Виртуально Я. Литература для всех Стихи, проза, воспоминания, философские работы, исторические труды на "Виртуально Я"
RSS for English-speaking visitors Мобильная версия

Главная     Карта сайта     Конкурсы    Поиск     Кабинет    Выйти

Ваше имя :

Пароль :

Зарегистрироваться
Забыли данные?



(Написать письмо )

Сентябрь На Карьере

 

 …мы выходим из леса на краю города, возле кладбища и идем по потрескавшейся асфальтовой дороге без разметки. С одной стороны дороги стоит лес, а с другой на пустыре под обрывом - тянутся бесконечные огороды, словно заплатки на одеяле, заборы из горбылей, сеток от кроватей и черт его знает чего, за огородами стоят рядком кирпичные гаражи, возле гаражей - березняк на холме, посреди березняка вкопан в землю длинный стол, сколоченный из не струганного бруса, за березняком - старые «финские» домики в два этажа, потом овраг, в который не то, что спустится, заглядывать-то страшно, за оврагом – район новостроек, белые стены высоток мерцают и плывут в сухом жарком мареве, за новостройками, вдалеке сверкают купола Николо-Угрешского монастыря, беленую монастырскую стену из-за деревьев и крыш с дороги не разглядеть, за монастырем город кончается, тускло поблескивают поля в пойме и изгиб Москва-реки горит под солнцем, на другом берегу можно еще различить высокий зеленый холм и поселок Беседы на холме - коробки домиков и мачты сотовой связи, а дальше уже ничего не разобрать в знойной дымке, только громоздится над горизонтом жирная чернильная туча, словно далекая горная гряда к которой идти несколько дней. И вот, мы шагаем по дороге и гремим рюкзаками и смотрим на эту тучу, и очень она нам не нравиться.

 - Нет, ну, ты посмотри, - говорит Птичкин, – ведь натянет к вечеру. Как пить дать, натянет.

  - Ой, папа, куда идем! - смеется Юлька и смотрит на тучу из-под руки и сверкает очками.

 - Нам бы только на карьер прийти без дождя, - говорю, - а там, под тентом костер разведем и палатку поставим, и пусть себе льет хоть до утра.

  У нас под ногами шныряют мелкие девчонки - дочурка Птичкиных - Вика и ее подружка, которую отпустили с нами в поход с ночевкой. Рядом по обочине шагает маленький и легкий Хома в коричневой ветровке и оглядывает окрестности с радостным изумлением.

  - Никогда раньше здесь не был, - говорит Хома. – Ты говоришь, там плотина какая-то?

  - Когда я учился в школе, на карьере белый песок добывали, - говорю я Хоме, - а сейчас это что-то вроде озера. Берега страшно высокие… Есть там одно место под обрывом, такое маленькое плато, травка растет, березки. Две палатки можно поставить. Сидишь вечером возле костра, а против тебя, на другом берегу – город, огоньки в домах загораются. Мы на это место каждое лето приходим.

  Дорога приводит нас к пивнухе, стоящей возле автобусной остановки.

 - Зайдем, - говорит Батый. – Я с устатку. После дежурства. Мне сейчас пиво жизненно необходимо.

  - Зайдем, - кивает Птичкин, и косится одним глазом на тучу.

  Заходим в пивнуху, ставим рюкзаки под железным навесом. Рассаживаемся за длинным столом. Приятно посидеть в теньке, откинувшись на спинку скамейки и чувствовать, как гудят плечи после перехода с рюкзаками через лес. Батый с Птичкиным приносят всем пиво в пластиковых стаканах. Пиво ледяное, стакан запотел и приятно холодит ладонь.

 - Хорошее пивцо, - говорит Андрей Почти, пригубив. Он улыбается и потирает ладонью свою гладкую и смуглую голову местами лысую, а местами бритую машинкой под ноль, - Я вот помню, раньше на Урожае хорошая пивнуха была, только там пиво разбавляли. А еще на набережной была пивнуха, я туда частенько ходил, когда в техникуме учился. Так на набережной пиво мешали со стиральным порошком, и от этого пива можно было запросто с ума сойти.

  - Мама, купи мне Чупа-чупс, - просит Вика Юльку, и та идет с девочками в магазин.

  - Хорошо, что с нами выбрался, - говорю я Антону, - а то, черт его знает, сколько не виделись. Смотри, как удачно совпало. Ты в город приехал, а мы как раз на карьер собирались… Ты, где пропадал, дружище?

  Антон сидит рядом со мной за столом в выцветшей бейсболке с логотипом «Чикаго Буллз» и полощет брекеты в пиве. Спокойный, как слон, в меру раскаченный паренек, с которым когда-то, еще на заре времен мы вместе ездили в Крым и стояли с палатками в Лисьей бухте. Он самый младший из нашей компании, и я уже и не помню, кто нас познакомил… В свое время я скормил ему Буковского, Берроуза и Селина, Монти Пайтона и Линча. В нашей дружбе было что-то от отношений учитель-ученик, и это, наверное, мне немного льстило…

  - Да, так, всяческая суета, - отвечает Антон немного невпопад и тянет ледяное пиво, - хорошо по лесу прошлись, а то я все за компом сижу. Сколько километров будет до города?

  - Километров пять, где-то.

  - Угу, я так примерно и прикидывал, - кивает Антон и крутит и мнет в руках пластиковый высокий стакан, - знаешь, Шурик, я, наверное, уеду работать в Штаты.

  - Надолго?

  - Как сложится, – говорит Антон и смотрит, прищурившись, на Лесную улицу, на автобусы, на снующих туда-сюда людей, на горящее в окнах блочных высоток солнце. – Может, на год. А если контракт продлят, может, и останусь… Ничего, буду, к вам прилетать.

  - По скайпу бухать будем, - говорю я Антону.

  - Тоже мысль, - соглашается Антон, - а у тебя как?

  - Да, все как раньше, на Савеловском рынке компьютеры продаю. Я тут взялся для Хомы клипы монтировать из старых советских фильмов. Кстати, прикольно выходит. Я тебе покажу как-нибудь…

  - А что Панфилов? – спрашивает Антон и широко улыбается и сверкает брекетами.

  - Э-э-э-э, брат, - говорю, - я Панфилова сто лет не видел. Рок-бард женился и насухо завязал. И песенок своих он больше не пишет и не поет.

  - А может, и хорошо, что завязал. А то, в один прекрасный день склеил бы ласты по пьяной лавочки. Знаешь, Шурик, мне сейчас кажется, что я Леху ни разу трезвым не видел.

  - А теперь пьяным не увидишь. Панфилов кремень, второй год в завязке, нет, какой второй, уже третий… - говорю я Антону и одним глотком добиваю пиво.

 Ледяной глоток сбегает по пищеводу, солнце бьет в донце стакана и слепит мне глаза.

 

 

  Из пивной мы идем в супермаркет на угол Угрешской и Лесной. Батый с Андреем Почти остаются на улице, сторожить рюкзаки, а мы всей толпой заваливаемся в торговый зал. Птичкин с хмурым сосредоточенным лицом катит тележку вдоль полок. Мы складываем в тележку несколько бутылок водки и пару бутылок дагестанского коньяка, сок и минеральную воду и бутылку вина для Юльки, мы покупаем хлеба и белоруской тушенки, и сайру в банке, и паштет на завтрак, и докторской колбасы, свежие помидоры-огурцы-лук-зелень… одноразовую посуду и салфетки… сетку с картошкой и печенье к чаю, девчонкам мороженного, и себе любимым пива в дорогу… Хома тащит пятилитровую канистру с водой, чтобы было на чем сварить картошку и вскипятить чай… Мы выходим из магазина, раскладываем провиант и выпивку по рюкзакам, и, открыв по пиву, спускаемся по Угрешской улице. Улица идет по городской окраине, вдоль песчаного карьера, и с тротуара нам хорошо видена сверкающая на солнце гладь рукотворного озера и высокий берег с березовой рощей.

  - Ну, костер на нашем месте вроде никто не жжет, - говорит Батый, щурясь и всматриваясь в залитый солнечным светом песчаный склон.

  - А вон, что-то в кустах белеет, - замечает с беспокойством Птичкин, - мужик что ли стоит… Нет, отсюда не разглядеть.

  - Там только одно место под обрывом, где можно встать с палаткой, - я объясняю Антону, причину нашей тревоги, - сам видишь, берег какой!

  Юлька берет обеих девчонок за руки и мы, гремя рюкзаками, перебегаем на другую сторону улицы. Спускаемся по дорожке на берег, проходим через ивняк и выходим на желтенький песчаный пляж. На пляже у воды стоит какой-то сарай с окошком, сколоченный из чего под руку попало. Возле сарая на песке стоят две акустические колонки размером с тумбочку. Колонки очень сильно хрипят, это, наверное, потому, что хозяин сарая вывернул на усилителе ручку громкости на максимум. Сквозь хрип колонок до нас долетают узнаваемые звуки «Владимирского централа». Рядом с сараем стоит несколько пластиковых столиков и стульев, а из песка торчит пара зонтиков от солнца. Пахнет шашлыком.

  - Сервис, однако, - говорит Батый.

  - И когда, блядь, успели, - ругается Птичкин, - месяц назад здесь же не было ничего. А теперь здрастье-пожалуйста!

  Пригнув голову, словно под порывами сильного ветра быстро проходим мимо сарая. Звук такой плотности, что кажется, может сбить с ног. Когда идем по дамбе, я забегаю вперед, чтобы сделать снимок. Оборачиваюсь и достаю из кармана фотоаппарат.

  - А ну, окаменели все! – кричу я, потому что компания галдит и прёт на меня и уже не влезает в кадр.

  Я смотрю на экранчик фотоаппарата и вижу длинного Птичкина в льняных шортах и сетчатой жилетке с десятком кармашков, с рюкзаком за плечами и с пивным баллоном в руке. Птичкин стоит посреди дамбы и обнимает Юльку за животик, а Юлька, чтобы сфотографироваться сняла очки и поэтому у нее немного растерянное лицо. И я думаю, она опять моргнет, когда я стану фотографировать. Из-за Юльки выглядывает Вика с подружкой и строят мне смешные рожицы… Андрей Почти поблескивает на солнце бритой макушкой, он подмигивает мне, играет бровями и во рту у него дымится тонкая сигарета. Рядом стоит Батый в бандане с бледным скучным лицом. На нем камуфляжные брюки и куртка, а на ногах берцы с брезентовым верхом. Хома снял, наконец, ветровку и прячем ее под клапан рюкзака.

  - Хома! – кричу я, - да, брось ты на секунду рюкзак, историческое же фото получится.

  Хома поправляет клапан и с недовольным лицом поднимается с корточек. Я щелкаю несколько раз фотоаппаратом.

  - Всем спасибо, - говорю я, - все свободны.

 И мы идем по песчаной дамбе дальше. Мимо проезжают подростки на скутере. Солнце лупит с неба, вода в карьере бликует, желтые песчаные склоны сверкают. На том берегу, на уступе из красной глины стоят палатки и мотаются туда-сюда какие-то странные люди.

  - Аншлаг на карьере, - замечает Батый.

  Идем мимо палаток, мимо составленных друг с дружкой раскладных столов.

  - Да это же свадьба, - говорит Птичкин, - а вот и жених сидит. И я думаю, не первый день гуляют…

  За столом и правда сидит неживой с виду жених в испачканном глиной костюме и вылезшей из брюк белой рубахе. Жениху, наверное, и двадцати нет, у него очень красное от выпивки и солнечного зноя лицо. Неподалеку на траве, положив голову на колени подруги, лежит невеста в белом подвенечном платье с босыми ногами, она курит сигаретку и смотрит в небо. Подруга перебирает ей волосы. Девчонки что-то напевают вполголоса. По уступу между столов и палаток шатаются гости, все сплошь подростки, кто в плавках, а кто в костюме, все прихлебывают из бутылок шампанское или вино или водку, все едва стоят на ногах, обнимаются и ржут, как укуренные.

  - Хорошо погуляли, - посмеивается Птичкин, и говорит громко, - поздравляем! Поздравляем!

  - Поздравляем! Желаем счастья! – говорим мы, проходя мимо столов.

  Свадьба машет нам руками и одобрительно мычит. Спускаемся с уступа и выходим на берег. Идем по узкой полоски суши, под крутым склоном из песка и красной глины. По обрыву там и сям валяются упавшие сверху березки с вывороченными корнями, целые пласты песчаника сползли после дождя в воду, и нам приходится лезть с рюкзаками по кучам песка. Проходим мимо маленького пляжа, где жарятся на солнце несколько пожилых аборигенов ищущих уединения. Цепляясь за кусты, карабкаемся на глиняную горку, спускаемся по промоинам вниз, бредем, проваливаясь в песок, словно в трясину.

  - Дорожа здесь та еще, - жалуется Хома.

  - Берег каждый год подмывает, - говорю, - и тропу заваливает. Зато сюда не так много народа шастает из города.

  Тропинка поднимается на невысокий козырек, который тянется над водой вдоль берега. Птичкин идет все быстрее, вытянув шею, он смотрит промеж березок, не стоит ли кто на нашем месте. Я со всех ног спешу следом, сбегаю по тропинке в ложбину, выскакиваю на холмик, гремя посудой в рюкзаке, прохожу мимо березок и выглядываю на поляну. Посреди поляны стоит Птичкин на своих журавлиных ногах и оглядывается по сторонам.

  - А нет никого, - говорит Птичкин, сверкая глазами, - мусора только с того лета накидали, но это мы уберем…

  Я бросаю рюкзак на траву, стряхиваю с ног сандалии, стаскиваю через голову мокрую от пота футболку и по промоине спускаюсь под берег, там совсем маленький пяточек желтого песка, на мелководье растет осока, а под берегом лежит с прошлого года бревно. Прыгая на одной ноге, вылезаю из джинсов и кидаю их на бревно. Ныряю с разбега и, закрыв глаза, плыву под водой, долго-долго, пока не начинаю задыхаться. Выскакиваю на поверхность, хватая ртом воздух. Откидываю волосы с лица. Солнце сверкает на воде, качаются белые высотки, стоящие на том берегу, на Угрешской улице. Андрей Почти уже зашел в карьер и тоже нырнул, и, наверняка, попытается в утащить меня под воду и немного притопить, но я знаю эти его шуточки, поэтому забираю в сторону и гребу со всех сил. Выбираюсь на берег и сажусь на бревно. Беру в руки баклажку с пивом, сворачиваю крышку и долго пью из горлышка.

  - Дай-ка, сынок, и мне хлебнуть, - говорит Хома.

  Я передаю ему баклажку. Хома пьет не торопясь, потом крякает и утирает губы ладонью.

  - Хорошее пивко, - говорит Хома и присаживается рядом со мной.

  В воду с визгом забегают Вика со своей подружкой и обдают нас брызгами. Андрей Почти уплыл едва ли не на середину карьера, его голова качается на волнах вдалеке, словно дыня.

  - А ты, что не купаешься? – спрашиваю я Хому.

  - Я простыл немного, - говорит Хома и для убедительности двигает носом.

  Он, наверное, ипохондрик. Сколько я себя помню, Хоме вечно нездоровится, то он простыл, то его подташнивает, то знобит.

  - Сейчас пыхнем, - говорит Хома и достает из кармана коробок с ганжей и маленькую закопченную трубочку. – Добрая трава. Мягко накрывает, но долго держит… Ну, кто пыхнет первым?

  Он не торопясь набивает трубочку ганжей и передает Птичкину. В левом ухе Хомы поблескивает простенькая сережка-колечко.

  - А насчет Крыма, Шурик, тут такое дело, - говорит Хома, продолжая наш начатый еще в городе разговор, - я пока даже загадывать боюсь… Ты же знаешь, у меня в мае дочка родилась. Я теперь на репетиции выбираюсь раз в месяц. С завода сразу домой, времени ни на что не хватает. А поехать на море мне очень хочется. Чтобы, как раньше, с палаткой… Может, на следующий год… Пусть, только Настенька подрастет немного и мы обязательно выберемся.

  Птичкин кашляет, утирает слезы, смеется и качает головой.

  - Ядрёная, - говорит Птичкин и возвращает трубочку Хоме, - спасибо, порадовал старика.

  Птичкин сидит на песке в плавках, черный от загара и улыбается хитрой, так хорошо знакомой мне, улыбкой. Хома снова набивает трубку. Он ходит с этой трубочкой на репетиции в подвал ДК, ко мне в гости, в кино и в лес на шашлыки. В чашке этой трубки было столько ганжи пережжено в смолу и пепел, что в городе шутят, будто эту трубочку уже и забивать не надо. И я беру у Хомы из рук его закопченную трубку и раскуриваю от зажигалки и глубоко и ровно затягиваюсь и слышу, как трещит в чашке измельченная ганжа и щелкают семечки.

  Батый выходит на берег, в камуфляжном костюме и бандане, только босой и без рюкзака. Постояв немного на мелководье, он валится с улыбкой в карьер, как был в одежде, а потом сидит на песчаном дне мокрый и счастливый и вода бежит с него ручьями.

  На берегу, на нашей поляне горит костер, девчонки набросали в огонь зеленых веток и теперь из костра валит густой дым. В стороне, между березок Птичкин и Юлька ставят палатку. Мне тоже надо пойти и поставить палатку, думаю я, и уже хочу подняться с бревна, но тут вижу, как в дыму маячит знакомая долговязая фигура.

  - Жека, - кричу я, - иди к нам, пыхнешь для аппетита!

 Жека выходит из дыма и спускается по промоине на берег. Замечательный человек, умница, хохол, трудовой мигрант с Савеловского рынка. У него широченные скулы, ямочка на подбородке и хитрющая улыбка.

  - А плесни-ка мне, Шурик, пивка, - говорит Жека.

  Он стоит возле бревна в плавках, с мокрыми волосами, на его бледной коже поблескивают капельки влаги. Я сворачиваю крышку с баллона и наливаю ему пиво в стакан.

  - А меня опять с работы выперли, - жалуется Жека, прихлебывает пиво и сморит, прищурившись на воду, - хуйня какая-то… А мать мне и говорит, поезжай-ка сынок домой. А то в этой Москве ты только пьешь и дуешь.

  - Ты Жека и, правда, в последнее время что-то марафонишь, - говорю я ему осторожно, - хоть останавливайся иногда.

  Мне отчего-то вспоминается, как пару лет назад мы с Жекой, Хомой и Батыем ездили на Оку, в Есенинские места, под Рязань. Жека тогда зацепил в Москве четыре грамма гашиша. На станции Рыбное мы купили в супермаркете водки с запасом, так чтобы хватило на три дня. Тащить на себе стеклянную тару нам не хотелось, поэтому водку мы принялись переливать в пластиковые бутылки, а рассекатели выковыривали ножом. Этот перфоманс происходил на ступенях супермаркета, и все эти ступени мы хорошенько вымыли водкой, мы были сильно не трезвые, потому что начали пить в Москве, на вокзале, а в тамбуре электрички еще и гашиша покурили. Посмотреть на это диво-дивное высыпали на крыльцо продавцы и менеджеры из супермаркета и сбежались жители окрестных домов…

  - Ага, ты меня еще жить поучи, - говорит мне Жека, но, я знаю, это он только для вида ерепенится.

  - Пойдем, - говорю, - палатку мне поставить поможешь. А то, если сейчас не поставим, потом, точно не захочется, да и сил не будет. Так и заснем вповалку на берегу.

  - А ты, я вижу опытный в этих делах чувак, - замечает Жека.

  Поднимаемся по обрыву на нашу поляну.

  - Шурик, - окликает меня Птичкин, - иди водку пить!

  - Ладно, - говорю Жеке, - потом как-нибудь поставим.

  Мы садимся в тенек под растянутый между березок тент. Вместо стола на траве лежит туристический коврик. Юлька уже настругала в пластиковые одноразовые тарелки огурцов, помидоров и болгарского перца, нарезала докторской колбасы и черного хлеба. Вся компания собралась возле стола, ждут только меня и Жеку. Вика и ее подружка, синие, как утопленницы от того, что перекупались, хрустят сладким перцем. Птичкин разливает по стаканам водку.

  - За нас! – говорит Птичкин, - за лето!

  Стаканчик тяжелый и я понимаю, что Птичкин плеснул мне водки от души. Чокаюсь со всеми, выпиваю и закусываю свежим огурцом. Я чувствую, как водка обжигает мне пищевод. На зеленоватой воде карьера дрожит солнечный свет, ветерок раскачивает березки и от костра тянет дымком…

  - Конец света, - говорит Батый, - Кот приехал.

  Я недоверчиво открываю глаза и вижу, как на полянку из-за берез выходит Кот и Наташа. Кот в рубашке с подвернутыми рукавами и брючках, аккуратно подстриженный и причесанный, круглый, словно глобус на ножках. На Наташке выцветший тренировочный костюм, который она всегда одевает, когда выбирается на природу. У нее красивое лицо с широкими татарскими скулами и прямые русые волосы по плечи. Кот прячет пластиковые сумки под тент, стоит, выпятив пузо, возле «стола» и утирает пот с лица.

  - Да, подмыло в этом году берег, – ворчит Кот, - еле дошли.

  - У нас поездка на дачу отменилась, - объясняет Наташка.

  - Словом, уломал я Наташку, - говорит Кот, - махнули к вам на карьер, а то жалко, такой денек пропадает.

  - Наташ, ну, как тебе, вид? – спрашивает Птичкин и кивает в сторону Угрешской, - а когда стемнеет, знаешь, какая красотища! В домах огоньки горят, и уличные фонари отражаются в карьере…

  - Нет, мы ночевать не останемся, - объясняет Наташа Юльке, - так, на пару часов заехали. Искупаться, позагорать.

  - Наташ, а, может, останемся? - говорит Кот, присаживаясь к «столу» и сооружая бутерброд из ломтя докторской колбасы, половины помидорины и хлеба.

  - А спать мы, где будем? – спрашивает Наташка.

  - Мы с Жекой вам палатку уступим, - предлагаю я Наташке, - а сами на берегу ляжем. По-хорошему палатка сейчас не нужна. Ночи стоят теплые, и комаров на карьере нет.

  - А помнишь, как мы в Косимов-то ездили в четвертом году? - говорит Птичкин Коту, - эх, вот бы снова выбраться! И обязательно коптильню взять. Мне сейчас копченой рыбки страсть как захотелось.

  - Да ты обленился у меня, толстый стал и беззубый, - говорит Юлька и лягает Птичкина пяткой в бок, - когда зубы вставишь, дед столетний!

  - Мне эти насосы уже сняться, - жалуется Кот, которого я знаю с такого раннего детства, что и вспоминать-то страшно, - у меня, столько командировок было за год, что я давно уже со счета сбился! Прихожу с работы в девять, а утром вставать в пять. А на выходные, нет, чтобы в подрыхнуть в свое удовольствие и на шашлык в лес сходить, какой там! Или в Ашан едем или к маме, а если летом, то, без разговоров, в деревню! А мне их огород хуже концлагеря…

  - Приезжаю, как-то раз в Новгород, - рассказывает Андрей Почти, дымя тонкой сигареткой, - а я тогда, как сейчас помню, участвовал в тендере по закупке угля. Ну, и вот, залез я с бутылкой водки на стену Новгородского кремля. Выпиваю, осматривая достопримечательности, и вдруг вижу, как неподалёку в поле отдыхают две девчонки. Я, конечно, слез со стены и пошел к девчонкам знакомиться. И вот, какая вырисовывается картина, у одной из девочек сегодня день рождения и они, как раз отмечают. Ну, я, конечно, поздравил именинницу. Сперва мы допили мою водку, потом вино, которое было у девчонок. А немного погодя я их обеих трахнул. Возвращаюсь под вечер в гостиницу, а мой сосед привел из цирка акробату с подружкой. Раз, такое дело, взял я еще водки, мы выпили, познакомились, и я потом этих акробаток тоже трахнул…

  Идем купаться. Окунувшись, я выхожу на берег. Я сижу на песке, и у меня с головы сбегает ручейками вода, солнце хлещет в глаза и мне хорошо, я мягкий, как вареная макаронина и дымлюсь. Сверкает белый июльский день. Мимо нас по берегу все время кто-то ходит. Возле воды там и сям сидят разные компании. Мелюзга прыгает с трамплинов, сооруженных из валяющихся под обрывом шпал, какие-то пацаны катаются на сноубордах по песчаному склону с самой верхотуры…

  - Анальгина нет ни у кого? - спрашивает Кот, появляясь передо мной с озабоченной физиономией, - или цитрамона? Или еще чего?

  - А что стряслось?

  - Да, тут у Наташки голова разболелась...

  - И сильно болит?- спрашивает Птичкин, - Ну, понятно. Ладно, сейчас в город сходим. Тут, на Угрешской где-то должна быть аптека.

  Птичкин складывает в сумку начатую бутылку водки, пакет сока и пару яблок, бросает пластиковые стаканчики.

  - Шурик, пойдем со мной, - говорит Птичкин, - а то мне одному скучно будет.

  А я только «за» прошвырнуться до города и обратно. Нахожу за бревном свои джинсы, кое-как в эти джинсы влезаю и иду за Птичкиным по тропинке.

  - Цитрамон, положим, у меня есть, - говорит мне Птичкин в полголоса, - я запасливый. Тут другая беда, у нас водка кончается…

  И мы идем по тропинке среди березок, карабкаемся на глиняные горки, лезем по песку, проходим мимо маленького пляжа, где ближе к вечеру нет ни души, мимо свадьбы, которая теперь сильно смахивает на деревню зомби, проходим по дамбе, поднимаемся на обрыв и выходим в город. На Угрешской улице уже лежит вечерняя тень. По улице ходят самые обычные люди, они стоят на остановке, едут куда-то на маршрутных такси и автобусах, возвращаются с работы, ходят по магазинам, спешат домой. А совсем рядом, полчаса пешком, на солнечном песчаном берегу, на зеленом плато с березками проистекает совсем другая жизнь. И мы с Птичкиным, словно пришельцы, словно агенты из другого измерения, нас выдает внешний вид и запах, возможно у нас с горожанами разный метаболизм, нам нельзя здесь долго задерживаться иначе нас разоблачат, но и слишком спешить тоже нельзя, так мы станем привлекать к себе лишнее внимание… Сперва мы покупаем в ларьке водку, чтобы на всех хватило и так, чтобы с запасом. Потом идем в аптеку, я захожу следом за Птичкиным в кондиционируемую прохладу и только тогда замечаю, что я босой и с моих ступней на сверкающие чистотой плитки пола сыплется желтый песок...

  Птичкин покупает цитрамон для Наташки, и мы идем восвояси.

  - Не спеши, - говорит Птичкин, - давай на обрыве немного посидим.

  - Ладно, - говорю, - давай посидим.

  И мы с Птичкиным садимся на травке, свесив ноги с обрыва. Солнце стоит уже совсем низко над трубами ТЭЦ в Капотне, за спиной шумит город, а перед нами лежит карьер с поблескивающей зеленоватой водой, с низкой изогнутой дамбой, с высоченными обрывистыми берегами из песка и красной глины…

  Птичкин разливает водку по стаканам. Мы выпиваем. Сидим на обрыве и хрустим яблоками.

  - Мы как-то раз приходили сюда с Панфиловым и Батыем, - рассказываю я Птичкину, - только мы не знали тогда про наше место у воды и встали на самом верху в березняке. Купаться конечно было неудобно, зато вид на город… Поставили палатку, пили, слушали музло, а уже под утро я решил сходить искупаться. Ну, и Батый пошел со мной за компанию. А туман был, как в мультфильме про ежика… Спустились на берег, я полез в воду, но далеко не уплыл и стал задремывать. А Батый стоял на бережку, кричал мне, чтобы я не спал и кидался шишками. Ну, ладно, вылез я на берег, и мы пошли с Батыем обратно, забрались на обрыв и идем к лагерю. А мы, как раз, в-о-о-он на том мыску стояли. Подходим ближе, и я вижу, что Панфилов сидит на краю, лохматый и помятый со сна, потому что, когда мы уходили, он спать завалился, в этой своей джинсовке с подвернутыми руками, которую он, по-моему, и не снимал никогда. В руках у Лехи – мой магнитофон, он поймал какую-то волну, где гоняют круглые сутки тяжелый рок. Прием плохой, в динамиках хрипит, и сквозь этот хрип прорываются гитарные риффы. А уже светает, сквозь туман виднеются дома на Угрешской улице, фонари еще горят, огоньки в окошках мигают. Леху курит себе сигаретку и прихлебывает из горлышка нашу оставленную для опохмелки водку. И розовое рассветное солнце подсвечивает его по контуру. Ну, мы с Батыем постояли в березняке, оценили красоту момента, а потом побежали скорей похмеляться, пока еще было чем…

  - Да, - вздыхает Птичкин, и смотрит из-под руки на тот мысок на обрыве, - кстати, а я Леху, видел тут на недели. Иду в магазин, а Панфилов мне навстречу. Ну, постояли, потрещали. Лицо у него какое-то измученное. Худой - страшно смотреть. Говорит, что не пьет, да, по нему видно… Ну, за рок-энд-ролл!

  Мы допиваем водку, спускаемся с обрыва и идем на наш берег…

 

 

  …я бы поспал еще немного, но Вика все сыпет и сыпет мне песок за шиворот, а я от нее все отмахиваюсь и отмахиваюсь, и так, пока совсем не просыпаюсь. Я сажусь на траве и вижу, что уже смеркается, на поляне горит костер, а возле огня сидит Птичкин в плавках и защитного цвета куртке и чистит картошку в котелок, и Юлька ему помогает. Нахожу бутылку минералки, и жадно и долго пью.

  - Ну, я думаю, хватит, - говорит Птичкин и пуляет в котелок очищенную картофелину, - Мама Юля, что ты там возишься?

  - Сейчас… - говорит Юлька и поправляет пальцем очки.

  Я смотрю на жену Птичкина, которая сидит над котелком в розовых шортиках и подслеповато щурится, выковыривая последний глазок из картофелины. Мы учились с Юлькой в одной школе, в параллельных классах, и я, как будто, был в нее влюблен. Помню, летом после выпускного мы гуляли по городу и целовались на каждом углу, и я провожал её до подъезда… Страшно подумать, сколько же лет прошло. Двадцать? Нет, больше…

  - Вот, что, Шурик, - говорит мне Птичкин, - ты все равно без дела сидишь. На тебе котелок, иди-ка, сполосни картошку.

  - О-хо-хо, - говорю я, поднимаясь на ноги.

  Безропотно беру котелок и спускаюсь по промоине на берег. Со сна меня немного шатает. Возле берега по щиколотку в воде стоит Петька-пациент, завернувшись с полотенце, с мокрым после купания «конским хвостом» и смотрит, как в домах на Угрешской улице загораются огоньки. У Петьки красивое породистое лицо, а сам он очень длинный, метр девяносто с мелочью. В последние годы Петьку взялась откармливать жена, и у него вырос какой-то кошмарный живот. Со стороны это выглядит довольно комично, можно подумать, что Петька проглотил здоровый такой арбуз.

  - Скоро ужинать будем, - говорю я Петьке-пациенту, а сам сливаю воду из котелка. – Картошку отварим и помнем с тушенкой. Объеденье, пальчики оближешь.

  - Очень кушать хочется, - говорит Петя и смотрит на меня своими печальными серыми глазами, - я ремонт в квартире делал, когда ты позвонил, и я сразу сорвался. Я толком сегодня и не ел ничего, только с утра чашку кофе выпил.

  Вместе с грязной водой у меня уплывает из котелка несколько картофелин. Ловлю картошку, складываю в котелок, набираю чистой воды возле берега, полощу и снова сливаю. Петруха идет к бревну, где аккуратной стопочкой лежат его вещи. Вытирается насухо полотенцем, натягивает на голое тело свитер…

  Я познакомился с Петькой на Савеловском рынке, спустя не то год, не то два после миллениума. Петька торговал пиратскими дисками со стенда, а я сидел в ларьке с бэушными ноутбуками напротив. Как-то раз мы вместе вышли на улицу покурить и разговорились. Петька рассказал, что ездил вчера за грибами на платформу Турист. На грибника он не был похож, и я решил переспросить, правильно ли я его понял. С грибной темы мы переключились на Пелевина и Кастанеду… Дело было в июле, а в начале сентября мы вместе поехали в Крым. Потом мы пытались написать какую-то мрачную средневековую поветь. Нашего героя преследовал демон, принявший облик умершего по его вине отца. С повестью у нас, стоит сказать, не заладилось… Петька-пациент светлое существо, он идеалист и по-своему бесстрашен. Судите сами, Петруха приехал на платформу Турист и пошел по лесу с энциклопедией в руке. В этой энциклопедии была фотография тех самых Psilosybe semilanceata . Петька весь день проходил по лесу, и если ему на глаза попадалась поганка, похожую на ту, что он видел на фотографии, Петруха, тут же не раздумывая её съедал. С ним не произошло ровным счетом ничего, он даже не отравился. Вечером уставший и печальный Петруха сел на электричку и вернулся в Москву, так и не пережив психоделический опыт...

  - Я думал, здесь будет не так индустриально, - жалуется Петька.

  - Так в этом же весь кайф, - отвечаю я и оглядываюсь на город.

 Уже стемнело, рыжие отсветы фонарей, стоящих на Угрешской улице падают в черную воду и тянутся к нашему берегу…

  - У меня этой весной тетка умерла, - рассказывает Петька, сидя на корточках возле костра, - я тебе об этом уже говорил, когда звонил, чтобы поздравить с днем рождения. Но ты, кажется, был пьяный и, наверное, не помнишь.

  - Наверное, не помню.

  - Ну, и вот, - продолжает Петя, - я сейчас делаю ремонт в теткиной квартире. Мне уже немного осталось. Потом я эту квартиру сдам, и мы с Катей уедем жить в Таиланд.

  - Ага, - говорю, - в турпоездку, отдохнуть…

  - Нет, - говорит Петя, - ты, Шурик, меня не слушаешь. Не в турпоездку, а на совсем. Мы решили там жить. В Таиланде большая русская диаспора и Катя уверена, что я смогу найти там работу. А Кате для работы кроме интернета вообще ничего не нужно… Там детские сады лучше и экология, и люди добрее. Катя хочет, чтобы наша дочка росла не здесь, а в Таиланде. И я с ней согласен.

  - Да, - говорю, - в Таиланде хорошо, там море, все ходят голые и лето, наверное, круглый год. Когда уезжаете?

  - Планируем осенью. А там, как получится. Да, я еще позвоню. Мы обязательно до отъезда увидимся. Будем переписываться….

  - Ага, - киваю я Петьке, - и бухать по скайпу.

  Птичкин снимает крышку и склоняется над котелком. Красный ответ костра падает на его мужественное лицо, из котелка валит пар. Пустой бутылкой из-под водки Птичкин давит картошку в пюре. Пара картофелин вылетает из котелка и падает в песок. Оглянувшись, не видит ли Юлька, Птичкин счищает песок с картофелин и отправляет их обратно в котелок. Батый открывает банку белорусской тушенки армейским ножом и протягивает Птичкину. Тот вываливает тушенку в котелок и перемешивает ложкой. Берется рукой в перчатке за ручку и ставит котелок на траву перед нами.

  - Так, хлопцы, - говорит Птичкин, - налетай! Мама Юля, а где наши миски?

  Батый разливает водку по стаканам.

  - Ну, под дичь, - говорит Птичкин, и мы выпиваем водки и закусываем свежими огурцами и горячей картошкой с тушенкой.

  Картошка просто объеденье, ее даже не портит скрипящий на зубах песок.

  - Насыпай! - толкает Птичкин Батыя.

  - Папа, завязывай! – говорит Юлька мужу строго.

  - Мама, так под дичь, же!

  - А этот озеро оно же искусственное? – спрашивает Петька у Птичкина.

  - Здесь раньше добывали белый песок для стекольного завода, - рассказывает Птичкин, - ну, и докопались-таки до водоносного слоя… Мы, когда в школе учились, приходили гулять на карьер, так тут на дне экскаваторы стояли. А потом, уже после армии, я как-то приезжаю сюда на велике и вижу это озеро. Знаешь, Петруха, я выехал на берег, челюсть у меня отвисла, я остановился и смотрю, и в голове у меня никак не укладывается, не могу понять, откуда здесь взялось это озеро. Я думал, сейчас с ума сойду… Вода тогда стояла выше и цветом была похожа на морскую, и такая прозрачная, что дно было видно даже на глубине…

  - Идет кто-то, - говорит Батый, отставляя в сторону миску и поднимаясь на ноги.

  Я отчетливо слышу, как щелкают ветки, а потом чей-то то ли хрип, то ли стон, да так громко, словно в двух шагах от костра. Я пугаюсь и тоже вскакиваю на ноги.

  - Это что еще за хуйня! – ругается Птичкин.

  Батый берет фонарик и идет по тропинке вдоль берега. За ним идет Андрей Почти, прихватив для уверенности топор.

  - Пускай, ребята разберутся, - говорит Юлька и держит Птичкина за руку, - а ты пока здесь посиди.

  В кустах же тем временем кто-то то ли рычит, то ли стонет. Был бы я здесь один, наверное, помер бы от страха.

  - Это невеста с той свадьбы, - говорит Батый, - бедняжка…

  Подхожу и смотрю вниз с тропинки из-за плеча Батыя. На берегу возле ивняка, стоит на коленях девушка в подвенечном платье. Платье уже не очень-то и белое… Невесту кошмарным образом тошнит. Прямо, выворачивает на изнанку, мне даже смотреть больно.

  - Молодежь, - замечает Андрей Почти, - пить еще не научились.

  - Она, наверное, специально подальше ушла, чтобы никто не видел, - говорит Птичкин, - а тут, как раз мы с палатками стоим.

  Возвращаемся на поляну и снова рассаживаемся возле костра.

  - Юлечка, а там, в котелке не осталось больше картошки? - спрашивает Петя, сидя возле пустой сверкающей миски. – Можно мне добавки?

  - Что за черт, - говорит Батый, он оборачивается и светит фонарем на тропинку, - к нам опять кто-то ломится…

  - А вроде тихое раньше местечко было, - посмеивается Птичкин.

  Стоящая возле тропинки березка клонится в сторону и на поляну выходит Мишка, с бородой, в тельняшке и трениках, с гитарой под мышкой и сумкой через плечо.

  - Здорово, мужики, - говорит Мишка, щурясь от яркого света, - Батый, ну, что ты светишь в глаза. Убери фонарик.

  - Ёкарный бабай, - говорит, сильно удивившись, Андрей Почти.

  - Мишка, а ты откуда нарисовался? – спрашиваю, - Только не говори, что просто мимо проходил.

  - Да, я в гостях был, - говорит Мишка, присаживаясь к огню, - мы тут шашлыки жарили неподалеку. Я уже домой собрался идти через лес, а потом думаю, дай-ка я выйду на Угрешскую, посмотрю, не горит ли костер на том берегу. Я же помню, где ваше место.

  - Миша, а ты картошки с тушенкой хочешь? – спрашивает Юлька, заглядывая в котелок, - мы только сварили. Тут, правда, уже немного осталось…

  - Жрать охота страшно, - говорит Мишка и достает из рюкзака ложку. – Давай-ка сюда котелок, я сейчас мигом все подберу.

  - А что же тебя в гостях не накормили? – спрашивает Юлька.

  - Так это когда было, - говорит Мишка и ставит перед собой котелок, и принимается скрести по бортам ложкой и таскать из него картошку с тушенкой.

  - Слушай, - говорю я Мишке, - мы с тобой с зимы, наверное, не виделись. Ты потом куда-то пропал. Что у тебя стряслось?

  - Я теперь безработный, - сообщает Мишка.

  - Ну, под дичь, - говорит Птичкин и разливает водку по стаканам.

  - Папа, не пей, - строго говорит Юлька.

  - Слышал, наверное, игорный бизнес в стране прикрыли, - рассказывает Мишка, - А я всю жизнь крупье проработал. Я больше и не умею ничего, если, так разобраться. Сижу дома, ищу по интернету работу. Вот, бороду отрастил. Тоска страшная… Есть вариант, уехать в Черногорию. Там, конечно, цены, как в Москве, зато, говорят, русских любят. Опять же средиземноморский климат. И казино там, я думаю, вряд ли закроют… Юляша, большое тебе спасибо, картошка просто объеденье, только почему-то с песком…

  Я смотрю на бородатого, на самого себя не похожего Мишку, сидящего возле костра, и мне вспоминается, как мы втроем, Мишка, Тима и я, ходили на байдарке по Московскому морю. На ночь мы встали на маленьком островке, жгли костер, ели гречневую кашу и Мишка бренчал на гитаре. Мы с Мишкой пробовали тогда сочинять песни. То есть, я пытался написать что-то похожее на стихи, а Мишка подбирал что-то похожее на мелодию. Большая часть опусов вызывают сейчас острое чувство стыда, но пара песенок у нас получилось очень даже на что-то похоже…

  - А я тогда сопровождал грузы, - рассказывает Андрей Почти, - мотался с дробовиком на фурах по всей России. И вот, помню, занесло меня перед самым Новым годом за Урал. Трясемся, значит, с водилой в кабине, кругом чистое поле, мороз градусов тридцать, поземка по дороге метет. А мне, не к столу будет сказано, приспичило. И так, что сил терпеть нет никаких. Я тогда к водиле за советом, ну, думаю, он мужик опытный, не первый год по Сибири колесит. А водила мне и говорит, залезай под прицеп, садись промеж задних колес и возьми с собой горелку для тепла. Ну, я его послушал, вышел из кабины и лезу под прицеп…

  - Пойду, окунусь, - говорю я Мишке, - а то меня что-то срубать начинает.

  Спускаюсь по промоине к воде, кидаю на бревно шмотки и голышом прыгаю в воду. Вода в карьере теплая, как парное молоко. Плыву в сторону горящих на Угрешской улицы огней, пока не устаю. Потом ложусь на спину, чтобы немного отдохнуть…

  - Шурик, не спать! – окликает меня с берега Батый.

  - Да, не сплю я, не сплю! – кричу я Батыю, а сам думаю, вот так, наверное, и тонут по пьяной лавочки.

  Мне почему-то становится смешно, я смеюсь, булькаю в воде и захлебываюсь. Откашлявшись, плыву к берегу. Батый сидит на бревне и с задумчивым видом курит сигаретку. На песке возле бревна стоит бутылка водки. На горлышко нахлобучены пластиковые стаканчики. С Батыем, Котом и Птичкиным мы дружим еще с дошкольного возраста. Мы жили в соседних домах, пока я не переехал в новостройку на окраине. И вот, моё первое воспоминание о Батые. Я стою под дождем на детской площадке возле теремка. Из-за кустов акации появляется Батый. Он катит перед собой автомобильную покрышку от грузовика. На нем синяя курточка и шапочка «петушком». У Батыя серьезное сосредоточенное лицо. Ростом он немного ниже этой покрышки...

  Сажусь рядом с Батыем на бревно. Набрасываю на плечи куртку. Батый, ни слова не говоря, разливает водку по стаканам. Молча выпиваем. Сидим и смотрим на город.

  - Знаешь, Батый, - говорю, - я как-то зимой смотрел на компе старые фотки. И мне на глаза попалась одна фотография, где я сижу ночью на берегу, на этом самом месте. Наверное, Птичкин снял с обрыва, со вспышкой. Города толком не видно и цвета кошмарные, но я разглядел, что волосы у меня мокрые, и понял, что я только что купался и выбрался на берег, и я, наверное, сильно пьяный, сижу, подперев голову рукой, и смотрю на город. И, то, чего нет на фотографии, я тоже увидел. Как на обрыве у меня за спиной горит костер, а у костра сидит вся наша компания, и картошка варится в котелке и кто-то разливает водку и меня сейчас окликнут и позовут выпить, и я встану и уйду из кадра… Понимаешь, Батый, за окном летит мокрый снег, смеркается, а я пью пиво и смотрю на эту фотографию на мониторе, и знаю, что скоро лето и все повторится, и станет так же, как на этом снимке. Мы будем сидеть на берегу, возле костра, пить водку и смотреть, как горят фонари на Угрешской…

  Батый молча мне кивает и затягивается сигареткой. Не поймешь, то ли он меня слушает, то ли думает о чем-то своем.

  - А помнишь? – спрашивает меня Мишка и берет на гитаре пару аккордов, и я с удивлением узнаю песенку, которую мы сочинили с Мишкой лет, наверное, сто назад.

  - Да, - говорю, - помню.

  И разливаю всем водки. Мы выпиваем. Мишка что-то говорит Батыю и смеется. Желтые огоньки на том берегу расплываются, я замечаю, что меня кружит, словно я сел на карусель и закрываю глаза.

  Мишка откашливается и поет, аккомпанируя себе на гитаре:

 

  Ночь, будто яблоко, у ночи под кожицей – ты,

  Вкус коньяка на губах и ментоловый смех,

  Угли, как косточки тлеют на кончиках сигарет,

  И со всех сторон ночь, с крыш валится мокрый снег.

 

  И гудит электричка глухо сквозь дряблый туман,

  Стакан на столе, черная прорубь окна…

 

  Вокруг меня сверкают и дрожат красные отсветы костра, я слышу Мишкин голос, издалека и будто из-под воды…

 

 

  …среди ночи меня будит Андрей Почти.

  - Шурик, просыпайся, - он трясет меня за плечо, - у нас тут потоп!

  По тенту лупит дождь. Я лежу на поляне, в спальнике. В той стороне, где должен быть город над карьером дрожит размытое пятно света. Рядом со мной под тентом сидит Андрей Почти, и возле его губ тлеет рубиновый уголек сигаретки. Я расстегиваю молнию спальника и сажусь.

  - Какой еще потоп? – спрашиваю я Андрея осипшим со сна голосом.

  - С обрыва ручей бежит, - говорит Андрей, - мне под спину уже натекло. Сейчас и тебе весь спальник намочит. Надо выкопать что-то вроде обводной канавы. Только давай копать по очереди, а то мне одному впадлу.

  - Справедливо, - говорю, - согласен.

 Включаю фонарик, свечу по сторонам и нахожу под тентом еще одно тело в спальнике.

 - А Батый чего отлеживает?

  - Спит, как сурок, - говорит Андрей, - не могу разбудить.

  - Ну, и черт с ним, - говорю.

  Нахожу в рюкзаке лопатку, вылезаю из спальника, обуваю сандалии и хочу уже выйти из-под тента под дождь.

  - Дождевик возьми, - говорит мне Андрей.

  Напяливаю на себя дождевик, захожу за тент и копаю в песке обводную канавку. Бьет молния и поляна выступает из темноты, словно контрастный фотоснимок. В белом и синевато-стальном отсвете молнии я вижу каждую травинку, каждый камешек. Березы и кусты, кострище, высокий песчаный склон и бегущие по склону черные глянцевые ручьи. Обеих наших палаток я почему-то нигде не вижу… Гром трещит и грохочет так, что в ушах закладывает. Прав был Андрюха, думаю я, если сейчас не отвести в сторону этот ручей, проснемся в луже… Закончив свою половину работы, лезу под тент. Я забыл надеть капюшон и вымочил волосы под дождем, словно искупался.

  - А Птичкин где? – спрашиваю я, - А Мишка? Где все наши?

  - Какой тебе Птичкин, - смеется Андрей, - кинул друзей твой Птичкин. Он у Соньки Жаровой на даче, на Каменном цветке третий день пьет. Его теперь силком с этой даче не вытащишь… Да, он и в прошлом году с нами на карьер не ходил.

  - Ну, да, точно, - говорю, - это я спросонья попутал.

  Андрей Почти берет у меня лопату и идет под дождь копать канаву. Я сижу под тентом, смотрю на кипящую от дождевых капель ночную тьму и ни о чем не думаю. Андрей вскоре возвращается.

  - Ну, вроде, как не утонем, - говорит Андрей и стаскивает дождевик через голову, - Шурик, ты посмотри, какая непогодь!

  - Да, - говорю, - красотища.

  В небе над городом полыхает и ветвится молния. Я вижу чуть синеватые стены высоток с черными провалами окон и рябую от дождевых капель гладь рукотворного озера. И мне отчего-то становится очень уютно сидеть среди ночи под тентом на берегу карьера.

  - Накатим коньяка, чтобы лучше спалось? – спрашивает Андрей Почти.

  - Заметьте, не я это предложил.

  - Трах-тибидох, - бормочет себе под нос Андрей.

 Он делает пассы, словно фокусник и у него в руках непонятно откуда появляется бутылка коньяка. Я нахожу под тентом пластиковые стаканчики. Андрей разливает коньяк, подсвечивая себе фонариком.

  - Хорош, - решает, наконец, Андрей Почти, - а эти двести грамм на утро оставим. Ну, за нас!

  - За нас, - говорю, - за лето!

  Мы чокаемся и выпиваем. По тенту с грохотом лупит дождь. То и дело сверкают молнии...

 

 

 

 …открыв глаза, я вижу черное кострище на глиняном пятаке и припорошенные пеплом угли. Заморозков пока нет, но ночи в сентябре стоят холодные, и я немного подмерз в своем спальнике. Надо бы встать и умыться, и побросать в костер оставшиеся с вечера дрова, и вскипятить воду в котелке, и выпить горячего чая. Но я никак не могу заставить себя подняться. Я лежу в спальнике, поджав под себя ноги, и сморю на скучные дома на Угрешской, на пелену тумана над серой водой, на стоящий неподалеку от берега земснаряд. От плавучего земснаряда к песчаным отвалам тянется труба на понтонах. Небо над городом тусклое и блеклое и, словно бы плоское, ни дуновения ветерка в воздухе, и очень тихо, и слышно, как говорят о чем-то рыбаки на другом берегу, но самих рыбаков я не вижу… Воздух сырой и на траве поблескивает роса. Мне не хочется вылезать из спальника, даже подумать страшно, но я все же расстегиваю молнию, сажусь и обуваю кроссовки. Я бросаю на угли сухие ветки и пару березовых бревнышек. Кутаюсь в куртку и по промоине спускаюсь к воде. На карьере, который год работает земснаряд. Возле нашего места выбрали много песка со дна, берег сполз в воду и от поляны остался узкий козырек. На этом козырьке палатку уже никак не поставить. Зато можно спать в спальнике и жечь костер.

  Умываюсь, набираю в кружку воды и чищу зубы. Вода в карьере прямо-таки ледяная. Я никак не могу сообразить, который час. То ли рассвело, а может только светает. Свет такой скудный, что не поймешь. Поднимаясь по промоине на обрыв. Дрова уже занялись. Я наливаю в котелок воды из баклажки и ставлю на огонь. Пока греется вода для чая, я сворачиваю спальник и пенку и убираю в рюкзак. Я не хочу оставаться на карьере надолго, боюсь, что у меня испортится настроение, и потом я буду неделю ходить больной.

 Завариваю чай, стою с кружкой над костром, пью и, обжигаясь, дую на кипяток. Я не стану возвращаться на это место, обещаю я себе, незачем мне снова сюда приходить. Я говорю это себе каждый раз и честно держусь все лето, но когда начинается осень, обычно в сентябре я пугаюсь, что будет поздно, начнутся заморозки, и я не смогу уже в этом году заночевать на карьере. И тогда я собираю рюкзак и иду через лес…

 Напившись чая, я выплескиваю воду из котелка на костер и цепляю котелок к рюкзаку. Разбрасываю ногой угли, смотрю по сторонам, не забыл ли я чего. Потом подхватываю с земли рюкзак, вешаю на одно плечо, и быстро иду к городу по узкой тропинке над обрывом.

 

 




проза

      Версия для печати
      Читать/написать комментарий                    Кол-во показов страницы 76 раз(а)





Рекомендовать для прочтения


Проверить орфографию сайта.
Проверить на плагиат .
^ Наверх




Авторы Обсуждения Альбомы Ссылки О проекте
Программирование
Hosted by Хостинг-Центр