Виртуально Я. Литература для всех Стихи, проза, воспоминания, философские работы, исторические труды на "Виртуально Я"
RSS for English-speaking visitors Мобильная версия

Главная     Карта сайта     Конкурсы    Поиск     Кабинет    Выйти

Ваше имя :

Пароль :

Зарегистрироваться
Забыли данные?




ЩУКА ОСТАПА ВИШНИ

 Как только обрывается полоса леса и машинист поезда сбрасывает ход перед мостом через речку Ирпень, первое, что видит справа пассажир, едущий из Киева на запад - особняк, увенчанный башенкой и шпилем. Это Дом творчества украинских писателей. Стоит он на горке в окружении зелёных купав, радуя глаз своим негромким величием.

  Примыкающая к особняку территория составляет не менее десяти гектаров ольхового леса, ограничиваясь подковой очень высокой железнодорожной насыпи с юга и улицей Первая линия—на западе. Старые ирпенцы называли усадьбу не иначе как Чёколовка, поскольку до установления советской власти на Украине хозяином дачного имения был знатный киевлянин, общественный деятель и меценат - Чёколов, который, вероятно, разделил судьбу многих «не наших» людей, а усадьбу национализировали и подарили писателям. И не только украинским. В разное время здесь жили и работали Пастернак, Булгаков, Паустовский (именно в этом Доме была написана повесть «Бросок на Юг», входящая составной частью в прекрасный цикл «Повесть о жизни)…

 В послевоенные годы на территории Дома творчества построили ещё несколько особняков с мансардами, не идущими, однако, ни в какое архитектурное сравнение с основным зданием. Да и окрестный пейзаж неузнаваемо изменился, особенно со стороны реки. В 1947 году земснаряд спрямил красиво петлявшее русло, широкую торфяную пойму, благоухавшую разнотравьем и диким мёдом, изрыли водосборными канавами, перепахали и превратили в колхозный огород, где ничего толкового не росло. Дурная работа загубила тысячи гектаров прекрасных пойменных лугов, называлась «преобразование ирпенской поймы» и проводилось по инициативе и при неусыпном контроле первого секретаря ЦК КПУ—Никиты Сергеевича Хрущёва…Но подробно об этом - в другом месте…

  А пока—начало дачного лета 1947 года. Речная пойма ещё в первозданной своей красоте; она выгнала по пояс пахучее разнотравье и жужжит пчёлами, в последний раз добывающими здесь нектар. Река петляет в естественных берегах, а один из её рукавов образует тихую заводь у подножия чёколовского особняка: там лодочная станция писателей, отделённая от общедоступного пляжа высоким забором…

 В первые послевоенные годы я и мои ближайшие товарищи водили пляжную дружбу с детьми писателей, которые имели в Ирпене собственные дачи или проводили лето в Доме творчества. Это были подростки, наши ровесники: Володя Сосюра, Любим Копыленко, Богдан Рыльский…При наличии свободного времени и хорошей погоде мы проводили на реке целые дни: безмерно купались, играли в волейбол, в карты, катались на лодках, по заданию девчонок доставляли им белые лилии, просто валялись на песке и дурачились… Но быстро угасало лето и вместе с ним кончалась сезонная дружба. Дети писателей уезжали в Киев, в свой огромный писательский дом на улице Ленина, где у каждого из них были собственные комнаты в больших квартирах и благополучная городская жизнь: с электрическим светом, с центральным отоплением, с трамваями, с шикарными классами в спецшколах, с прислугой, которая выполняла всю домашнюю работу и подавала к столу пахучие мясные обеды. Ничего подобного нам, ирпенской шантрапе, даже не снились. Мы оставались в своём зелёном неблагоустроенном посёлке, со своими проблемами. Но никакой зависти не испытывали, то ли от сознания, что мы не писательские дети, то ли от потаённой радости, что наши отцы возвратились с войны живыми. И это было достаточное счастье…

 В тот день нас было четверо: трое местных ребят и Володя Сосюра—сын и тёзка живого классика украинской поэзии. Мы лежали на пляжном песке, играли в карты. Вова Сосюра ладно скроен и выхолен: плечист, черноголов и черноглаз, круглолиц, косая челка, модная в те годы, красиво падала на лоб… Вовка обычно проникал на пляж через потайной лаз в заборе. Зачастую он появлялся без брюк и рубахи, в одних модных плавках, вызывающих общую зависть. Такими роскошными плавками большинству из нас предстояло обзавестись уже во взрослой, самостоятельной жизни. Это были не просто плавки; это было, что называется, загляденье: толстая голубая ткать с серебряным отливом, слева—карманчик на костяной «молнии», витой прорезиненный ремешок с черепаховой пряжкой. Легко представить, как выглядели рядом наши линялые "семейные" трусы до колен…

 

 Вовка часто приносил пачку дорогих папирос «Казбек» и щедро угощал нас, давая прикурить от автоматической немецкой зажигалки: щёлкнул боковым рычажком—горит, отпустил рычажок—погасла. Обычно мы курили, «стреляя» друг у друга, тощие, как пересохшие стручки жёлтой акации, папиросы «Спорт», с нарисованной на пачке теннисной сеткой и ракеткой, а то и самосад домашнего производства. Зажигалки у нас были самодельные, сконструированные из патронных гильз…

 

 Солнце клонилось к западу, уходя за вершину песчаной горки. До вечера было ещё далеко, но последние купальщики уже переодевались в прибрежных кустах и неспешно покидали пляж. Звенящая тишина окутывала реку по мере угасания зноя…

 Со стороны лодочной станции донёсся скрип уключин и ритмичный всплеск вёсел. Вскоре на зеркальной глади реки появилась голубая плоскодонка с инвентарным номером. На вёслах – сутулая фигура в соломенном брыле с вислыми полями; на носу лодки—свёрнутый в жгут бредень и «ботало» - длинный шест с коническим наконечником из жести. Это выруливал на вечернюю рыбалку знаменитый украинский сатирик Остап Вишня. Старик подгребал левым веслом, собираясь причалить к берегу напротив нашего «лежбища». Мы знали, что Остап в воду не лазит, а приглашает «бродить» писательских подростков из Дома творчества или местных мальчишек с пляжа.

 -О! - заметил Вовка Сосюра. - Сейчас дед будет вербовать батраков. - И он развернулся таким образом, чтобы оказаться неузнаваемым со стороны реки (вероятно, забыл про свою отличительную достопримечательность - знаменитые плавки).

 

 Лодка между тем ширкнула носом в песчаный берег, старик крикнул:

 -Здоровенькi були, козачки! Ну, хто хоче вечеряти линцями у сметанi -плигайте до мене. - Мы молчали. Остап выждал несколько секунд, с притворным удивлением повёл костлявыми плечами: - Шо, нiхто не любить линiв у сметанi? Стрiляй - не повiрю!..

 Первым поднялся и пошёл к лодке наш лидер Женя Михайлов, следом Володя Левченко.

 -А ти, Володимир Мономах, чого ховаеш носа у пiсок, як той штраус? Это юморист адресовал Вовке. Юный Сосюра натужно улыбается, механически тасует колоду карт; ему неохота тягать бредень под командой Остапа и он лживо оправдывается:

 -Сьогоднi не можу, дiду…В мене дiла…

 -Та я ж бачу, хлопче, шо сьогоднi тебе зачарувала пiкова дама…

 

 Я сталкиваю лодку, запрыгиваю на нос. Остап выгребает на середину реки и направляется в протоку—против течения. Мы проплываем участок, именуемый «Ямкой». Здесь глубоко, дна не достать, отсюда и название. Над «Ямкой» стоит очень старая ива; под её белесой кисеёй уютно расположилась семейная пара: Александр Корнейчук и Ванда Василевская.; он лежит на подстилке, читает, она - в шезлонге пишет, пристроив на коленях тетрадь. Звезда Василевской в самом зените, её военная повесть «Радуга» - одна из самых популярных книг советского читателя, включена в обязательную школьную программу; одноимённый кинофильм идет с неизменным успехом. Корнейчук знаменит и сановен всегда; он в обойме лучших советских драматургов, откликается новыми пьесами на важнейшие события в жизни партии и народа. Уже в первые месяцы войны, раньше всех прочих, энергично сочинил и напечатал в «Правде» пьесу «Фронт», которую ЦК ВКП(б) рекомендовал к постановке всем театрам страны. Неважно, что всенародная трагедия никак не вяжется с авторской трактовкой. Главное - ложка к обеду, обильно смазанная лживой патокой, именуемой «партийный подход к изображению действительности»…

 

 Ни Корнейчук, ни Василевская не удостоили взглядом наш рыболовецкий ковчег, проплывший в пяти метрах от берега. А неустанный балагур Вишня, заметив партийно-государственного классика, внезапно умолк. Кроме всего прочего, Александр Евсеевич народный депутат, в прошлом году избирался по Ирпенскому округу (конечно, безальтернативно); в недалёком будущем он станет академиком, членом ЦК КПУ, поднимется на самую вершину власти…

 

 Мы поднялись ещё метров сто против течения. Недалеко от железнодорожного моста Вишня приткнул лодку к берегу и отдал команду разворачивать снасти, но очень тихо, чтоб не распугать будущий улов. По словам юмориста, рыба слышит каждое слово в радиусе ста метров (кто сомневается, может проверить).

 Снасти развёрнуты, обязанности распределены. Женя и Вова растягивают бредень в самом узком месте, почти полностью перегораживая русло. Остап и я отплываем несколько десятком метров, затем разворачиваемся и начинаем дрейфовать по течению. Я стою на носу и дико «ботаю», поднимая донный ил. А когда командор решает, что вся рыба в нашей сети, приказывает:

 -Починай заводить, Евген!..Швидче!..Швидче!..Та не пiдiймай хвоста…трастя його матерi…

 

 У Женьки самая ответственная работа: ему надо протянуть к берегу и сойтись с Вовкой таким образом, чтобы «мотня» бредня оказалась на отмели и рыба, которая ещё не запуталась в ячейках, не проскочила низом. На его пути случаются глубокие места и он проваливается по шею, но продолжает движение; Женя Михайлов парень крепкий, как теперь сказали бы «накачанный», потому и лидирует в нашей компании…

 

 Остап и я уже на берегу. Увлечённый процессом, сатирик нетерпеливо ходит туда-сюда, энергично размахивая длинными руками. Худой, ширококостный, с выпученным животом, в «семейных» трусах и старом брыле с вислыми полями, Остап похож на большую неуклюжую птицу…

 Наконец крылья бредня сведены у берега. Я помогаю Вовке тянуть его край, Вишня отважился зайти по колено в воду и помогает Женьке. Показывается вожделенная «мотня»: улов, мягко говоря, не отвечает затраченной энергии: десяток окуньков и краснопёрок, остальное - тина и донный ил.

 

 -Нiчого, хлопцi. У того дiда з пушкiнськоi казки перший раз було ще гiрше, - ободряет нас Вишня. - Поiхали далi…

 Мы «бродим» ещё часа полтора, но рыбные косяки не идут в нашу сеть потому, видимо, что в речке их просто нет. Но вдруг общее оживление - бредень характерно рвануло. Если не коряга, значит…Рвануло ещё несколько раз. Теперь уже нет сомнений - попалась приличная рыбина.

 

 -Щас акулу вытягнем, - смеётся Женька Михайлов, постукивая зубами от долгого пребывания в воде, и тут же проваливается по уши. Я прыгаю в воду, протягиваю Женьке ботало, как спасательный круг.

 

 -Хлопцi, тягнiть дружнiше! - нервничает Остап, приседая на корточки от нетерпения и азарта. Нам передаётся его состояние. Мы лихорадочно сводим крылья бредня и видим у самого входа в «мотню» шикарную щуку.

 

 -Оце торпеда!..Кiла чотири!..А може й бiльше!.. - шумит старик, явно преувеличивая предполагаемый вес щуки. Он начинает выпутывать рыбину из сети, но она отчаянно бьется, выскальзывает из рук, угрожает порвать нитяные ячейки (о капроновых сетях в то время никто из нас не знал; я впервые увижу их на Волге лет через 10). Между тем Женька берёт из лодки рулевое весло, прицеливается и оглушает пленницу; щука дергается несколько раз и стихает. Остап выпутывает ее из сети, бросает в садок, где она кажется акулой среди кишащей мелочи…

 

 -Хлопцi, тутечки щуряча база!..Вони стоять пiд берегом, як лiнкори, - захлёбывается от восторга старик и, мечась как тигр в клетке, показывает, каким образом надо заводить бредень и где его вытаскивать, чтобы все «линкоры» оказались в наших руках…

 

 Солнце окончательно уходит за горизонт. Надвигаются поздние июньские сумерки. Над рекой вихрятся первые клочья тумана. Одолевают комары. Голодные с утра, мы основательно устали и еще раз лезть в воду, даже ради «линкоров», нет никакого желания. Но Остап неумолим. Мы сдаёмся, заводим бредень полукругом, полностью блокируем «шурячу базу». Старик берёт ботало и лично проходит вдоль «фронта работ», шумно взбалтывая прибрежную воду. Затем приказывает тянуть. Вытягиваем. Бредень пуст, как карманы нищего.

 

 -Ну, дiду, де вашi лiнкори? - язвит Женька.

 Остап снимает брыль, чешет затылок:

 

 -Мабуть пiшли у кругосвiтну подорож…Зматуйте, хлопцi, вудочки…

 

 Мы укладываем снасти в лодку, одеваемся, ждём торжественной минуты: вознаграждения за труд. Остап хозяин положения, может поделить улов по своему усмотрению. Он приносит садок и первым делом достаёт, конечно же, щуку.

 

 -От красуня! - восхищается старик, поддерживая рыбину на вытянутых руках, как ребёнка. - Як же ми ii подiлимо, козачки?..

 

 -Никак, - расписывается за всех Михайлов. - Берите себе…

 

 - А по-чесному то буде? - для порядка спрашивает Остап.

 

 -Нормально, - снова за всех отвечает Женька (будущий высококлассный токарь, передовик производства, делегат одного из съездов КПСС).

 -Ну, дорогi моi, щиро дякую… - расплывается в улыбке старик. - От подивуються письменники, коли побачуть таку кралю…

 

 И в эту секунду произошло очевидное-невероятное: «мёртвая» щука ударила по рукам Остапа сильным хвостом и оказалась на земле; затем изогнулась, как пружина, высоко подпрыгнула, описала в воздухе сальто-мортале и шумно плюхнулась в реку. Потрясённые, мы шагнули к берегу: там расходились круги по воде. Остап стоял памятником, беспомощно уронив длинные руки, только большая голова его в брыле покачивалась из стороны в сторону, как у китайского болванчика…

 

 -От же придурилась зубаста хiтрюга, - произнёс он наконец. - На то, кажуть, и щука, шоб карась не дрiмав… - У меня вдруг перехватило дыхание, в голове пронеслась фраза «чтоб Остап не дремал». Я дико расхохотался, упал на землю и корчился в коликах. Вовка Левченко наклонился надо мною, спросил:

 

 -Ты что, збрендил?

 

 -Чтоб Остап не дремал, - давясь словами и дико икая, прошипел я на ухо Вовке. Он тоже расхохотался. Не удержался и Женька. Глядя на нас, степенный Михайлов сдержанно "гигикнул", затем разошёлся во всю мочь. Над притихшей поймой гулко взрывалось наше безудержное ржание. Остап тоже рассеянно улыбался, но улыбка была вымученной, а лицо страдальческим. Таким оно и врезалось в мою память. (Вспоминая этот случай много лет спустя я понял, что старик рыбачил не из удовольствия, а по необходимости и, вероятно, потеря щуки была существенной утратой в его дополнении к столовскому рациону).

 

 -Шоб ви так реготали з моiх гуморесок, - сказал сатирик. - Але напиши таке - нiхто не повiрить.

 

 Мы оставили командору весь улов, попрощались и пошли по луговой тропке, протоптанной писателями от лодочной станции к «Ямке». Так было ближе и быстрее…

 

 Больше я никогда не видел живого Остапа, но изредка слушал его юморески по Украинскому радио и всякий раз надеялся услышать рассказ про хитрую щуку. Но рассказа не было. К сожалению, в то время (по молодости и низкой образованности) я не был знаком с творчеством замечательного русского писателя Константина Георгиевича Паустовского, который еще в 1939 году описал совершенно аналогичный случай в документальной повести «Мещорская сторона». Как истинный рыболов, писатель посвятил этому событию отдельную главку. названную «Небольшое отступление от темы». Правда, щуку в рассказе Паустовского не оглушали веслом, а только восхищённо разглядывали в непосредственной близости от воды, чем рыбина и воспользовалась…

 

 Вероятно, наш командор тоже не читал упомянутой повести, поскольку в предвоенные годы (начиная с 34-го) был не Остапом Вишней, а числился под своей настоящей фамилией - Губенко Павел Михайлович, носил номерные «латки» политкаторжанина и спал не в мягкой постели Дома творчества, а на многоэтажных нарах в одном из лагерей «Ухтпечлага», расположенного в республике Коми. Он был «врагом народа, махровым буржуазным националистом, злейшим ненавистником советской власти…», за что эта (самая гуманная в мире) власть приговорила писателя к физическому уничтожению…

 

 Говорят, и это правда, что в СССР не было семьи, которой не коснулась трагедия войны 1941-45г.г. С таким же правом можно утверждать, что в Советском Союзе не было семьи, не тронутой лихолетьем сталинских преступлений. Иначе и быть не могло, если за 30 лет существования ГУЛАГа через «адово чистилище» прошли 40 миллионов граждан. И если советские лагеря чем-то отличались от немецко-фашистских, так это изощрённостью гулаговских унижений, издевательств и пыток, превращающих человека в животное…

 

 Еще в начале 20 годов по указанию Ленина - «самого человечного человека» - этот молох зародился на Соловках и стал расползаться с невероятной скоростью, пожирая тысячи и тысячи жизней, бросаемых системой в его ненасытное жерло. Очень скоро холодная и несметно богатая сырьевыми ресурсами Коми республика превратилась в один из самых больших и страшных островов гулаговского архипелага, куда гнали и гнали под дулами пулемётов дармовой рабочий скот…

 

 Четверть века журналистской работы в этих невесёлых краях сводили меня с палачами, слепо исполнявшими чужую волю, и с жертвами, которым посчастливилось выжить в условиях, совершенно непригодных для выживания. Через двадцать лет после совместной рыбалки с Остапом Вишней на реке моего детства я обнаружил в архивах Воркутинского краеведческого музея рукопись з/к Губенко, состоящую из нескольких очерков, датированных 1941 годом. Остап вынужденно работал не в своём стиле и жанре. Очерки были ложно-патетическими, ходульными, откровенно плохими, не представляющими интереса для печати…

 

 Но вот в конце 2000 года получаю из города Сыктывкара двухкилограммовую бандероль. Испытанный сорокалетней северной дружбой, Альберт Бернштейн прислал мне первый том мартиролога «Покаяние». Этот большеформатный чёрный «кирпич», состоящий из 1180 страниц (103,4 печатных листа) поверг меня в шоковое состояние. В сопроводительном письме друг сообщил, что коллектив историков, писателей, краеведов, бывших заключённых, многих общественных движений и организаций, при поддержке правительства республики, с участием частных предпринимателей и финансовых структур задумал грандиозное 15-томное издание, воскрешающее имена жертв сталинских беззаконий, прошедших через лагеря и ссылки на территории Коми республики. И уже вышли из печати два тома.

 700 страниц вступительных статей (далее идёт раздел «Возвращённые имена») - это документальный роман ужасов. Упоминается созвездие имён, которыми могла бы гордиться самая великая держава мира. Выдающиеся специалисты всех отраслей науки, техники и культуры; инженеры, профессора, академики; прославленные офицеры, генералы и адмиралы; знаменитые музыканты, артисты, художники, писатели, журналисты; политические и общественные деятели мирового уровня; бывшие члены правительств и парламентов иностранных государств. …Полный Всемирный Интернационал! Что называется: все флаги - в ГУЛАГе. За исключением разве что папуасов, не имеющих своей государственности, и то, скорее, по причине их джунглевой недоступности (даже для головорезов НКВД).

 

 И вот среди имён звёздных великомучеников снова встречаю Остапа Вишню. 1940 год. Канун войны. Писатель отсидел больше половины 10-летнего срока, имеет режимное послабление: ему разрешают писать и печатать в лагерной газете «Северный горняк» материалы о перевоспитании уголовников. Но страшная машина не останавливается ни на минуту. И уже в активной «разработке» новое «дело» под кодовым названием «Зоология», где заключённый Губенко П.М. выступает в качестве главного фигуранта. Но ведь я же своими глазами видел его рукопись, помеченную военным временем. Наконец, я рыбачил с ним в 47-ом. Господи, значит, ты отвёл руку «разработчиков» от несчастного Остапа?! Трудно поверить, потому что в ГУЛАГе такое не могло быть никогда! Более того, мне хорошо известно, что в первые месяцы войны практически на всех Островах Архипелага произошли массовые расстрелы политзаключённых - для острастки, чтобы не вздумали бузить в трудный для родины час (но бузили, даже поднимали вооруженные восстания).

 

 Пишу в Сыктывкар очень давнему своему приятелю - историку Вениамину Михайловичу Полещикову, одному из активных авторов и членов редколлегии мемориального издания. В своё время этот мужественный человек оставил преподавательскую работу в университете и пошёл служить в КГБ для того только, чтобы получить доступ к совершенно секретным документам. Больше всего историка интересовали «дела», сфабрикованные против коми интеллигенции, обвинённой в контрреволюционном заговоре с белофиннской организацией, которая якобы ставила своей целью свержение советский власти на Севере (народ коми относится к угро-финской группе). Процессы шли один за другим и фактически разгромили местную писательскую организацию, существенно проредили ряды учёных, преподавателей, школьных учителей, полностью уничтожили духовенство. Но доступа к архивным документам не было…

 

 Овладев необходимой информацией, Полещиков уволился из КГБ, опубликовал книгу «За семью печатями» и… попал под суд «за разглашение государственной тайны». Но, к счастью, выиграл процесс…

 

 И вот что ответил мне Вениамин Михайлович:

 «…По сообщению моих источников, Остап Вишня был освобождён в 1940 году. Его не удалось повторно арестовать по делу «Зоология». Не нашли достаточного компромата. Некоторое время после освобождения он работал при лагере, а затем, незадолго до начала войны, выехал на Украину. Если бы он немного задержался, то не смог бы выехать до окончания войны. Некоторых, уже освободившихся, с началом войны возвращали с дороги…

 Что касается рукописей, обнаруженных вами в Воркуте, то это, видимо, объясняется тем, что Остап Вишня отбывал наказание в Ухто-Печорском лагере, архивы которого находятся в Ухте и в Воркуте. Я сам держал в руках труды писателя, хранящиеся в госархиве РК (республика Коми—В.Г.) и в архиве МВД в Сыктывкаре. У него (Остапа) в архиве имелись довольно большие исследования на агрономические (сельскохозяйственные) темы в системе лагерей, но меня они не заинтересовали…

 

 ПОСТСКРИПТУМ.

 Валентин Сергеевич! У меня профессиональная привычка перепроверять факты. Письмо было написано, когда мне сообщили из Управления Федеральной службы безопасности по РК новые данные об Остапе Вишне. Вот они: ГУБЕНКО П.М., 1889 года рождения, уроженец Харькова, судим 03.03.1934 г. заседанием Тройки ОГПУ по статьям 58-8, 58-11 и приговорён к расстрелу, который заменён 10-ю годами лагерей. 18.04.34 г. прибыл в Ухтпечлаг, 29.04.42 г. убыл во внутреннюю тюрьму НКВД Москвы. Дальше следы его теряются…

 

 От себя добавлю: можно предположить о направлении Остапа в московскую тюрьму с целью пересмотра «дела».

 В 1978 году его рукописи были переданы в музей Литературы и Искусства Украины…

 Теперь есть все основания подозревать Вас в сотрудничестве с русской контрразведкой, а меня—с новозеландской. Но, учитывая благородные цели, которые мы преследуем, можно рассчитывать, что дадут нам меньше, чем Остапу Вишне…»

 

 Прочитав это, я вдруг представил себе Остапа, который, как оглушенная щука, смог превозмочь шок, собраться в пружину, выпрыгнуть из железных сетей ГУЛАГа и уйти в свободное плавание…

 

 "Нет человека - нет проблемы", - вещал Великий и Мудрый. Увёз вагонзак несчастного Остапа в московскую тюрьму, и забыли о нём на «острове», где он безвинно страдал восемь лет… Советский Союз был не какой-нибудь человеконенавистнической Америкой, где спасали рядовых Райенов, и не Швецией, где по сей день ищут Валлинбергов, похищенных молодчиками НКВД…

 

 Дописываю очерк и время от времени посматриваю в окно. Там, на ультрамариновой глади залива поблескивает лобовым стеклом небольшой катерок, какие имеются во многих здешних домах. Солнце вот-вот покинет водную гладь, спрячется за ближайшую гору. И хотя от окна до катера метров сто пятьдесят, мне виден человек у борта: он энергично мечет спиннинговую лесу и крутит катушку. На рыболове только трусы и сомбреро. Лица, естественно, не разглядеть. И память начинает извечные свои провокации. Она уносит меня в иные времена и дали - трудные, но всё-таки родные и прекрасные…

 




Мемуары

      Версия для печати
      Читать/написать комментарий                    Кол-во показов страницы 17 раз(а)


Персональные счетчик(и) автора
Купить книги Валентина Гринера





Рекомендовать для прочтения


Проверить орфографию сайта.
Проверить на плагиат .
^ Наверх




Авторы Обсуждения Альбомы Ссылки О проекте
Программирование
Hosted by Хостинг-Центр