Виртуально Я. Литература для всех Стихи, проза, воспоминания, философские работы, исторические труды на "Виртуально Я"
RSS for English-speaking visitors Мобильная версия

Главная     Карта сайта     Конкурсы    Поиск     Кабинет    Выйти

Ваше имя :

Пароль :

Зарегистрироваться
Забыли данные?




Бог есть любовь!

 Бог есть любовь! Оксана на новогодние праздники уехала домой. Но оставила это чувство вместе с Дином. И всё-таки ему было бы совсем одиноко, если бы не друг: Новый 1996 год Дин встречал вместе с Сашей, родители которого принимали гостей. В числе приглашённых, кроме Дина, оказались и Адель, и Сашина сестра Таня и её муж Виталик со своей матерью Валентиной Васильевной. Последняя, после того как Саша обратился к ней за помощью, приобрела особое влияние в семье. Дин знал о ней не много. Валентина Васильевна преподавала в профтехучилище «трудовое воспитание», а именно, она обучала девочек кройке и шитью. Ещё он как-то слышал от Саши, что Валентина Васильевна вроде бы обладает какими-то не совсем обычными способностями, люди обращаются к ней за лечением, а также за решением личных проблем щекотливого характера, как то: приворот любимого, снятие порчи и т.п. И Валентина Васильевна, за определённую плату, естественно, в помощи нуждающимся не отказывает, но в своей практике использует не только проверенные «народные средства» и заговоры, но и «молитвы» и, вообще, крепко верует во Христа. Одним словом, то ли «ведьма», то ли шарлатанка. Валентина Васильевна крайне редко появлялась в квартире – Сашины родители и Саша как-то сторонились Валентины Васильевны, особых поводов для общения, как и взаимных симпатий, не находилось. Но когда Саша попал в городскую больницу – вот тут-то она и проявила себя. И к традиционному лечению дипломированных психиатров прибавилось «лечение» молитвами на расстоянии и какие-то таинственные очные «сеансы» на дому, которые она устраивала с Сашей. К удивлению Дина, Валентина Васильевна, ни с того ни с сего, крайне заинтересовалась и его персоной. Она взяла почитать ранние стихотворения Дина, хранившиеся у Саши. После чего изъявила твёрдое желание увидеться с Дином – об этом ему за пару дней до Нового года сообщила мать Саши, при этом она как-то загадочно, со значением смотрела на него и улыбалась виновато-заискивающе, будто с опаской, чудилось в этой улыбке что-то предательское. На вопрос, зачем Валентине Васильевне нужна эта встреча с Дином, о чём та, собственно, собирается говорить с ним, Сашина мать ответила, снова также отталкивающе улыбаясь, что эта встреча необходимей ему, Дину, и обо всём он узнает от самой Валентины Васильевны. Добавить что-либо ещё Сашина мать отказалась.

 В тот новогодний вечер Дин увидел Валентину Васильевну впервые – полноватая женщина «за пятьдесят», ниже среднего роста, с большими грудями и чёрными, пронзительно-жгучими глазами, смуглая и темноволосая, по некоторым чертам обрюзгшего теперь лица и фигуры можно было предположить, что она была достаточно привлекательна в молодости. В Сашиной семье ходили слухи о её многочисленных состоятельных любовниках – Виталик рос без отца. Только взгляд у Валентины Васильевны был нехороший. В народе таких женщин называют «глазливыми».

  Чтобы побеседовать с Дином Валентина Васильевна специально заявилась в квартиру по-раньше, до общего назначенного для гостей часа. Сашина мать провела их в полутёмный зал, в котором ещё и стол не накрывали, лишь нарядно убранная ёлка напоминала о празднике, и закрыла их там вдвоём.

 Валентина Васильевна вжалась в дальний угол дивана у окна, Дина попросила сесть в кресло у двери – нарочно так далеко от себя, будто боялась его близости. В тёмной длинной юбке и такого же мрачного тона кофточке, правда, с вышивкой серебряными блёстками, она вся превратилась в чёрный бесформенный дышащий комок, и какое-то время только посвёркивала на Дина угольками глаз да испускала недовольное, шумное пыхтение. Валентина Васильевна производила впечатление крайней недоброжелательности. Видно было, что человек готовится сказать что-то неприятное, тяжкое, даже злое. Вдоволь побуравив Дина горящим взглядом, попыхтев и пораздувавшись, наконец, она заговорила:

 – Сейчас я начну говорить, отнесись к моим словам спокойно. Я хочу тебе помочь.

 Дин слушал.

 – Я прочитала твои стихи! – возгласила она и гнетуще замолчала, обличительно впившись в Дина глазами и запыхтев. Вдобавок она принялась отчего-то неловко ёрзать на очень мягком диване.

 – Ну, и что Вы скажете? Как вам стихи? – стараясь беспечно улыбаться, спросил Дин, чтобы нарушить настырное безмолвие.

 – В тебе бесы! – как камень швырнула она в лицо улыбающемуся Дину.

 Внутри Дина всё окоченело, схватилось и натянулось. «Так вот отчего он так мучается,

 почему ему так трудно жить, отчего он так мечется …» – эта мысль безволила его.

 – Это… вы по стихам определили?

 – Да. И по тебе.

 Дин не мог прийти в себя. Он обездвижел. Мысли судорожно бились и вязли в трясине

 страха, слова давались с трудом.

 – И сколько их во мне, этих бесов, их много? И где они?

 – Я вижу девять. Один в голове. Другой ниже пояса. И так по всему телу. Они сжирают тебя изнутри, подчиняют твои действия своей воле. Каждый влияет на то место, где находится: тот, что в голове - на ум, тот, что внизу - разжигает в тебе похоть. Иногда они дремлют и никак себя не проявляют. Но вот, сейчас им не нравится то, что я говорю, и они начинают бесноваться.

 Дин чувствовал начинающуюся нервную дрожь. Всё тело жгло огнём.

 – Как они выглядят? – заставил он спросить себя.

 – Рожи. Мерзкие, страшные. Вон, у тебя в районе солнечного сплетения я вижу самого большого и сильного. Он хохочет сейчас, издевается, – Валентина Васильевна остановила свой взгляд у него на груди и как будто давила им.

 Дин ощутил тяжесть в груди, как у него перехватывает дыхание, а в животе всё тянет вниз.

 – И что же мне делать? – выдавил он из себя.

 – Не знаю, – равнодушно сказала Валентина Васильевна и отвела свой взгляд в сторону.

 От этого безразличного «не знаю» Дин вдруг испытал облегчение.

 – Может быть, Вы мне можете помочь? – всё же спросил он.

 – Нет, – отрезала Валентина Васильевна. Теперь на него смотрели не ведьмовские, а просто злые глаза хитрого, но не слишком умного человека.

 Такое небрежение и твёрдость нежелания помочь озарили ему всю фальшь и корысть этой женщины. Дин овладевал собой.

 – Почему?

 – В тебе слишком сильные бесы. Сходи в церковь, к батюшке. А с Сашей тебе нужно общаться как можно меньше. Желательно вообще прекратить общение. Сейчас такое общение опасно для него.

 – Я этого не сделаю! – Дин, наконец, понял, к чему она вела.

 Валентина Васильевна недовольно поёжилась.

 – И всё-таки ты должен это сделать… Ради Саши… Я вижу твоё будущее!

 – Это что-то плохое? – пусть выложит всё, решил Дин.

 – Я не должна этого говорить.

 – И всё-таки? Я прошу Вас, скажите.

 После паузы, в течение которой Валентина Васильевна, как циркулем, царапающим

 взглядом презрительно измерила всего Дина, изрекла:

 – Ты станешь вором!

 На это Дин даже не нашёлся, что ответить. Истеричный смех боролся в нём с гневом. В

 этот момент в комнату заглянула Сашина мать, она слащаво улыбалась: «Ну, как вы тут? Поговорили? Таня с Виталиком уже пришли».

 – Да, поговорили, – поспешно ответила, вставая, Валентина Васильевна. Я надеюсь, Дин всё понял и прислушается к моим словам. Ему надо сходить в церковь, причаститься.

 Дин молчал.

 – Всем нам надо там почаще бывать, – примирительно сказала мать Саши. А сейчас давайте накрывать на стол и будем садиться. До Нового года 3 часа.

 – Да, я тут своё домашнее вино принесла. Вы обязательно должны попробовать! – засуетилась Валентина Васильевна.

 Дин покинул зал, на него уже никто не обращал внимания. Бог есть любовь! Если бы он не знал это наверняка, то совсем бы пал духом после разговора с Валентиной Васильевной. Он вошёл в комнату к Саше побледневший.

 – Ну, что? Как? Что она тебе сказала? – кинулся к нему Саша.

 – Сказала, что во мне бесы, и мне надо сходить в церковь.

 Саша потерялся, поражённый. Потом всё же сказал:

 – Ну, насчёт церкви она, может, и права. Я сам с тобой хотел бы пойти. Тебе вообще покреститься надо, ты же не крещёный.

 – Посмотрим, – сказал Дин. Она ещё сказала, что я дурно на тебя влияю и нам не надо общаться.

 – Я, кажется, знаю, откуда здесь «ноги растут»… А, вообще, дура она! – заключил Саша. Не забивай себе голову.

 – Я не забиваю, – сказал Дин и поставил в магнитофон кассету Луи Армстронга,

  которую принёс с собой.

  «What a wonderful world…» – вот уже несколько дней ему хотелось слушать только солнечный голос этого негра, в сопровождении скрипок и труб чувственно урчавшего, мурлыкавшего, как сытое животное, безмятежно переваривающее своё счастье. Теперь этот первобытно-наивный гимн земному бытию был песней и его сердца. Дину верилось, что мир и вправду такое восхитительное место, созданное с единственной целью – любить.

 И этот Новый год действительно казался ему самым замечательным, светлым, чистым и праздничным в его жизни. Так счастлив, как в тот последний день уходящего 1995 года, он ещё никогда не был – любовь, вновь обретённый друг рядом, и…. какой-то совершенно невообразимый восторг и свет впереди. Не доставало только, чтобы и Оксана физически была рядом. Но стоило лишь мысленно протянуть руку – и он уже наяву держал её ладонь в своей руке. Реальность покорялась его воле, осязалась согласно его желанию.

 Он произнёс:

 – Господи, как же мне хорошо! Как я люблю Оксану!

 Саша не успел ничего сказать – вошла Адель, как всегда немного стесняясь, но тоже счастливая. Сашино лицо просияло. Всё остальное уже не имело значения. С этого мига, который продлился почти до утра, единое ощущение счастья сплотило их троих – Сашу, Адель и Дина –, запечатлелось навсегда.

 Пробило двенадцать – наступил 1996 год. Полились вино и слова. Пустился неумолимый отсчёт нового начала и конца. Во втором часу ночи, когда все уже изрядно подпили, отзвучали все возможные в таких случаях тосты, праздничная условная общность собравшихся за столом стала плавно растворяться в винных парах, перетекая в локальные задушевные беседы: Владимир Иванович разоткровенничался с Виталиком, женщины составили собственный кружок, а Дин с Сашей, захватив магнитофон, скрылись в кухне, чтобы покурить, поговорить и снова услышать Армстронга. С наслаждением затянувшись сигаретой, Дин спросил:

 – Саша, может быть, теперь ты мне всё-таки расскажешь, что с тобой было, после того как ты сбежал из части? Где ты был?

 Саша немного подумал, затем сказал:

 – Ну, хорошо, - он прикрыл дверь в кухню. – Слушай…

 «Я начал готовиться где-то за месяц… – неторопливо заговорил Саша, как бы вслушиваясь, вдумываясь в свои слова. – «Крышу» у меня срывало тогда конкретно, всё время как в наваждении был…» – зачем-то споткнулся, оправдался он. И снова размеренно: «Собрал немного денег, гражданскую одежду поприличнее… Мой призыв почти уже год отслужил, мы «черепами» давно были, так что все уже в увольнительные ходили и в «самоволки», и у каждого «гражданка» была припрятана, – пояснил Саша, хотя Дин и так это знал. – Дождался я официальной увольнительной, чтобы у меня в запасе сутки были, прежде чем искать начнут».

 – Саша, а когда ты мне письмо отправил? – перебил Дин.

 – Да, где-то недели за две до побега… Не раньше, чтобы когда ты его получишь, меня уже наверняка в части не было… Ну, и этим письмом я как бы все мосты обратные для себя сжигал… Ну, вот, вышел я за ворота «по форме», отошёл от части, переоделся в заброшенном сарае, в котором у меня одежда гражданская спрятана была, и дёрнул на вокзал в Запорожье. Вокруг милиция, военные патрули, стрёмно! Стал я думать куда ехать. Сначала хотел в Крым, сделать это где-то в горах. Но потом решил ехать в Чернобыльскую зону, леса там огромные, а людей – никого, уж точно никто не нашёл бы. Мне от одной мысли, что моё тело потом будет кто-то трогать, ковыряться в нём, мерзко было. Хотел я просто без вести пропасть, чтобы и следа от меня не осталось, и никто не знал, что со мной…

 Дин заметил что, хоть Саша и произносил всё это с кривой улыбочкой, но даже теперь его друга передёрнуло от отвращения, оттого, что он опять представил свой труп… Дин не верил своим ушам. Чернобыль!? Господи, это паранойя какая-то! Такое могло прийти в голову только настоящему сумасшедшему! Хотя, и вправду, более подходящего места для самоубийства, пожалуй, не сыскать, Чернобыль – синоним без вести пропавшей жизни, самое жуткое и грандиозное кладбище на земле. Кладбище всех надежд человека на спокойную, благополучную жизнь в современном мире. Насмешка над нашей безумной цивилизацией. Результат сотен лет развития науки, «всех мук познания» – их логическое завершение. Быть может, не так уж ошибалась средневековая инквизиция, стремясь ограничить эту безудержную тягу «учёных» к неконтролируемому познанию, преследуя алхимиков и других «тёмных» личностей, желающих докопаться до сути всех материй и этой самой сутью, материей осчастливить человечество. А материя-то, оказывается, смерть несёт живому!.. Пропасть «без вести» в безвестности… Умереть среди смерти… Уж там бы, в огромной Зоне, его друга наверняка никто не нашёл бы, а если бы случайно и наткнулись через несколько лет такие же бродяги или мародёры, кого бы заинтересовали человеческие останки, которые, быть может, лежат здесь с самой Катастрофы. Хотя, туда, наверное, даже «бомжи» надолго не забредают – мало, кому захочется облучаться и умирать, скажем, от рака. Эти мысли пронеслись в голове Дина мгновенно, одним ощущением ирреальности и, вместе с тем, какой-то сумасшедшей логики. А Саша продолжал:

  – Дождался я поезда на Киев. А с билетами, сам знаешь, проблемы какие, поэтому договорился с проводником, хоть и препирался с ним долго – пришлось ему все деньги отдать, что были. Вот так, без всяких документов сел я на поезд. Доехал без приключений и на следующий день был в Киеве. Вышел я на вокзале – солнышко светит, тепло. У меня «крышу» хоть и срывало, а жить-то все равно хотелось. Была у меня одна последняя надежда – решил я пойти в Лавру. Подумал: примут – стану монахом, останусь жить. Нет – значит, судьба такая.

 Ну, вот, пошёл я пешком до Лавры, дорогу у прохожих расспрашивал – часа два шёл, зато Киев посмотрел. Наконец, добрался до Лавры. Красота, конечно, я тебе передать не могу! Побродил, осмотрелся. Лавра из двух частей состоит – сама Лавра, там, где все главные церкви и музеи, и мужской монастырь. Монастырь отдельно стоит, на горе. Поднялся к монастырю. Спросил, как пройти к настоятелю. Долго не пускали, хоть я и объяснял, что послушником стать хочу. Ну, всё-таки, провели меня к нему. Сказал я настоятелю, что Верую и хочу стать послушником в монастыре, нет у меня сил больше в миру быть, и что родственников нет, один я и некуда мне идти. Уговорил – принял он меня. Поблагодарил я Бога, что жить остался, да ещё и в таком месте.

 – Как остался?! А как же ты в Сталинск попал? – не утерпел Дин, но тут же спохватился: - Расскажи больше о монастыре, как ты там жил?

 – Хорошо мне там было… – грустно и мечтательно улыбнувшись, сказал Саша. – Поселили меня в келье ещё с одним парнем, послушником. Вставали в пол 6-го утра – ну, я в армии привык так рано – вся братия и послушники собирались на утреннюю молитву… Какие там иконы, Дин, какая красота! Буквально, чувствуешь, как от них святость исходит. Я в своей жизни ещё такого умиротворения, благоговения, как на тех службах никогда не испытывал. Одно слово – «благодать»!.. – глаза Саши сияли тихим, отрешённым восторгом. Помолчав немного, он перешёл к более прозаическим вещам: – После утренней службы, т.е после 9-ти – работа. Я с другими послушниками территорию убирал, красил или белил что-то. И так до 12-ти, до обеда. Обедали в трапезной: все садятся за один общий стол огромный, длинный такой, но места строго по чину – послушники в самом конце – а пища у всех одинаковая. Но кормили как на убой… И снова работа до самой вечерней службы, до полпятого. В 8 ужин. С 9-ти – личное время… Прожил я так 3 дня и уже совсем обрадовался, что жить остался, но вечером третьего дня приходит ко мне наставник, мне как послушнику, наставника определили, который за меня отвечал… Смущается как-то, вижу, что неудобно ему… – Саша переменился в лице, губы перекашивала саркастичная усмешка, а в глазах заколола боль. – Говорит: «Саша, ты извини, конечно, но у нас хоть церковь и отделена от государства, но обязан я у тебя документы спросить, вдруг ты преступник какой, и хочешь в монастыре от закона укрыться. Есть у тебя документы?» – Нет, – говорю. – «Тогда, – говорит, – ты должен завтра утром уйти… Пойми, не можем мы тебя оставить тут без документов!…» - Можешь себе представить, что со мной той ночью было! Какое меня отчаяние охватило! – лицо Саши побелело. Он замолчал, опустил голову – тяжело давалось ему это воспоминание…

 Дин горько улыбнулся. Он вспомнил первый побег Саши из армии, после месяца нахождения в части: Саша отказался принять присягу, когда понял, что такое «армия» и какая «служба» в «элитной» части его ожидает, какой «долг родине» здоровьем и человеческим достоинством требует от него государство. А когда его стали принуждать – «дал дёру». И тогда у него тоже была «последняя надежда» – тоже церковь, но не православная, – адвентистская. Саша пошёл к пастору адвентистов, которого уважал и который, вроде бы, неплохо к нему относился. И попросил крестить его по обряду субботников, чтобы Саша, официально став членом церкви, устав которой запрещал службу в армии, мог на законных основаниях требовать прохождения альтернативной службы, на гражданских работах. Пастор отказал ему, потому что посчитал, что нечестно так будет поступить с государством и неискренен Саша в своей вере – обратился то он к нему уже после того как попал в армию, а не до призыва, и побоялся просто трудностей, а теперь старается выкрутиться. Саша был вынужден вернуться в часть. В тот раз «верующие люди», «братья во Христе» адвентистского разлива фактически предали Сашу. А когда Саша вернулся в часть и принял присягу, и стал солдатом, то сжёг он Библию. Возмутился он против Христа, не понимая, что не Христос отверг его, а люди. Начал он пытаться жить по законам земным, отбросив Божьи. Хотел он сделаться как все, вжиться в систему, приспособиться и одно время преуспел в этом, многие ему завидовали. Обзавёлся Саша сильными друзьями, устроился в штаб писарем и не ночевал в казарме, уберегаясь, таким образом, от ночных побоев. Пил как все самогон и водку, курил «план». Стал ходить с товарищами в «самоволки», на «блядки», но недолго. Опротивело ему и это, не помогло забыться, в отличие от бывшего товарища его Вашкалупа, который служил вместе с ним. Тоска снова точила Сашу. Не хотелось ему жить. Любви требовала его душа, смысла, а любви и смысла не находила….

 И вот теперь уже православная церковь предала, оттолкнула его, находясь в сговоре с государством. Дин знал, что когда-то, ещё до царя Петра любой беглый каторжник, самый распоследний разбойник из разбойников, отпетый душегуб, придя в монастырь и покаявшись, мог там остаться и никто, никакое государство не могло его там достать, да, и не старалось очень, ибо покаялся он и не ждать людям от него больше зла. Когда-то церковь действительно была Домом Божьим на земле…

 Наконец, Саша оправился: «Утром вышел я из монастыря… Ни денег, ничего! В часть возвращаться!? Посадят или «зачмырят»! Домой ехать – найдут и заберут. Ну, думаю, значит, судьба такая… Не жить мне!

 Расспросил я, как ехать в Чернобыль. На «попутках» доехал до трассы. А по трассе от Киева до Чернобыля всего километров 100. Так же, на попутках, добрался до самой «зоны». Вышел, не доезжая КПП – на въезде в Зону КПП, зону ОМОН охраняет. В Чернобыль всё время грузовики, автобусы с рабочими едут – хоть там и радиация, постоянно не живёт никто, но станция-то работает, вот и возят туда людей на работу и обратно.

 Отошёл я от дороги с КПП на пару километров и пошёл в лес. А леса там огромные. Деревья высоченные. Сквозь деревья неба почти не видно – чащоба! Тишина, воздух. Зверья расплодилось, людей ведь нет никого и охота запрещена. Оленя видел! Удивительно красиво. Никогда бы не сказал, что здесь 10 лет назад реактор рванул. Шёл я по лесу и наслаждался. А дело уже к вечеру было... В лесу почти темно стало. И тут как представил я, что, может, ночевать мне в лесу этом придётся – так меня от одной этой мысли такой ужас охватил, что побежал я». Саша зачастил, заговорил как в бреду: «Не помню, сколько бежал, но лес вдруг закончился и оказался я в деревне заброшенной. Дома все стоят целые, только заросло всё, а людей ни души! Жутко! А тут ещё закат начинается. Тоска меня охватила – не передать! Решил я, что кончать пора. Зашёл во двор дома какого-то. Нашёл верёвку. И внутрь пошёл. Зашёл в комнату одну, большую такую, просторную – вроде гостиной. Посреди комнаты стол стоит, над ним – лампа. Окна хоть и грязные, а закат видно. Всё этим проклятым красным светом залито! Залез я на стол, сорвал лампу. Сделал из верёвки петлю. Подвесил на крюк от лампы. Вместо стола табурет подставил. Стал я заставлять себя на табурет стать…» – голос Саши сорвался, он умолк, уронил голову. Плечи Саши подрагивали. Дин, затаив дыхание, ждал, пока он успокоится.

 Когда Саша снова поднял голову, лицо его казалось «каменным»: «И тут, Дин, страшно мне стало. Страшно до УМОПОМРАЧЕНИЯ. Знаешь, говорят, «смертный страх». Вот так и мне страшно стало. Дин, такого страха я ещё никогда не испытывал! Так страшно стало…Умирать страшно стало!...» – повторял, как заклятие Саша. Сейчас на Дина смотрели не Сашины глаза… в них было что-то неживое, бездушное, не управляемое, то что, в каждую секунду жизни подстерегает любого человека – страх смерти. Дин ясно представил себе эту жуткую комнату в лучах заходящего солнца. Ощутил эту смертную тоску. Отчётливо увидел висящую под потолком петлю и затравленного, несчастного мальчика на полу… Внезапно глаза Саши, лицо ожили: в глубине его зрачков что-то всколыхнулось – мерцая в них закрутилась весёлая сумасшедшинка, а на губах затрепетала робкая улыбка, которая могла быть и улыбкой облегчения и благодарности, и мольбой о прощении, улыбка скакала, плясала, то исчезая, то появляясь вместе с тем, как его губы всё равно выпускали: «И тут со мной истерика случилась. Дин, если бы не эта истерика, не сидел бы я сейчас тут с тобой – или повесился бы или на самом деле с ума сошёл бы. Это Бог меня спас. Всё… то… – Саша запнулся, натужился, подыскивая лучшее слово, но так и не нашёл, – … что во мне было – через истерику эту вышло!.. И захотелось мне жить!.. Решил я жить, во что бы то ни стало!» – в его голосе звучала несдерживаемая, свободная радость. Саша стал почти весел:

 «Вышел я из деревни на дорогу. Смотрю, автобус едет. Остановил его. В автобусе рабочих из Чернобыля везут. Сказал водителю, что в деревне этой дед у меня живёт (я всем эту историю говорил). Ездил к нему проведать, а теперь обратно возвращаюсь. Водитель поверил, взял меня в автобус. Подъезжаем к КПП. Рабочие из автобуса выходят, и все идут через КПП, а омоновцы пропуска у каждого проверяют. И тут меня снова Бог спас! – восторженно и убеждённо воскликнул Саша. – Пошёл я в толпе рабочих и, представляешь, у меня одного пропуск не спросили! Точно – Бог меня во второй раз спас! Представляешь!? У меня одного пропуск не проверили!! Вышел я за КПП и… настолько обнаглел, что попросил у омоновцев воды попить. А они – завели меня в свой «кайбаш», дали воды напиться, и хоть бы кто что заподозрил!» – рассмеялся Саша. Потом вдруг затих, задумался и проговорил: «Да, Дин, если бы я той ночью в лесу ночевать остался – точно с ума сошёл бы!» – и снова замолчал, ушёл в себя.

 – Ну, а дальше то, что было? – вывел его из задумчивости Дин.

 – Дальше?.. Дальше стал я думать, как выкручиваться. Решил в Сталинск ехать. К дому поближе всё-таки. А там – «на дурочку косить». В товарняках, зайцем в электричках, доехал до Сталинска. Приехал – и в «Белый лебедь» пошёл. Побродил по магазину, выбрал место помноголюдней, ну, и грохнулся на пол – прикинулся, что у меня обморок. Продавцы «Скорую» вызвали. «Скорая» приехала минут через 40, – я на полу валяться уже задолбался, – «Скорая» долго забирать не хотела. Ну, всё-таки, повезли меня. Ох, и понаслушался я про себя!.. Ненавижу врачей!

 – А что такое, что они про тебя говорили?

 – Да, гадости разные. Вроде «Поразвелось этих бомжей, уничтожать их надо!», ну, и материли меня по-всякому, они-то думали, что я не слышу ничего. Не знали они, что со мной делать, куда везти, ну, и бесились поэтому. Ну, вот, привезли меня всё-таки в какую-то городскую больницу, ну, а там я притворился, что брежу и как бы проговорился, что солдат я беглый – они меня быстренько в областную психиатрию и сплавили. Ну, вот и всё, в принципе. Дальше ты знаешь.

 Наступила тишина. Оба закурили. У Дина «голова шла кругом». Саша был измотан рассказом. Дин только крепко обнял Сашу и сказал: «Я люблю тебя, Сашка!» И они дальше молча курили.

 В кухню заглянул Виталик. Его цыганистое, смуглое лицо хитро улыбалось: «Что вы тут заперлись, сидите как сычи? Родители уже спать собираются. Мы с Таней сейчас к себе домой идём, берите Адель, пошли с нами! К нам ребята должны подойти, отметим как следует. Выпьем, потанцуем».

 Дин вопросительно глянул на Сашу. Саша ободряюще улыбнулся, кивнул: «Пошли, Дин!»

 – Пошли! - согласился Дин.

 




проза

      Версия для печати
      Читать/написать комментарий                    Кол-во показов страницы 5 раз(а)





Рекомендовать для прочтения


Проверить орфографию сайта.
Проверить на плагиат .
^ Наверх




Авторы Обсуждения Альбомы Ссылки О проекте
Программирование
Hosted by Хостинг-Центр