий                    Кол-во показов страницы 55 раз(а)





Рекомендовать для прочтения


Проверить орфографию сайта.
Проверить на плагиат .
^ Наверх




Авторы Обсуждения Альбомы Ссылки О проекте
Программирование
Hosted by Хостинг-Центр