Виртуально Я. Литература для всех Стихи, проза, воспоминания, философские работы, исторические труды на "Виртуально Я"
RSS for English-speaking visitors Мобильная версия

Главная     Карта сайта     Конкурсы    Поиск     Кабинет    Выйти

Ваше имя :

Пароль :

Зарегистрироваться
Забыли данные?




В едином свитке

 О ней, страшнейшей из стихий

 

 1. О ней, страшнейшей из стихий, и плачи, и фанфары.

 Слагают песни и стихи, и пишут мемуары.

 Но что такое есть война – ответ не скоро сыщется,

 И произносится она совсем не так, как пишется.

 

 2. Был черствый хлеб вкуснее сдоб, был ратный труд, простой и страшный:

 На фронте пашней пах окоп, в тылу окопом пахла пашня.

 Впрягались бабы в тяжкий плуг, и почва впитывала стоны.

 Мукою, смолотой из мук, на фронт грузились эшелоны.

 

 А там своя была страда, и приходили похоронки

 В артели вдовьего труда, в деревни на кемской сторонке.

 Кружили, словно воронье, над опустевшими домами.

 Кололо жесткое жнивье босое сердце старой маме…

 

 3. Мы три года с излишком шли от бед до побед:

 В сорок первом мальчишка, а сейчас – уже дед.

 Помнишь ад летней бани? Мессер бреет овраг,

 А у нас до Кубани – только в небо кулак.

 

 И от пыли седые, не могли мы вдохнуть,

 Зарываясь России в материнскую грудь…

 Да ведь кто, кроме нас-то? Тот январь сохраню:

 Сталинградского наста мы ломали броню.

 

 И на запад сметая паутину траншей,

 Шла фронтов цепь литая, только раны зашей!

 Шрамы Родины долго не сходили с лица:

 Обожженная Волга, беспризорный пацан.

 

 Потому так сурово в предрассветную даль

 Утром двадцать второго смотрит мой календарь.

 

 4. Сколько их: кто не дожил, не дошел? Нет даже лиц.

 Синим химическим карандашом девять страниц.

 Голод блокады писал без затей буквы свои.

 Девять страниц – только даты смертей целой семьи.

 

 Это потом в полевых вещмешках их принесут

 На просоленных солдатских плечах в Нюрнбергский суд.

 Это потом доверять дневникам станут мечты

 Девочки в городе, где по утрам сводят мосты.

 

 … «Таня одна…» И завыли гудки траурный марш.

 Ангел тихонько из детской руки взял карандаш…

 

 5. За своих до поры принимает нас враг,

 Сторож-пес не облает — оближет,

 Но смертельно опасен здесь каждый твой шаг,

 В нас нередко стреляют свои же.

 

 А приказ будет дан —

 И скользнем мы в туман,

 Мастера взрывов, рейдов, сожжений.

 Мы без права на плен

 Сеем гибель и тлен

 На полях наших тайных сражений.

 

 Кулаком и ножом снимем вражеский пост,

 Склад на воздух взлетит, и обрушится мост,

 И врагу, что в стране нашей что-то забыл,

 Хуже фронта покажется собственный тыл.

 

 А случится провал —

 Контрразведки подвал

 Не услышит ни просьб, ни признаний.

 Пусть я без вести пал,

 Но никто не узнал

 Ни имен, ни фамилий, ни званий.

 

 Ведь под формой чужой бьются наши сердца,

 За чужим языком – наши мысли.

 Если надо, свой путь мы пройдем до конца:

 Встанем к стенкам и в петлях повиснем.

 

 Да, удел наш суров,

 Ни к чему много слов:

 Сверь-ка время по нашим часам ты,

 Чтобы тол не подвел,

 Чтобы ветер замел

 След ушедших в туман диверсантов.

 

 6. Их щенками кормили под танковым днищем,

 Приучая в бою беспородцев красивых

 Лезть под танки немецкие в поисках пищи,

 Не пугаясь ни лязга, ни пуль, ни разрывов.

 

 А на спину тротил со взрывателем чутким:

 Чтоб уткнулся в стальное подбрюшье махины…

 И вожатый потухшую грыз самокрутку,

 И махра ему скулы сводила, как хина.

 

 Никого не жалела война для победы,

 И, петляя среди сталинградских развалин,

 Вновь и вновь вылетали живые торпеды,

 Разбивая валы бронированной стали…

 

 7. Берлин залит дождем огня и стали, но детский плач был громче, чем война:

 Потерянно стоит среди развалин там девочка немецкая одна.

 А может быть, отец ее в гестапо служил, а мать эсэсовкой была...

 Но вот она лепечет «мама, папа» из пулями оббитого угла.

 

 И может, брат ее, слепой от злости, все ближе целит пулеметный ствол...

 Но тут солдат, чьи дети на погосте, поднялся, крикнув только: «Я пошел!»

 И ринулся к немецкому ребенку сквозь ливень из немецкого свинца,

 В шинель дитя закутал, как в пеленку, собой прикрыл, не разглядев лица.

 

 И вытащил почти что с того света, солдат в зеленой каске со звездой...

 И девочка спасенною планетой к плечу его приникла головой.

 

 8. Замолкли бездонные глотки орудий, но мины нам в спины проклятья шептали.

 У этих безглазых, безжалостных судей один приговор — из тротила и стали.

 Для всех: для сирот по дороге из класса, для вдов, накопавших картох в огороде...

 Лежат в многолетних засадах фугасы, взрыватели чуткие держат на взводе.

 Мгновенно растут смертоносные всходы семян, что закопаны в землю когда-то.

 Над ними идут вроде мирные годы... Но нет у войны окончания даты.

 

 9. Так уродлив был этот обломок металла, принесенный с бойцом в лазарет:

 Словно смерть острой лапою четырехпалой рядом с сердцем оставила след.

 Врач сказал, зашивая дыру под ключицей: «На, держи! Вдруг примета верна!».

 «Да со мною и так ничего не случится, а приятней носить ордена».

 

 Все же взял. Тот валялся в кармане шинели. Рвал подкладку он ржавыми лапами.

 Сыновья вырастали и внуки взрослели, становясь в свою очередь папами.

 И лежат ордена, пусть без прежнего блеска, в девяностых не сданные частнику…

 Но играется правнук корявой железкой, так похожей на свастику.

 

 10. В деревенской глуши, на ковре земляник, что окрасились огненной кровью когда-то,

 Обелиск вырастал из земли, словно штык погребенного взрывом в окопе солдата.

 Пробивался он вверх, сквозь забвенья пески, шар земной обнимая своими корнями.

 И салютом цветут на полях васильки в память тех, кто навеки остались парнями.

 Среди времени брызг, как маяк – обелиск. Побеждают хлеба сорняковую небыль.

 Золотою звездой светит солнечный диск на шинели бойца, превратившейся в небо.

 

 11. Не ржавеет стволов вороненая сталь, но лежит без движенья и звука;

 Полевые бинокли забыли про даль и на стены глядят близоруко;

 Да и рации вряд ли поймают волну, чтоб приказ передать об атаке…

 Все равно, как живую, я вижу войну, по музею идя в полумраке.

 С пожелтевшего снимка тех огненных лет смотрит парень со шрамом над бровью,

 И лежит под стеклом комсомольский билет, сверх печатей заверенный кровью.

 

 12. Говорят, остается на фото частичка души.

 Хорошо, если б так… Видел прадеда я лишь на фото:

 Опьяняющий запах сирени в объятьях душил

 Одного, кто остался в живых из всей маршевой роты.

 

 Он смотрел в объектив, как до этого тысячу раз

 Он заглядывал смерти в свинцово-пустые глазницы,

 Когда прочь ее гнал от испуганных девичьих глаз

 По изрытой металлом земле через три госграницы.

 

 Эта девочка станет когда-нибудь бабушкой мне,

 Но об этом мой прадед уже никогда не узнает.

 Для меня он навечно остался в берлинской весне –

 Вспышкой магния вырванном миге победного мая.

 

 Он глядит на меня: ну-ка, правнук, ровнее дыши!

 Дескать, всюду протопает матушка наша пехота…

 Говорят, остается на фото частичка души –

 Хорошо, если б так. Ну, хотя бы для этого фото…

 

 13. Словно медали деда, солнечный диск надраен:

 Небо на День Победы – как небеса над раем.

 Реки людские в мае вверх устремляют русло:

 Лестницей на Мамаев, тропами Приэльбрусья.

 

 Там шли в атаку роты, вязли в тягучих глинах...

 Павшими за высоты кладбищ полны низины...

 Тем, кто навек уснули, белый журавль – попутчик.

 Ветры свистят как пули, гонят седые тучи.

 

 Тучи плывут, не зная, что под небесной крышей

 С каждым девятым мая линия фронта - выше.

 Гром отгрохочет медный, ливень все слезы выльет.

 Горечь на дне победы – тень журавлиных крыльев.

 

 14. Как вынуть нам осколки те и пули, что в плоти спят живой с сороковых?

 Застыли годы в скорбном карауле: он демобилизован из живых.

 Последний ветеран, кому свое ты дежурство боевое передашь?

 Шагают вверх неумолимо роты, на белый цвет меняя камуфляж.

 

 15. Мы уходили из Афгана на броне, на раскалившемся облупленном металле,

 И траки гусениц, подобно бороне, в земле бесплодной след глубокий оставляли…

 В бездонной сини тонут пики острых гор, мелькают МиГи, как серебряные блесны,

 И вертолет над нами винт свой распростер крылами ангелов-хранителей надзвездных.

 

 Мы со стволами, обращенными назад, чужой дороги досмотрели кинопленку.

 Ну что же, Родина, встречай своих солдат. Заштопай раны нам, граница, ниткой тонкой.

 Мы уходили из Афгана на броне – непобежденными, да только без победы.

 «Прощай, проклятая!» – сказали мы войне… Не зная, что война идет за нами следом.

 

 16. Генерал с лицом темнее гранита – то ль от дыма, то ль от вечной печали –

 Замер, молча, с головой непокрытой, устремляя взгляд в заволжские дали.

 Помнит всех своих солдат поименно, но бессмертья не даруют былины:

 Уходили в небеса батальоны на пути от Сталинграда к Берлину.

 

 Ни гранита нам, ни бронзы не хватит, чтобы каждому воздать по заслугам…

 Но взгляни: в могилах спящие рати, прорастают зеленеющим лугом!

 Жизнь всегда, в итоге, смерти сильнее – тихий сквер облюбовали мамаши:

 Каждый вечер здесь, пока не стемнеет, дети бегают, ручонками машут.

 

 В центре гомона, возни и горячки генерал следит, как дедушка строгий,

 Чтоб стихали мимолетные драчки, чтоб смотрели непоседы под ноги.

 Улыбается гранитною складкой, и во взгляде не сквозит холод стали:

 «Из таких же, как вот эти ребятки, и гвардейцы все мои вырастали...»

 

 Ведь солдаты не за то умирают, что им памятников мы понастроим...

 Рядом с памятником дети играют – это лучшая награда героям.

 

 

 

 Под стук колес

 

 Я сплю, я сплю под стук колес,

 Без слов, без языка,

 Но все равно, как верный пес,

 К тебе бежит строка.

 

 К тебе за окнами бегут

 Столбы и провода.

 Дырявит снов моих лоскут

 Полярная звезда.

 

 Со всхлипом грома плачет дождь,

 Чертя диагональ:

 «Ты от себя куда уйдешь

 По кромке слова «Жаль»?»

 

 И стук колес – как стук сердец,

 Что бились в унисон.

 Но мой билет – в один конец.

 Проклятьем я спасен.

 

 Как вспышка памяти, гроза

 В глаза сквозь веки бьет.

 И вся земля бежит назад,

 Лишь я один – вперед.

 

 

 

 Нота «после»

 

 Молчим с тобой, не раздувая

 Покрытый пеплом жар сердечный.

 Мы жили сумасбродством мая,

 А сумасшествие – не вечно.

 

 На все, что мы писали мелом,

 Дожди стряхнули цвет акаций.

 Мы повстречались неумело,

 Теперь не знаем, как расстаться.

 

 Ответ услышу ли, вопрос ли,

 Но время все уже решило.

 Ни ноту «до», ни ноту «после»

 В любви нельзя играть фальшиво.

 

 

 

 Счастлив и несчастлив

 

 Я проводил тебя до дома,

 Мы попрощались незаметно,

 Как будто не были знакомы

 Пять зим. И лишь четыре лета.

 

 Весна сквозь звездные бойницы

 Ведет огонь на пораженье,

 Но мы с тобой друг другу сниться

 Уже не будем, к сожаленью.

 

 Огни в окошках тихо гасли,

 Как вымирающее племя,

 А я был счастлив и несчастлив,

 Причем в одно и то же время.

 

 

 

 Утро в промзоне

 

 Забасит трубным гласом гудок заводской,

 Ввысь поднимутся дымные флаги,

 Брызнет солнце оттуда, где небо с землей

 Скрестят рельсов звенящие шпаги.

 

 И потянутся в медленном таянье сна

 К выходным семафорам составы,

 На крутых поворотах кренясь с полотна,

 Разминая стальные суставы.

 

 Длинношеие краны кивнут мне без слов,

 Вагонетки покатят, сигналя,

 И взметая щепу, загуляет тесло

 По смолистой пахучей скрижали…

 

 

 

 Скрипач под землей

 

 Пустел подземный переход.

 Скрипач потер плечо:

 В последний раз переплывет,

 Стремнину струн смычок.

 

 Под звуки музыки живой

 Кружат лишь сквозняки,

 А мы все двери за собой

 Закрыли на замки.

 

 Забыться нам бы, задремать,

 Чтоб телик бормотал…

 Зачем тревожишь ты опять

 Натянутый металл?

 

 Зачем смычок взмахнул крылом

 Над вечностью листа?

 Ведь шапка на полу сыром

 Останется пуста.

 

 Но разбивая гулкий лед

 Безликих серых стен,

 Над нами музыка плывет,

 Не требуя взамен

 

 На землю брошенных монет

 И хлопающих рук.

 Плывет, даря незримый свет

 Всему, что есть вокруг.

 

 

 

 Дальнобойщик

 

 Мой тягач в себя прицеп, как нитку, вденет,

 И к водительскому креслу на три дня

 В знойном мареве асфальтовых видений

 Я пристегнут пуповиною ремня.

 

 Мир за стеклами кабины все быстрее

 Мчится в прошлое со скоростью моей,

 А за темным горизонтом солнце зреет,

 Восходя на встречке вспышками огней.

 

 Лишь самой себе всегда равна дорога,

 Не бывает одинаковых дорог;

 Но от них нам нужно, в сущности, немного –

 Чтоб в конце был лентой финишной порог.

 

 У шофера столько жизней, сколько рейсов,

 На одометре – годов километраж.

 Но ведь как бы у мотора ты ни грелся,

 К дому – к дому! – путь всегда стремится наш.

 

 А пока – гудят крутящие моменты,

 Изгибается дорога как вопрос,

 И асфальт магнитофонной стертой лентой

 Тянет песню меж бобинами колес.

 

 

 

 Утром

 

 Утром к телам возвращаются души,

 С высей обратно летят,

 Где миллионы примятых подушек

 Наши портреты хранят.

 

 Солнце с луною котенком играет,

 Трогает лапкой незлой.

 Город, проснувшись, глаза протирает

 Дворницкой шумной метлой.

 

 

 

 Куликово поле

 

 Ветра над полем Куликовым – как шесть веков тому назад,

 И, устремляясь вдаль, суровым становится невольно взгляд.

 Вдали шумит автодорога, а в небе – реактивный след,

 От той поры совсем немного дошло до нас сквозь толщу лет.

 

 Но только я глаза прикрою – и вижу поле, как тогда:

 Иду звериною тропою, из Дона пью – вкусна вода!

 Цветет ковыль, по плечи ростом. Тону я в море ковыля.

 Там, радуясь тяжелым остям, семян ждет матушка-земля.

 

 Стоит зеленая дубрава утесом средь ковыльных волн.

 А ветерок, лихой и бравый, взбегает вверх на Красный холм.

 Но нет, не только запах пряный горячий ветер мне принес.

 Врага почуяв, конь мой прянул, насторожил точеный нос.

 

 Заржал он, как напоминая, что в поле я – не праздный гость.

 Я – линия сторожевая, и вот, собрав поводья в горсть,

 Скачу к своим с недоброй вестью, что тут, сильна как никогда,

 Идет со злобою и местью на Русь Мамаева орда.

 

 А там попрятались деревни по берегам ручьев и рек.

 Раздроблен край славянский, древний. Под игом русский человек.

 Летят над Русью стрелы страха, в дыму весь южный край небес…

 А непокорный русский пахарь убит, растоптан – но воскрес!

 

 Весь русский люд: крестьянин, воин, ремесленник и зверолов –

 Встает, решителен, спокоен, услышав звон колоколов.

 И Кремль, и Сергиева лавра, во все уделы шлют призыв:

 «Едины будем, братья, в главном, вражду усобиц прекратив!»

 

 И, как ручьи, от самых малых, к одной стекаются реке,

 Идут дружины под начало московских стягов вдалеке.

 Мужая в трудную годину, презрев беду и нищету,

 Сплотилась Русь в строю едином: плечом к плечу, щитом к щиту.

 

 О, мать-страна, ты слезы вытри: бойцы шли с верой, не с тоской!

 Их вел к победе князь Димитрий, еще без прозвища Донской.

 Хоть непростым был путь к Непрядве, мы бой орде готовы дать.

 Всей их крамоле и неправде единство наше не разъять!

 

 Вступает в схватку с Челубеем монах, удел избрав земной:

 Сразив – сражен… И солнце, рдея, взошло над нашей стороной.

 Весь день оно палило в небе, кровавый пот сгоняя с лиц.

 И за бойцом боец, как стебель, булатом скошен, падал ниц.

 

 Но за победу не напрасно мы платим жизнями оброк:

 Уже на холм прорвался Красный с полком засадным князь Боброк.

 И по степи, огнем объятой, коней усталых горяча,

 Орду мы гнали до заката к реке Красивая Меча.

 

 Потом, вернувшись, хоронили всех тех, кто встретил в поле смерть.

 Как братья, спят в одной могиле боярин, князь, дружинник, смерд…

 И травы шепчутся над ними, как шесть веков тому назад,

 И не один фотограф снимет над золотым крестом закат.

 А в глубине, от битв тупое, хранит оружие земля...

 Обняв корнями это поле, здесь возродилась Русь моя...

 

 

 

 Времена года

 

 1. Небо выдохнуло тяжко,

 Посмотрело вниз с досадой

 И мою пятиэтажку

 Обнесло живой оградой

 

 Водяных бессчетных нитей

 Впечатляющего вида.

 За порог теперь не выйти.

 Посмотрю – и все же выйду

 

 Прочь! Из тесноты квартиры,

 Из насиженного кресла.

 Обнимусь с водой небесной,

 Успокою слезы мира…

 

 Я промок, но не простужен.

 Дождь в асфальтовую прорубь

 Убежал, и в теплых лужах

 Солнце плещется, как голубь.

 

 2. Давно отгремели раскатами грозы.

 Холодные слезы роняя устало,

 Уходят дожди бесконечным обозом,

 Смывая осевшую пыль с пьедесталов.

 

 Серебряной ваксой ботинки начистив,

 Паук расставляет осенние сети,

 И красные книги сгорающих листьев

 Лениво читает задумчивый ветер.

 

 Земля забинтована марлей тумана.

 От жарких боев безрассудного лета

 Остались еще не зажившие раны

 И зрелая мудрость живого поэта.

 

 Он здесь, рядом с нами, но выше немного.

 Осеннее солнце пробилось сквозь тучи.

 Меж мокрых полей потерялась дорога,

 Как с неба упавший, растаявший лучик…

 

 3. Этот дождик так мал,

 Он почти что и не был.

 Он не шел, а хромал,

 Еле капая с неба.

 

 Мы не прятали лбы

 От бесшумной капели,

 И одни лишь грибы

 Дружно шляпы надели.

 

 4. Под березой – подберезовик,

 Под осиной – подосиновик,

 Между ними в шляпке розовой

 Мухомориха красивая.

 

 Влез на пень опенок маленький.

 Грузди (в каждом пуд – хоть взвешивай!)

 Грузно сели на завалинку

 У избушки старой лешего…

 

 5. Небо рваное заштопано

 Журавлиной вереницей.

 Желтый лист в полете штопором

 Зябким веткам будет сниться.

 

 В подвенечном белом инее

 Станут ждать весну березы,

 Когда латки журавлиные

 С треском рвут шалуньи-грозы.

 

 6. Опавшие листья мечтали взлететь,

 Из сил выбивались, скользя по асфальту.

 Хлестала их ветра стохвостая плеть,

 Топя в грязных лужах бесценную смальту.

 

 Разбита мозаика парков и рощ,

 И крону с деревьев, как шкуру, спустили.

 Один лишь скелет, весь обглодан и тощ,

 Чернеет крестом на своей же могиле.

 

 Куются морозом оковы земли.

 Весь мир наш смирительным цветом окрашен.

 Как жаль, не берут облака-корабли

 С собою всех тех, кто не сыт снежной кашей.

 

 Но крыльями бабочек, спящих в земле,

 Рвались листья ввысь из-под первого снега,

 Как будто торя в наступающей мгле

 Пути для весенних зеленых побегов.

 

 7. Снег идет: спускается к нам с неба,

 Белый – словно ангелов одежды.

 Нам порою не хватает хлеба –

 Чаще не хватает нам надежды.

 

 Вроде бы живем… А что-то надо,

 Что словами выразить непросто…

 Чувствуешь, как этим снегопадом

 С душ снимает грязную коросту?

 

 Снег бинтует раны и нарывы,

 И повсюду вырастают сами

 Памятники мудрому наиву

 С красными морковными носами.

 

 Светом звезд костры-сугробы тлеют,

 Чтобы понял запоздалый путник:

 В мире стало тише и светлее,

 В мире стало чуточку уютней.

 

 Так легко дышать, как будто снова

 Детство навсегда к нам возвратится.

 Тропками протаптываем Слово

 На пустой божественной странице…

 

 8. Снежинки метались, не зная, куда им лететь:

 Весна шла по следу последней февральской метели,

 И ветра порывы свистели-стегали, как плеть,

 И солнце палило, всю землю держа в черном теле.

 

 Снежинки метались, не зная, куда им упасть:

 Земля выставляла навстречу им острые крыши,

 И площадь пустая, разинув бетонную пасть,

 Глотала все то, что ей было ниспослано свыше.

 

 Снежинки метались... Но разве веселой весне

 Есть дело до их миллиардов предсмертных агоний?

 И, зная, что их не спасти, я как будто во сне

 Окно распахнул и подставил снежинкам ладони...

 

 9. Первое марта. Сереющий снег

 Грязным бинтом на морщинах зимы.

 Кровотечения тающих рек.

 Тучи безглазы. Деревья хромы.

 

 Все погружает в тоскливую лень.

 Лица прохожих – сереющий снег.

 Люди – потоки мелеющих рек

 Льются в едва наступающий день.

 

 Но и сейчас, словно тайные сны,

 Зреют в морщинах улыбки цветов

 И начинают сонату весны

 Мартовским криком чердачных котов.

 

 10. С запасом нот

 И с грузом хны,

 С десантами влюбленных,

 Ломает лед

 Корабль весны

 На парусах зеленых.

 

 С улыбками для всех живых:

 На лица и на морды…

 И бьет из пушек грозовых

 Вдогонку белым ордам.

 

 Под флагом легких облаков

 Идет, и будит спящих,

 И шлет на мачты чердаков

 Котов-впередсмотрящих.

 




Стихи

      Версия для печати
      Читать/написать комментарий                    Кол-во показов страницы 14 раз(а)





Рекомендовать для прочтения


Проверить орфографию сайта.
Проверить на плагиат .
^ Наверх




Авторы Обсуждения Альбомы Ссылки О проекте
Программирование
Hosted by Хостинг-Центр