Виртуально Я. Литература для всех Стихи, проза, воспоминания, философские работы, исторические труды на "Виртуально Я"
RSS for English-speaking visitors Мобильная версия

Главная     Карта сайта     Конкурсы    Поиск     Кабинет    Выйти

Ваше имя :

Пароль :

Зарегистрироваться
Забыли данные?



(Написать письмо )

Страшный Светлый Праздник

 

  Мы едем в Рыбинск. Сидим в автобусе и чешем языками, чтобы скоротать время.

  - Если Кострома светлый и радостный город, то Рыбинск - это её антипод, город инфернальный и жуткий.

  - Рыббббббббинск, - говоришь ты с выражением.

  - Пролетая над Рыбббинском, летчики и пассажиры отчетливо видят темную эманацию, дрожание тьмы, как в черте города, так и над его окрестностями… Рыбинск лежит на пересечении трех рек в виде лапы петуха… А еще, эта зловещая долина духов. Никто, как будто, не знает, где искать эту аномальную зону, но все про нее только и пишут… Или, вот, реплика с одного форума посвященного всяческой чертовщине - в Рыбинске ощутимы темные влияния. Возле кинотеатра «Космос» на редкость дурно пахнет, и что, характерно, особенно летом, когда жара…

  - Да, это они, - говоришь ты серьезно, – темные влияния, без сомнения.

  - А вот, еще… Роддом в Рыбинске, который снесли, потому что там рождались дети с патологией. С какой именно, безымянный гость форума говорить не желает.

  - А жаль…

  - Вообще-то есть информация, что это не роддом, а недостроенный кардиоцентр. Таким образом, история, все больше запутывается… И снова, долина духов. Тела зеков, которые строили Рыбинскую ГЭС, захоронены в общей могиле, в полях. Их косточки каждой весной выносит в обводные каналы… Потом там понастроили дач, разбили парники, посадили яблони и клубнику… С ГЭС все тоже не просто, но эта информация сокрыта, изъята… А вот, если поискать в интернете сакральном, на изнанке, так сказать, интернета общедоступного, если зайти на тайные форумы для посвящённых… Кстати, через поисковик ты их ни в жисть не найдешь, разве что случайно. Потом еще нужен пароль из кабалистических символов и пентаграмм, который меняется каждую полночь. А чтобы получить такой пароль нужно пройти обряд инициации достаточно мерзкий, стоит сказать… Короче, у меня совершенно случайно оказался такой пароль, и, вот, что я там нарыл. На Рыбинской ГЭС в подводном… или, может правильно, в подземном заброшенном зале обитает древнее божество. Обликом это существо схоже с гигантским одноглазым спрутом. И, если очень постараться, и если очень повезет, то можно сподобиться аудиенции.

  - А чем же занято это древнее божество дни и ночи напролет? – спрашиваешь ты. – Ему там не скучно сидеть в этом подводно-подземном зале?

  - Ну, а чем они все занимаются? Какая-нибудь божественная рутина. Решает судьбы мира… Хотя нет, за пару последних тысячелетий Он отошел от дел… Одряхлел, растерял паству. Он, можно сказать, перешел на нелегальное положение и живет в Рыбинске, словно в изгнании.

  - Так чем же Он занят, этот древний Бог? – не унимаешься ты.

  - Ну, скажем, ведет задушевные беседы с рыбами и пакостит по мелочи рыбакам… А еще, он венчает влюбленных. Вершит обряд темного венчания, древний, как и Он сам, пришедший из тех далеких времен, когда шумеры еще на свет не родились, а по миру бродили твари описанные Лавкрафтом.

  - С этого места поподробнее.

  - Один из Его немногочисленной паствы привозит влюбленных на утлой лодчонке по лабиринту затопленных катакомб, по подземному каналу, прорытому иезуитами под городом… Влюбленные ждут на осклизлой бетонной платформе во мраке, едва разбавленном зеленоватым фосфорическим свечением. У этого свечения нет источника, кажется, что светятся сами стены и своды, и платформа, потрескавшаяся и осыпающая, с торчащими из бетона проржавелыми прутьями арматуры. Ожидание длится час и другой и третий. Со сводов зала сочится и звучно капает влага… И вот, древний Бог поднимается из пучины. Он возносится из черных вод и покачивается под потолком зала, словно величавый гриб и смотрит на явившихся к нему людишек своим единственным глазом. Он - древний Бог и читает в наших сердцах, как в открытой книге и если пришедшие к Нему брачующиеся любят друг дружку пуще жизни, то Он вершит над ними древний обряд венчания, а если не пуще жизни… Если одержимы они только похотью или корыстью, или просто поржать пришли и приколоться, то никогда им уже не подняться из подводного зала на землю и не увидеть дневного света, и никто не знает, что бывает с теми несчастными после…

  - Но, мы-то с тобой богоизбранная пара?

  - Мы-то да… Мы, само собой…

  Долго и задумчиво целуемся и едем дальше. Ты слушаешь «Led Zeppelin», а я перечитываю по надцатому разу «Космический триггер» Роберта Антона Уилсона.

 

 

 

  Середина пути. Бензозаправка в полях. Скучный полуденный цвет. Синее небо, белые барашки облаков. Глянцевая зелень до горизонта и желтые цветочки. Мы стоим в узкой полоски тени возле стены заправки и едим мороженое.

 - Я думаю о других нас, - говоришь ты, - о тех, которые не завязали этой зимой. Они, эти другие мы, до сих пор бухают. Это, как параллельная вселенная. И вот, они тоже собрались поехать в Рыббббинск и вчера вечером…

 - И вчера вечером мы, то есть, они выпивают бутылку коньяка.

 - Нет, сам дуй свой коньяк, я бы лучше выпила вина. Я купила бы какое-нибудь дешёвое пойло в бумажных пакетах. Пару литров. Нет, литр, нам же вставать в такую рань… А утром эти замечательные люди просыпаются с бодунца, немножко взъерепененные, но вполне себе живые, садятся на автобус и едут в Рыбббинск. Вскоре нам плохеет и начинает потряхивать…

 - У меня болит и кружится голова. Я сижу в этом проклятом автобусе весь мокрый от пота, и сердце лупит в груди…

 - Вот-вот, - говоришь ты и ласково так улыбаешься, - а еще от нас разит перегаром, пускай мы и сжевали на завтрак по пачки жвачки каждый. Мы выходим из автобуса на этой заправке, а здесь крепче пива ничего не купишь. А нам совсем худо и мы набираем мешок этого пива, и пиво, обязательно должно быть какое-то мерзкое, типа «Балтики» в банках… И мы начинаем дуть это пиво прямо на заправке и в автобусе. На нас оглядываются, нам делают замечания, а водила обещает высадить на первой же остановки, если мы и дальше будем бухать в салоне. Автобус еле ползет по жаре, похмелье никак не отступает, мы обливаемся потом, нас обоих трясет и жутко хочется в туалет, но к водиле лишний раз страшно подойти, господи, стыдобище-то какое…

 - Это не наша история, - говорю, - ты же меня знаешь. Я бы не сел в автобус без фляжки коньяка или двух… И вот, мы едем в Рыбинск, нам худо, но мы терпим до заправки, а здесь, отходим за угол, чтобы лишний раз не светиться и грамотно похмеляемся. А потом еще съедаем по мороженому.

 - Ух, ты! Клево! А с этой фляжки коньяка нам станет так замечательно чудесно, что мы задрыхнем в автобусе, и проспим до самого Рыбббббинска! - я вижу, как ты светлеешь лицом, - я так счастлива, что с теми нами, которые не бросили пить, не случилось бы такого стыдобища и кошмара! Мы бы не пропали, мы бы заботились друг о дружке!

  - Ну конечно, нам было бы тяжеловато…

 Водила нашего автобуса недвусмысленно бибикает. Поднимаемся в салон, занимаем наши места и едем дальше.

 

 

 

  - А в Рыбинске есть прокат велосипедов? – спрашиваю я у девочки на ресепшн в отеле «Юрла».

  Обшитый темным деревом интерьер, сумрак, жужжание кондиционера. Ты стоишь, привалившись попой, к перильцам лестницы, ведущей на второй этаж. Мы заселились, переоделись, бросили в номере вещи, которыми не шибко дорожим и идем гулять по Рыбинску.

  - Прокат автомобилей точно есть, - отвечает девочка, - и прокат велосипедов, наверное, тоже. Но, где, не подскажу.

  Ты дергаешь меня за рукав,

  - Давай купим карту!

  Я покупаю карту. Спускаемся с крылечка отеля, проходим мимо заросшего парка, блуждаем между пятиэтажек из красного кирпича, и попадаем на старую улочку с натянутыми над проезжей частью троллейбусными проводами.

  - Крестовая улица, - говоришь ты, сверившись с картой.

  Прогуливаемся по Крестовой. Домишки в два этажа, беленые облупившиеся стены, потрескавшиеся фасады, кое-где заколоченные окна, каменные и резные наличники. Улица пугающе безлюдна, изредка проезжает троллейбус. Воздух кажется мне легким и словно бы дырявым, разряженным, будто в горах. Раздражение и усталость, скопившееся пока мы тряслись в автобусе, а потом тащились через весь город к «Юрле», и ты у всех подряд спрашивала дорогу, уходят без следа, стоило мне только немного пройтись по Крестовой улице, и я понимаю, что не зря приехал в Рыбинск.

  - Мне здесь жутко нравиться, - говорю я тебе, а сам не могу сдержаться и улыбаюсь во все лицо. - Ты посмотри какие дома… как тут все обветшало, как все раскурочено… И как же я не люблю эту новую Москву, особенно центр! Все-то у них сверкает, все чистенькое и гладкое, отпидарасили кусочек города, и думают, что отгородились от вселенской энтропии, а вот, хуюшки! Это все вранье! У меня голова раскалывается, я буквально больным делаюсь, когда попадаю в такое выхолощенное бесчеловечное пространство.

  Мы нагоняем папу, похожего на великана, высоченного и могучего и его маленького сына-карапуза. Они не торопясь идут по пустынной улице, вдоль кирпичной стены. Старая каменная кладка выглядит так, словно ее кто-то грыз, обломки кирпича валяются под ногами. Золотой солнечный свет заливает улицу, и папа-великан шагает очень медленно и терпеливо по этому замечательному потрескавшемуся и побитому тротуару.

  - Не подскажите, - обращаюсь я к великану, - как нам найти прокат велосипедов?

  На великане выцветшая полосатая майка и расползающиеся по швам, обтрепанные снизу штаны. У него бицепсы, наверное, толще, чем моя ляжка, а лицо задумчивое и словно бы сонное и вроде не злое. Ростом я этому аборигену где-то по грудь.

  - Ох, - говорит великан, он останавливается и растерянно оглядывается по сторонам, – так сразу и не скажу… Нет, в центре я проката велосипедов точно не видел. Может, в районе порта…

  Я говорю великану «спасибо», беру тебя за руку и быстро перевожу на другую сторону улицы. Меня страшит этот папа-великан, мне кажется, таких высоких людей попросту не бывает, и мне делается не по себе, когда я стою рядом с ним.

  Крестовая приводит нас на Красную площадь. Разруха по-прежнему радует глаз. Фасады домов выглядят так, словно попали под артобстрел. Над проржавелыми жестяными крышами стоит рыжее, словно апельсин, вечернее солнце.

  - Живописно, - высказываешься ты, останавливаясь посреди площади и сверкая черными очками, - пожалуй, лучше места для венчания нам не найти.

  У меня во рту неприятный привкус железа. Я хочу купить жвачку, но, сколько я не оглядываюсь по сторонам, я не вижу нигде ни ларька, ни киоска. Захожу в аптеку, в аптеке вместо жвачки мне продают какой-то застывшей смолы в картонной коробочке. Гуляем по Рыбинску, осматриваем достопримечательности и жуем эту смолу… Спасо-Преображенский собор… Пожарная каланча… Памятник Людвигу Нобелю… Небо затягивает тучами, цвета тускнеют, город становится серым, и все здания смотрятся теперь, как муляжи из картона.

  - Мне мерещиться что ли, - бормочешь ты, - тут на каждом шагу винные магазины. И, я что-то не видела ни одной булочной, ни одного продуктового…

  Гуляем по Волжской набережной, по разбитой асфальтовой дорожке под сенью старых лип. Стоим возле ограды и смотрим на несимметричный Рыбинский мост, на пристань и стоящий возле причала «Метеор», на рыбаков со спиннингами. Смеркается. Ты пьешь свой черничный йогурт из бутылочки, а я засаживаю пол-литра «Есентуков» № 17.

  - Я часто играю в такую игру, - говоришь ты задумчиво, - я представляю, что мы с тобой знакомы, но мы не любовники, а просто друзья. То есть я-то в тебя влюблена сильно-сильно, как сейчас, а ты относишься ко мне, как к другу. И я могу говорить с тобой обо всем на свете и гулять по Рыбббинску, и сидеть на набережной, на лавочке и есть мороженное, но ни обнять, ни поцеловать тебя я не могу. И, это меня так мучает, что плакать хочется. А потом я вспоминаю, что мы вместе и очень этому радуюсь… Так хотелось покататься на великах по Рыбббинску, но что-то не складывается.

  - А в Костроме этих велопрокатов, куда ни плюнь.

  - Кострома это принцесса в изгнании, а Рыбинск – суровый город, - говоришь ты, - ну, и что теперь?

  - Пойдем куда-нибудь, пожрем. А то сейчас у них все закроется, если еще не закрылось.

  Ужинаем в кафе «Квартира» с миленьким интерьером и вполне московскими ценами. Бредем через вымерший город к «Юрле». Стоим во дворе историко-архивного музея. Каменные стены музея освещены мертвенным светом прожекторов, оно, это здание и среди бела дня казалось мне мрачным, а сейчас поздним вечером и вблизи – мрачнее некуда.

  - Как же, наверное, жутко стоять во дворе этого музея глухой зимой и пить с приятелями водку, возле этого памятника Ленину в пальто, - говорю я тебе, - потому что я бы точно пришел сюда среди зимы пить водку… Вот, представь, ты стоишь здесь, а в электрическом свете сверкают сугробы, и за музеем течет черная Волга, и она всегда там течет, и ты живешь здесь с самого детства, и иногда тебе так тоскливо, что хоть в петлю лезь, а бывает, ты счастлив оттого, что живешь в этом городе, ты просто с ума по нему сходишь…

  Выходим на Волжскую набережную. На лавках, в закутках, в кромешной тьме пьют какие-то компании, одинокие люди стоят возле ограды и тоже пьют, а мы идем мимо, взявшись за руки, и я все гадаю, нарвемся на кого-нибудь или пронесет… Ограда кончается, я оглядываюсь и вижу подсвеченный прожекторами этот жутковатый музей и Рыбинский мост, и огни какого-то суденышка, проходящего под мостом. И только тогда я замечаю, как обмелела Волга этим летом, я вижу замусоренную отмель, поблескивающую синими стекляшками и стоящего на этой отмели одинокого мужика. Он пьет водку из горлышка в классической позе горниста, а допив, утирает губы и, крякнув, пуляет пустую бутылку в Волгу…

 

 

 

  Ночью тебе снится сон.

  …мы путешествуем не то самолетом, не то пароходом, и у нас пересадка на острове Вулкан. Этот остров - сплошная зона Duty Free, множество магазинов, похожих на разноцветные стеклянные кубы, стоят среди скал и лепятся, словно ласточкины гнезда к каменистым склонам. На этом острове не растет ни деревца, ни травинки, сплошь скалы и застывшие языки лавы. Над жерлом вулкана, который дал название острову вьется несерьезный такой дымок, словно из печной трубы… Мы идем по дорожке присыпанной вулканическим пеплом, я вижу бутик, в котором выставлены часы, тысячи и тысячи часов за прозрачными стеклянными стенами – настенные, наручные, антикварные, часы для учреждений и уличные часы. Я слышу сквозь стекло, как они щелкают и стучат, отсчитывая время, множество часов дробит и режет время на крошечные кусочки, стоит только прикрыть глаза и видишь это время, наструганное и накромсанное, эти опилки и крошки времени высятся вокруг стеклянного куба, словно черные сугробы… Другой стеклянный куб заставлен манекенами, наряженными в свадебные платья. На ступенях возле магазина стоит человечек в старом лоснящемся фраке и котелке. Он машет длинным шестом, будто опахалом, а на шесте висит подвенечное платье, сплетенное из кружев. Мы подходим ближе, и я замечаю фотографию в рамке, висящую на груди этого диковинного промоутера. На старинной, плохого качества черно-белой фотографии запечатлена женщина, наряженная в это самое мотающееся на шесте платье. Я узнаю моду двадцатых годов прошлого века. Смотрю на платье и вижу, что оно очень старое ветхое и серое… Человечек во фраке размахивает шестом и зазывает покупателей,

  - Abito da sposa mia indossato!... Venta!... Comprar un vestido para la novia encantadora! Присмотревшись к нам, он замолкает, хлопает растерянно глазами, а потом наклоняется ко мне и кричит по-русски в самое ухо,

  - НЕНОШЕНО! НЕНОШЕНО!

  …утомленные прогулкой мы возвращаемся в наш отель возле аэропорта. Спускаемся по круговой лестнице в полутьму бара… Только это оказывается не бар, а что-то вроде цирка. В зале немноголюдно, стоящие полукругом кресла пропадают в сумраке, арена же напротив ярко освещена. Садимся на места рядом с проходом. Я смотрю на арену – половина арены представляет из себя неглубокий бассейн, а на другой половине на маленьких симпатичных пьедесталах стоят пылесосы с хоботами и щетками, пылесосы похожие на ракеты и пылесосы, сделанные в форме спортивных авто, овечек, дельфинов и котов, я вижу прозрачные пылесосы, и пылесосы всех цветов радуги. Пылесосы рассыпаны по арене и сверкают, словно ягоды в лесу. На моих глазах, к арене по проходу между рядами спускается пожилая дебелая тетка. Вот она бодро забирается на бортик и, поколебавшись немного, плюхается в воду. Проплыв немного по по-собачьи, она подныривает под прозрачный козырек, и по освещенный софитами стеклянной лесенке поднимается на арену. Звучат записанные на пленку аплодисменты. Ведущий шоу берет эту мокрую курицу за кисть руки и выводит под ослепительные скрещенные лучи. Как не стараюсь, я не могу разглядеть шоумена, он, словно вне фокуса и так сверкает, что больно глазам.

  - Скажите, пожалуйста, ваш номер, - просит шоумен.

  - Вот! - говорит тетка, срываясь на торжествующий крик, - вот!

  Она поднимает над головой кулак. В кулаке зажат ключ от гостиничного номера с брелоком.

  - Ваш номер, пожалуйста…

  - Мой номер… - гордо говорит эта мокрая курица и смотрит на номерок, - мой номер - 57!

  - Примите мои поздравления! - громогласно объявляет ведущий шоу, - сегодня эта отважная пожилая дама может приобрести пылесос всего за 57 рублей!

  Играет подобающая случаю музыка.

  Я не совсем понимаю, что происходит на арене, поэтому наклонюсь вперед и, извинившись, спрашиваю у женщины, сидящей на ряд ниже.

  - Вы мне не объясните смысл этого шоу?

  - О, все очень просто! Сегодня здесь разыгрывают пылесосы. Достаточно прыгнуть в воду и подняться на арену, поднырнув под прозрачным козырьком. Потом вы предъявляете свой ключ от номера конферансье… Скажите, а вы сами не из этого отеля? Я-то просто зашла поглазеть, и ключа у меня нет, но если вам не нужен пылесос…

  - Нет, мы не из этого отеля, - говоришь ты категорично и, поднявшись с кресла, сбегаешь вниз по ступенькам к арене.

  Ты бежишь вприпрыжку, а я бегу за тобой, и я почти тебя нагоняю, когда проход между кресел загораживает медсестра в белом халате с каким-то непонятным устройством медицинского назначения. Я вижу широкую педаль на колесиках и высокий руль со спидометром и звонком, похожий на велосипедный.

  - Чтобы измерить давление нажмите ногой на педаль, - говорит мне медсестра строгим голосом, и я понимаю - это что-то вроде медосмотра, иначе мне не разрешат прыгнуть в воду, а я так хочу новый пылесос.

 И я встаю одной ногой на педаль. Стрелка на спидометре ползет вверх и останавливается в красной зоне. Тревожно звенит звонок.

  - Вас нужно срочно доставить в больницу, - говорит мне медсестра, - какие вы пьете таблетки?

  - Диротон, 5 мг.

  - Нет, не годится, - говорит медсестра, - вам нужно пить анаприлин.

  Ты сидишь неподалеку на бортике и болтаешь ногами.

  - Темное венчание, - напоминаешь ты, - нам пора идти.

  Я опираюсь на твою руку и поднимаюсь на бортик этой странной арены. Я смотрю в воду и сперва вижу отражение полутемного зала и сидящих там и сям немногочисленных зрителей, но потом, присмотревшись, я понимаю, что это отражение - только тонкая пленка на воде, а в глубине я вижу совсем другое… Я вижу своды и стены туннеля, сложенные из потемневших, неровно отесанных каменных блоков. Туннель скупо освещен мигающим факельным светом. Возле маленького причала покачивается на воде резиновая лодка, а на скамеечке, ближе к корме сидит человек в брезентовом дождевике, с опущенным капюшоном. Я понимаю, что ты прав, и нам нужно спешить, потому что человек в дождевике не станет ждать нас долго.

  - Страшный светлый праздник, - говоришь ты и тоже поднимаешься на бортик и берешь меня за руку.

  Я смотрю в твои глаза, и никак не могу понять, какого же они цвета, не то серые, не то зеленые. Мне весело и страшно.

  - Не бойся, - говоришь ты и обнимаешь меня за бедра.

  - Угу, - говорю я и понимаю, что вся дрожу.

  - Я сам боюсь, - говоришь ты и смеешься.

  А потом ты делаешь шаг с бортика арены и тянешь меня за собой, и мы падаем, разбивая темную воду, словно зеркало…

 

 

  Утром мы идем купаться на Волгу. Спускаемся с крылечка «Юрлы» и переходим шоссе, идем мимо спортивного комплекса «Полет», мимо стоящей на постаменте самоходной гаубицы, лезем через кусты и выходим на пологий берег. Я раздеваюсь до трусов и забредаю в воду.

  - Лучше здесь не купайтесь, - советует мне проходящий мимо мужик с бидоном.

  - Это почему?

  - Вон в тех кустах каждый вечер пьют, а бутылки кидают в Волгу. Все ноги порежете.

  - Да тут везде пьют и бутылки в воду кидают, - говорю, - что теперь, в Волге не купаться?

  Стою на мелководье и смотрю по сторонам. Волжская набережная безлюдна. Несимметричный рыбинский мост тает в солнечном блеске. На берегу, неподалеку от спортивного комплекса из-за верхушек деревьев торчит металлический обелиск, а на обелиске стоит пролетарий с пропеллером от самолета в руках.

  - Мне кажется, будто я провалился в другое время, - говорю я тебе, - Здесь очень тихо. Слышишь, какой-то низкий гул, словно самолет летит? И солнце светит сквозь дымку… Если мне в детстве случалось попасть летом в город, а обычно меня на каникулы отправляли в деревню, но если такое случалось, то нас в городе было точно так же, как сейчас в Рыбинске. Такой же приглушенный солнечный свет и этот едва слышный гул в воздухе и безлюдные улицы…

  - Ты купаться идешь?

  - Иду, иду…

  Купаемся мы по очереди, чтобы не оставлять без присмотра на берегу рюкзак с паспортами и незначительной суммой наличных. Завтракаем в кафе «Шафран» неподалеку. Садимся в том зале, где на стенах нарисованы персонажи из мультика «Ежик в тумане». Наевшись оладий и круассанов, ты дуешь вторую чашку кофе и увлеченно разглядываешь карту города.

  - А откуда в Рыбинске костел? – спрашиваешь ты, - по адресу Пушкинская 57. Кстати, знакомый номер… Подожди, сейчас вспомню…

  - Это без сомнения наш божественный спрут, - говорю я взволнованно, - я все утро ждал знака! Древний Бог не может проявляться в этом мире открыто, поэтому нам нужно быть бдительными и обращать внимание на разные странности и небывальщину. Думаю, что в костеле может скрывать кто-то из Его паствы…

  - Спасибо, все было очень вкусно, - говоришь ты официантке, - вы случайно не знаете, где Рыбинске можно найти прокат велосипедов?

  Официантка говорит, что ей очень жаль, но она не знает.

  Выходим из кафе, находим улицу Пушкинская. Идем смотреть костел. Ты то и дело сверяешься с картой. Вокруг нас бушует и чудит энтропия. Город кажется вымершим, но я начинаю привыкать понемногу.

  - Мне сейчас почему-то вспомнились грибы, - рассказываешь ты, - было такое время, когда у всех на кухне в банке с водой жили какие-то непонятные грибы. Они там как-то размножались, делились в этих банках, и что-то такое делали с водой, а мы все эту воду пили… Я не знаю, откуда эти грибы пришли, только потом они таким же загадочным образом исчезли и теперь никто о них, наверное, и не помнит.

  - Это очень похоже на нашествие инопланетян, - говорю, - у нас дома тоже жил такой гриб, когда я еще в школе учился. Их, кажется, называли, чайные грибы… И что?

  - Я думаю, - говоришь, ты, шагая рядом со мной по разбитому тротуару, сверкая черными очками на солнце и держась за мою руку, - у Бога-кальмара должны быть агенты в нашем мире. И эти грибы, как раз могли быть его агентами. Великий кальмар мог бы наблюдать через этих агентов за человеческой суетой и быть в курсе событий. Ты только представь себе город, где в каждом окне стоит по банке с грибом! Кстати, ты мог бы написать эссе с таким, скажем, названием – «Грибы, как агенты кальмара». Вот.

  - Да, не кальмар Он, а спрут.

  - Ладно, спрут…

 

 

 Ну, костел, как костел. Я где-то таким его себе и представлял, но все же был удивлен, когда этот готический храм неожиданно выступил из-за ветхой рыбинской застройки. Потемневший от времени красный кирпич, стрельчатые окна, две высокие островерхие башенки, беленые столбики ограды, кованая решетка.

  - Калитка открыта, - говоришь ты.

  - Ну, раз так, зайдем.

  Мы проходим за ограду и бродим по маленькому дворику, ты поднимаешься на крыльцо.

  - Здесь теперь студенческий клуб «Прометей», - говоришь ты.

  Подхожу ближе. Возле дверей, под вывеской с названием клуба к стене из красного кирпича приклеена распечатанная на принтере афиша:

 В пятницу 13 июля, ровно в полночь

 в студенческом клубе «Прометей»

 состоится панк-молебен и металлическая литургия.

 Оставь надежду, всяк сюда входящий.

  - Прикрытие, - говорю, - не воспринимай это всерьез.

  Ты дергаешь дверь, но дверь на крыльце заперта, зато открывается другая низенькая дверца рядом с забранными решеткой подвальными окошками. К этой окованной железом дверки ведут земляные обвалившиеся ступени. Из дверного проема выглядывает вьюноша с бледным, с обросшим клочковатой бородкой, лицом, в засаленной до зеркального блеска косухи и толстовке с языками адского пламени и надписью «Sepultura». У вьюноши внушительного размера нос и сальные давно не стриженые волосы. Правой рукой он держится за створку двери. На его указательном пальце я замечаю массивный перстень с черепушкой, в глаза черепа вставлены красные стекляшки. С виду дешевка страшная. Вьюноша стоит, пригнувшись, в низеньком дверном проеме и смотрит на нас с дремотным равнодушием.

  - Ну, что вы ломитесь? - спрашивает он, - русским же языком написано - студенческий клуб.

  - Весьма кстати, - говорю, - мы бы хотели вступить.

  Вьюноша часто-часто моргает. А проморгавшись замечает,

  - А вы, господа хорошие, не очень-то похожи на студентов.

  - Я дважды студент, - говорю, - при большом желании, которого, признаться, не испытываю, я могу продолжить обучение в обоих вузах.

  - Э… - тянет вьюноша, - в настоящий момент прием новых членов в клуб «Прометей» приостановлен.

  - Да черт с ним с вашим клубом, - говорю.

  Оглянувшись по сторонам, я подхожу к дверце в подвальное помещение и склоняюсь над вьюношей. От бледного вьюноши, от его косухи, толстовки и сальных волос тянет плесенью и сырой землей.

  - Мы хотели бы лицезреть Великого Кальмара, тьфу, то есть Спрута. Мы приехали сюда из столицы в надежде удостоиться аудиенции… Дело в том, что мы помолвлены и страстно хотели бы обвенчаться. Я имею в виду тот древний обряд темного венчания, который Великий Спрут вершит в заброшенном зале под Рыбинской ГЭС. Признаюсь, мы страшимся. Мы знаем, что с нами может случиться что-то по страшнее смерти, и никогда уже мы не увидим солнечного света…

  - Уходите-ка лучше сами, пока я милицию не вызвал, - говорит вьюноша дребезжащим стариковским голосом и пятится в сумрак и норовит закрыть за собой дверь, - а звать-то недолго, вон околоток через дорогу…

  Но я цепляюсь за дверь обеими руками.

  - Ты знаешь, про древнего бога, - говорю я, заглядывая в его белесые и бессмысленные глаза, - да ты, наверное, каждый вечер ходишь к Спруту чаи гонять… От этого места так и разит чертовщиной, я когда шел сюда по Пушкинской, видел, как дрожит черное маслянистое марево над вашим клубом, и ты сидишь в самом сердце этой инфернальной воронки и делаешь вид, что ни о чем таком слыхом не слыхивал, а просто примуса починяешь. Э, брат, да у тебя, наверное, такая мозоль натерлась на тонком теле… Я знаю, где-то в подвале костела, в этом самом подвале откуда ты сейчас выполз, где-то за бочками с прокисшей патокой и пыльными шкафами спрятан от посторонних глаз проход к подземному каналу, прорытому иезуитами еще до революции… Да, так оно и есть! Я вижу осклизлые ступени, ведущие в промозглый отсыревший сумрак и слышу, как плещется вода в подземной речке… Ты спускаешься в туннель, конечно, не с факелом, а с фонариком на китайских светодиодах и его синий мертвенный луч выхватывает из тьмы каменные своды туннеля, крохотный причал и стоящую возле причала резиновую лодку. Заслышав твои шаги, крысы пищат и разбегаются по углам. И, вот ты садишься на весла и, отвязав веревку, отталкиваешься от причала веслом и правишь под арку туннеля, и дальше по подземной реке, бегущей под Рыбинском, в сторону ГЭС, где в заброшенном техническом зале тебя ожидает великий и древний…

  Я еще много чего хочу рассказать этому вьюноше в косухе, но ты уже тащишь меня со двора костела и уводишь по какой-то улице, мимо сверкающего на солнце пустыря и железнодорожных путей.

  - Пару последних тысячелетий Он был вне закона, скрывался, перешел на нелегальное положение, - бормочу я на ходу и никак не могу успокоиться, - поэтому нам не стоит удивляться тому, что его паства малочисленна и состоит из людей малограмотных, озлобленных на жизнь и психически нездоровых. У нас нет времени втираться к ним в доверие, стоять под дождем сутки напролет у запертых врат костела или душить кошек и развешивать их трупики на ограде, или какое еще у них полагается совершить деяние…

  - Там парк аттракционов, - говоришь ты и показываешь рукой.

  Над бурыми от ржавчины жестяными крышами я вижу не очень высокое колесо обозрения. Колесо неторопливо вращается на фоне сверкающего голубого неба с барашками облаков.

  - Хочу на колесо обозрения!

  - Ну, пойдем, пойдем…

  Мы идем вниз по улице и сворачиваем в проулок. В проулке я вижу беленый дом с просевшей крышей, с потрескавшимися наличниками и барельефами, с заколоченными досками окнами на втором этаже. Деревянная дверь подъезда гостеприимно приотворена. Дом стоит на углу, среди пустоты, за домом тянется забор, а за забором лежит пустырь. Он, словно плывет в белом летнем зное, дрейфует себе сквозь время. И мы стоим, напротив этого дома возле забранной в строительные леса, церквушки и все смотрим, и не можем оторвать глаз от этой красоты.

  - Здесь люди живут, - говоришь ты почему-то шепотом, - вон, в окошке, видишь, занавеска качнулась. Пойдем, заглянем в подъезд.

  - Нет, не пойду, - говорю я тоже шепотом.

  Закусив губу, ты смотришь по сторонам – не идет ли кто, и быстрым шагом переходишь улицу, такой смешной и милый мне человечек, в шортах и футболке с хулиганской матерщиной на английском, ты идешь по солнцепеку, по сверкающему искрами разбитому асфальту, медлишь немного возле подъезда, у приоткрытой двери, а потом берешься за ручку и я вижу, какая же она тяжелая эта дверь, и сколько на ней слоев окаменевшей коричневой краски… И вот, ты исчезаешь в подъезде, а я жду на другой стороне проулка, в тени, под строительными лесами. Так проходит несколько лишенных каких-либо событий минут. Потом дверь подъезда распахивается, словно ее лягнули ногой, ты выкатываешься на середину проулка и, не оглядываясь, ходко идешь в сторону парка аттракционов. Тогда я отклеиваюсь от стены, нагоняю тебя и обнимаю за плечи.

  - Там так страшно, так страшно, - шепчешь ты мне на ухо, и я почему-то иду все быстрей и быстрее, а ты семенишь со мной рядом. – Я поднялась на второй этаж, а там длинный такой коридор и все двери заколочены, а одна дверь, в самом конце коридора не заколочена. Я подошла, а вместо замка в этой двери большущая дыра. Я заглянула. Там прихожая - обои на стенах, такие кошмарные, словно из моего детства и какой-то старый шкаф и фотографии в рамке и желтый облупившийся холодильник. Я стояла на площадке и смотрела, а потом слышу, кто-то шаркает по квартире и дыхание, словно кашалот какой-то хрипит все ближе и ближе, а я стою и не могу от двери отойти. Ноги, словно к полу приклеились… А потом дырку в двери что-то заслонило с той стороны, задвижка щелкнула, и дверь стала медленно открываться. Я тогда сразу на улицу убежала. Знаешь, как было страшно!?

 

 

  В крохотном парке аттракционов на берегу речки Черемухи никто и слыхом не слыхивал о прокате велосипедов.

  Съедаем по мороженому. Катаемся на колесе обозрения. В кабине из тонированного пластика жарко, как в парнике. Рыбинск лежит под нами, тянется вдоль Волги. А по Волге ходят баржи и суденышки, ветер рябит речную гладь и метет по сверкающему небу клочья ваты.

  - Что может быть лучше, чем парк аттракционов в какой-нибудь глуши? Ходишь по такому парку, смотришь на все эти горки и карусели и понимаешь, что тех. осмотра здесь не было, наверное, со времен царя гороха. Соберешься так покататься на карусельке, а твоя люлька возьмет да и оторвется, и улетит в кусты, а тебя самого покалечит! Реально страшно! Давай сейчас слезем с этого медленного колеса обозрения и найдем какой-нибудь аттракцион по эксремальнее!

  - Это без меня, – говорю, - во-первых, у меня голова кружится. А потом, я ни в коем разе не хочу, чтобы на твоем экстремальном аттракционе что-то поломалось, а я бы ненароком погиб. У меня обширные творчески планы. Столько задуманных и ненаписанных книг. Мне будет очень обидно погибнуть сейчас на пороге славы, так ничего толком не сделав… Знаешь что, раз с велосипедами в этом городке у нас не заладилось, давай возьмем такси и поедем на Рыбинское водохранилище. Все к Спруту поближе.

  Выходим из парка аттракционов, садимся в такси и едем через мост на другой берег Волги.

  - Сами из Москвы? – интересуется таксист, веселый с виду мужик с круглой небритой мордой в красном тренировочном костюме.

  - Из нее. Вот приехали Рыбинск посмотреть, в Волге искупаться.

  - В Волге нельзя купаться, - говорит таксист категорично, - мы не купаемся.

  - Это почему?

  - Ну, там фекалии…

  - Это в Москва-реке купаться нельзя, особенно, если после Москвы. Для жизни опасно.

  Едем по другому берегу, по разбитому однополосному шоссе. Вдоль шоссе стоят деревенские домики и конца и края этим домикам не видно.

  - У вас там, в Москве есть такой режиссер… - таксист называет фамилию одного усатого, похожего на кота придворного режиссера, - у него в Рыбинске дача. Ну, даже не дача, а поместье что ли…

  - Родовое гнездо, - подсказываю я, не удержавшись.

  - Ну, да, гнездо… Вон оно, там, за интернатом, в глубине, сейчас проедем… Этот ваш режиссер, он же из дворян. У них крепостных крестьян до революции было, чтобы не соврать, несколько сотен, а то и целая тыща. А в этом поместье, в подвале, мы с брательником как-то зашли посмотреть, так там - пыточные комнаты, настоящее гестапо, дыбы, крючья всякие и кандалы. Народу они там замучили без счета…

  - Пытошная, – говоришь ты, сделав страшные глаза, - мучилище…

  - У этого вашего режиссера, - никак не может угомониться таксист, - икона висит в Рыбинском музее, так он туда приходит и говорит, а отдайте-ка мне икону, она мне дорога, как память о счастливых отроческих годах. А ему в музее и говорят, икону мы вам отдать никак не можем, потому что она часть экспозиции, и ваш батюшка ее сам нашему музею подарил. А режиссер тогда обиделся и говорит, раз так, я в ваш Рыбинск больше ни ногой. И с тех пор мы его здесь не видели…

  - А мы на великах хотели покататься, - рассказываешь ты таксисту, - только второй день не можем прокат найти. Какой-то заколдованный город…

  - В советские времена Рыбинск был закрытым городом, - отвечает невпопад водила.

  - Почему закрытым?

  - Рыбинская ГЭС, авиационный завод… В советские времена здесь шлюзоваться можно было только по ночам, чтобы никто ничего не видел. У меня брательник в мусарне работал, когда чеченская война была. Так они возле дамбы поймали ночью одного басмача в НАТОвском гидрокостюме, а у этого басмача при себе была секретная карта всех каскадов…

  Я откидываюсь на спинку сиденья и прикрываю глаза. Я вижу глянцевую летнюю ночь после дождя, дамбу похожую на рисунок карандашом и лунный блеск на выгнутом, будто линза озере водохранилища. В ярком и обманном лунном свете люди в камуфляжных костюмах похожи на статуи, их лица суровы, и мне мерещиться, что они древние эльфы, поймавшие Горлума на берегу священного озера… Поток сбрасываемой воды грохочет, как водопад. Террорист в гидрокостюме лежит на земле со связанными за спиной руками. Фигура в камуфляже медленно наклоняется к террористу, на лезвии армейского ножа вспыхивает лунный блик…

 

 

  Такси уезжает. Мы стоим на обочине, гладь водохранилища сверкает, словно новенький лист кровельного железа, ветер грохочет и ревет в ушах. На пологом песчаном берегу валяются стволы деревьев и торчат из песка кусты… Я смотрю на фигурки людей, бредущих по мелководью к горизонту, эти упрямые купальщики ушли уже далеко, а вода им едва по пояс… Спускаемся на берег и садимся на бревнышко.

 - Зачем я тебя сюда притащил, - говорю.

  - Ты, что, тут так клево, - отвечаешь ты, обернувшись, - я просто обожаю такой ветер, чтобы в ушах грохотало. И берег, чтобы был дикий, как здесь.

  Ты встаешь с бревна и стаскиваешь хулиганскую футболку через голову.

  - Я пойду купаться, - объявляешь ты и вылезаешь из драных джинсовых шорт.

  - А я лучше на бережку посижу, - говорю, - тут, наверное, километр до воды идти нужно.

  Ты уходишь, а я остаюсь на бревне, сижу и сторожу рюкзак. Я смотрю, как ты бредешь по мелководью, потом, как устав брести, пытаешься искупаться, хотя вода едва доходит тебе до колен, и не о чем не думаю. Вернее, думаю, о какой-то ерунде, о прибалтийских фильмах советской эпохи, со своим непередаваемым колоритом, и о том, что я никогда, наверное, не буду жить в бревенчатым доме, на песчаном берегу среди сосен, а время течет сквозь меня и солнце уходит, его, словно задергивает шторкой, и когда я смотрю на небо, я вижу, что сверкающий летний небосвод пропал, а у меня над головой летит рваная хмарь. Краски ушли из окружающего пейзажа, и порывистый ветер приносит первые капли дождя.

  Ты выходишь на берег, и сразу натягиваешь на голое тело футболку, садишься на бревно и прижимаешься ко мне спиной. Я тебя обнимаю, а ты сидишь и стучишь зубами.

  - Сейчас, наверное, дождь пойдет, - говорю я твоей макушке.

  - Угу.

  - Хочешь помидор?

  - Дормидор. Хочу.

  Я достаю из сумки и передаю тебе помидор. Ты съедаешь его без соли и потом, повеселев, поешь песенку собственного сочинения на мотив известного романса «Не для тебя придет весна»:

  - Не для тебя поганого зверька,

  Не для твоей короткой письки,

  Я распустила свои сиськи,

  С восторгом чувств не для тебя.

  Допев песенку, ты натягиваешь шорты и обуваешься. Мы лезем по склону на шоссе и бредем по обочине к дамбе. Ветер бросает в лицо заряды дождя. По небу над зданием ГЭС летят порванные в клочья дождевые облака.

  - Бог-кальмар нас испытывает, - кричишь ты.

  - Он - не кальмар, - кричу я в ответ, - Он - древний спрут.

  Преодолев скучный и удручающей прямой участок шоссе, мы выходим на дамбу и стоим возле перил на ветру и смотрим, как внизу пениться и кипит вода. Мимо нас по шоссе катят машины, и с неба сыпется изморось.

  - Вот здесь Он и живет, наш спрут.

  - Может, нам надо что-то сказать, чтобы Он нас заметил? Или попросить? Или поздороваться? – спрашиваешь ты.

  - Он - древний бог. Он всеведущ, Он видит нас сквозь толщу вод и читает в наших сердцах. Он знает, что мы приехали в Рыбинск и ждем аудиенции. И если Он решит, что мы достойны, то пошлет за нами одного из своей паствы.

  - О, могучий и древний Бог-кальмар, - молишь ты с дамбы, - дай нам знак!

  На обочину шоссе съезжает легковушка, передняя дверца распахивается и со словами,

 - Ты, блядь, уже реально всех заебал, - водила выбрасывает из кабины в дупель пьяного деда Мороза.

 Неподалеку от дамбы всплывает проржавелая подводная лодка с фашистской свастикой на рубке. Идет дождь из апельсинов. Сказочная птица Рух закрывает крылом солнечный диск. На глазах темнеет и в небе загорается северное сияние, ангельский хор поет «Владимирский централ». В воздухе оглушительно пахнет шашлыком и клопами…

  - Довольно, - прошу я с дрожью и благоговением в голосе.

 - Он древний и могучий, - говоришь ты и улыбаешься, неживой улыбкой, словно мим, - и мне страшно.

 Мне тоже страшно. Я стою на дамбе, в сером пасмурном свете и гадаю, что же сотворит с нами древний Бог в подземном зале, когда придет время темного венчания.

 

 

 Сходим с автобуса возле Рыбинского моста. На перекрестке, на маленькой треугольной площадки стоит кабак. Поднимаемся по лесенке на второй этаж, садимся за свободный столик на балконе, заказываем долму и чай с чабрецом. С кровли сбегают декоративные струйки воды, и получается, будто ты смотришь на улицу сквозь завесу, как бы дождя и стоящие на обочине фуры уже не так бросаются в глаза.

 - Вот ведь, хозяин заморочился, - говорю, - а, правда, прикольно получилось? Сидишь ты за столиком на этом балконе и вроде, как дождь идет и сразу хочется чего-нибудь сожрать и водки выпить, и уже некуда спешить. Так и сидел бы здесь день-деньской и лакал из графина... А ты представь, как красиво, если на улице солнце! Да, тут, наверное, радуги горят…

 - А еще, шум как бы дождя приглушает разговоры, и ты уже не слышишь о чем говорят за соседними столиками и не испытываешь неловкости из-за того, что тебя могут услышать. И не нужно никакой фоновой музыки. Да в половине московских кабаков, музло так орет, что поговорить нормально нельзя!

  Официантка приносит долму и чай с чабрецом в пузатом прозрачном чайнике литра на полтора. Чайник выглядит замызганным, а чай несвежим, но тебя это не смущает. Ты отважно наливаешь чашку до краев, сидишь и с загадочным лицом пьешь чай.

  - Попробуй, - советуешь ты.

  Я тоже наливаю чая и делаю глоток и другой из чашки.

  - Ну, как?

  - Я, пожалуй, вкуснее чая не пил, - говорю.

  - Наверное, они какой-то секрет знают, - говоришь ты задумчиво, - А я тебя все хотела сводить в «Бардак» чаю попить, так разве там чай! Вот в Рыбинске чай - моё почтение.

  Сидим, дуем чай с чабрецом и смотрим на декоративный дождик. И я думаю, что сейчас этот обман или как его не назови, нам ни к чему, потому что на улице за завесой декоративного дождя идет самый обычный летний дождь.

  Перекусив долмой, уходим из этого замечательного кабака на перекрестке. А дождик все моросит и не думает кончаться. Перебегаем шоссе, идем по тропинке через рощицу, протянувшуюся вдоль дороги, прячемся под березой на краю песчаного пляжа. Сидим на траве, привалившись спинами к березовому стволу. На другом берегу, против нашего пляжа стоит строгий и мрачный рыбинский музей.

  - Одни мои знакомые, с которыми я раньше много путешествовала, когда приезжали в новый город, первым делом шли в поход по музеям. По возможности они старались обойти все исторические места и попасть на пару экскурсий. Это как бы оправдывало наше путешествие, придавало ему смысл, так, наверное, казалось моим знакомым… А по мне, нет ничего лучше, чем сидеть под дождем на берегу Волги и никуда не спешить...

  - Угу, - говорю я и грызу березовую веточку.

  Мимо вверх по реке проходит баржа.

  - Ты замечал, что разные люди, продавцы в магазинах или та девочка в «Юрле» на ресепшн часто путаются и не знают, как с нами общаться. Это оттого, что мы выглядим моложе своих лет, особенно теперь, когда не пьем. И еще, у нас проблемы с дресс-кодом. Потому что мы постоянно одеты, как разъебаи.

  - Угу, - говорю.

  Мне очень уютно сидеть под живым навесом из березовых ветвей, под низеньким серым небом, похожим на закопченный потолок, надувшись чая и наевшись долмы, и смотреть на рябую от дождевых капель Волгу.

  - А еще меня мучает одна мысль, - говоришь ты задумчиво и тихо, - я никак не могу понять, и от этого мне делается тоскливо и так горько, что хочется плакать. Вот люди любят друг друга сильно-сильно, а потом – раз! – и уже не любят, а только все время ругаются, и друг на друга злятся. И я не могу понять, как же так, куда же она пропала, эта большущая любовь, которая была у них на двоих. Это словно чудо наоборот, как будто темное волшебство какое-то. И ведь, наверное, ничегошеньки с этим нельзя поделать?

 

 

  …в номере душно, над ухом звенят комары, зуб ноет, нет, не ноет, а уже болит так, что хоть на стенку лезь, какой тут спать! Выкарабкиваюсь из забытья, словно из трясины. Нахожу в кармашке рюкзака таблетки от зубной боли, иду в санузел, разжевываю таблетку и глотаю, запивая водой из-под крана.

  - Это какой-то ад, - говоришь ты, хриплым со сна голосом, лежа в темноте.

  Падаю на постель и укрываюсь простыней. Пытаюсь убить комара и попадаю со всего маха по той щеке, по больному зубу. Лежу и плачу… Не то сплю, не то не сплю. Не могу понять, почему у нас в номере жарко, как в бане?

  Сажусь на кровати. На тумбочки горит настольная лампа. Ты читаешь какую-то книжку.

  Подхожу к окну, отдергиваю шторку. Под окном – маленькая автомобильная стоянка для постояльцев, за забором стоянки - заросший травой пустырь. Наискосок через пустырь бежит тропинка, за деревьями прячутся кирпичные пятиэтажки. Я высовываюсь по пояс из окна и замечаю, что на улице вовсе не душно, а напротив свежо, да так свежо, что я вскоре покрываюсь мурашками.

  - Ничего не понимаю, - говорю, - на улице такая холодрыга, а у нас в номере – тропики…

  Стою возле окна и обливаюсь потом. Окна распахнуто настежь, но свежий воздух с улицы по какой-то причине не может попасть в гостиничный номер, зато комары – пожалуйста. Они прут целыми батальонами, летят на свет настольной лампы из рыбинский тьмы, вьются над нами и пьют нашу кровь.

  - Нагородили курятников, - бормочу я себе под нос, - окошки маленькие, потолки у них скошенные, а мы тут задыхаться должны! Да я теперь за километр буду такие курятники обходить! Ни в жизнь не поселюсь!

  - Вот, послушай, - говоришь, - я тут книжку нашла в тумбочке.

  Я сажусь на подоконник, а ты читаешь мне вслух.

  - Споткнувшись, он обрушился на жену и повис на ней всей своей пьяной тяжестью. Кате удалось подхватить его и удержаться на ногах. Букеты крупных роз с целлофановым шелестом посыпались на асфальт. Вверху, на третьем этаже, в темном распахнутом настежь окне навсегда качнулась занавеска…

  - Что? Кто это написал? Дашкова?… Дай сюда! – я отбираю у тебя книжку, перечитываю абзац и успокаиваюсь, - Напугала… Здесь же совсем не так написано…

  Снова засыпаю, вернее сползаю в забытье и барахтаюсь там, словно в мерзкой теплой луже. Надо мной вьются стаи комаров, они пищат на тысячу голосов и лезут мне в уши и ноздри… Просыпаюсь и иду в сан узел, пью воду из-под крана, поливаю голову из душа. Возвращаюсь в комнату и выглядываю из окна. Под окном - стоянка, пустырь, тропинка, темные деревья, кирпичные пятиэтажки. На улице лютый холод. А у нас в номере жара градусов тридцать. Окно распахнуто настежь.

  - Что за чертовщина, - говорю я хриплым шепотом.

  Ты сидишь на кровати с книжкой, отгоняешь комаров и пытаешься читать. Ты такая несчастная и лохматая. Я стою у окна и смотрю, как ты смешно чешешь нос и внимательно, словно маленькая девочка читаешь забытую другими постояльцами книжку.

 - Ну, что? - спрашиваешь ты, почувствовав мой взгляд.

 - Ничего, - говорю я, - нет, ничего.

 И валюсь на кровать и укрываюсь от комаров простыней.

  - Я не могу спать, - говоришь ты.

  - Надо обязательно поспать. Нам пять часов до Москвы в автобусе трястись.

  - Я придумала чумовое название для эссе, - говоришь ты, - «Лошадь и антикот в жизни писателя».

  - Ну, - говорю, - теперь дело за малым.

 И проваливаюсь в душное мерзкое забытье…

 

 

 …как будто светает. Путаясь в густых сумерках, в льющемся из заколдованного окна молочном свете, мы собираем вещи, бродим по крохотному номеру, натыкаясь друг на дружку, словно сомнамбулы… идем по пустынной волжской набережной, через парк, спешим на Соборную площадь, откуда должен отойти автобус на Москву, сидим на лавке под низким свинцовым небом, у нас под ногами разгуливают и курлыкают мерзкие голуби, а над головой неумолчно звенит церковный перезвон. Ты зажимаешь уши руками и опускаешь голову к коленям. Я вижу гримаску страдания на твоем лице и чувствую отчаяние о того, что не могу ничего для тебя сделать и вдруг слышу очень громкий и внятный стук по оконному стеклу. Я открываю глаза и сажусь на кровати. Тусклый серенький свет льется в распахнутое окно. Чья-то рука сдвигает в сторону занавеску. Кисть руки торчит из широкого брезентового рукава. На указательном пальце я замечаю тяжелый перстень с черепом и красными стекляшками, вставленными в глазницы. Однако, думаю я, а номер-то у нас на втором этаже. Встаю с кровати, подхожу к окну и выглядываю на улицу. За окном я вижу Волгу. Вода в реке за ночь так поднялась, что я не могу разглядеть берегов, только там и сям торчат из-под воды крыши пятиэтажек и кроны деревьев. Под окном нашего номера качается на высокой воде резиновая лодка. В лодке на веслах сидит давешний вьюноша из костела, только теперь на нем брезентовый дождевик вместо косухи. Вьюноша, конечно, меня узнает, но делает вид, что первый раз видит. Смотрит из-под капюшона куда-то в сторону, на разлившуюся реку и цедит сквозь зубы,

  - Вам назначено. Соблаговолите сойти в лодку.

  - Да, - говорю, - мы идем.

  Я оглядываюсь, чтобы тебя разбудить, но ты уже проснулась и стоишь, замотавшись в простыню, у меня за спиной. Волосы со сна у тебя спутаны, точно у ведьмы, а в глазах пляшут чертики.

  - Какое у тебя старенькое лицо сейчас, - говоришь ты, - словно помятый мешочек.

  ...мы будем ждать древнего Бога на осклизлой бетонной платформе в заброшенном техническом зале под Рыбинской ГЭС. Во мраке, едва разбавленном зеленоватым фосфорическим свечением. И вот, древний Бог поднимается из пучины, возносится из черных вод и качается под сводами зала, словно величавый диковинный гриб и обращает свой единственный глаз, на осмелившихся явиться к нему людишек, то есть, на нас. Ты вздрагиваешь и крепче меня обнимаешь. А мне чудится, будто из этого мутного белесого глаза, размером с автомобильное колесо на нас падает ослепительный луч, и этот луч настолько ярок, что наши одежда и плоть сгорают без остатка, и мы стоим перед древним божеством голые дальше некуда… Но страха нет. Так смешно и глупо теперь бояться. И ты, и я, мы оба знаем, что ничего скверного с нами не может случиться. Мы два дня шатались по этому городку и болтали обо всем на свете, только чтобы не говорить о том, что нас ждет, не вспоминать, не думать и лишний раз не пугать друг дружку. А теперь, в этом безжалостном утреннем свете, когда час темного венчания близок, страха больше нет. Мы так вымотались за эту кошмарную тропическую ночь, что у нас попросту нет сил на все это бесконечное вранье и рефлексию. Я беру тебя в жены и буду с тобой всегда, в богатстве и бедности, в горе и радости, в болезни и здравии. Я буду принимать твои недостатки и радоваться твоим победам. Если ты упадешь, я подниму тебя, если заплачешь, я утешу. С этого дня и до тех пор, пока смерть не разлучит нас.

  - Велено спешить, - цедит сквозь зубы сидящий на веслах вьюноша.

  Да, надо спешить, думаю я и лезу, как был, босой и в одних трусах через окно. Ты выбираешься из номера за мною следом, и я помогаю тебе сесть в лодку. Наш провожатый, убедившись, что мы кое-как устроились на узкой скамеечке, отталкивается веслом от стены, и правит мимо подтопленной гостиницы в сторону дамбы, туда, где нас ожидает древнее божество.

 

 

 




проза

      Версия для печати
      Читать/написать комментарий                    Кол-во показов страницы 5 раз(а)





Рекомендовать для прочтения


Проверить орфографию сайта.
Проверить на плагиат .
^ Наверх




Авторы Обсуждения Альбомы Ссылки О проекте
Программирование
Hosted by Хостинг-Центр