Виртуально Я. Литература для всех Стихи, проза, воспоминания, философские работы, исторические труды на "Виртуально Я"
RSS for English-speaking visitors Мобильная версия

Главная     Карта сайта     Конкурсы    Поиск     Кабинет    Выйти

Ваше имя :

Пароль :

Зарегистрироваться
Забыли данные?



(Написать письмо )

Жизнь должна продолжаться (часть 1)

 Что такое гомосексуализм, зачем он людям? И ведь что примечательно: чем выше уровень цивилизации, тем больше людей, предающихся этому осуждаемому обществом и всеми религиями пороку. И порок ли это? А может быть, закономерность, связанная с тем, что, двигаясь от первобытного костра к электрическому сиянию, человечество отдаляется от природности? В какой большой город ни приедешь — всюду они, и с каждым годом их всё больше, и держатся всё открытее. Это неспроста, это некий знак, и дело тут не в падении нравов и не в распущенности. С человеком происходят какие-то важные процессы, смысла которых мы пока не постигаем. Культура влечет за собой утонченность, утонченность приводит к противоестественности. Мужчине уже не нужно быть сильным, это становится пережитком. Женщина перестает понимать, с какой стати она должна уступать первенство, если мужчина более не является сильным полом. Через каких-нибудь сто лет общество (во всяком случае, его культурная часть) будет сплошь состоять из женственных мужчин и мужеподобных женщин. То-то перепутаются все инстинкты и плотские устремления!

  Борис Акунин, "Пелагия и красный петух" (близко к тексту)

 

 

 

 «Любым любовным совмещениям

 даны и дух, и содержание,

 и к сексуальным извращениям

 я отношу лишь воздержание»

  Игорь Губерман (русский писатель)

 

 

 

 С огромной скоростью носясь по квартире, я собирал сумку, ругая себя за то, что оставил это важное дело на последний вечер. Завтра, в семь утра, автобус должен отвезти меня в санаторий, где я отдохну, наконец, от всех своих житейских проблем, впервые, пожалуй, за пару лет. Но это если я, конечно, успею упаковать свои чертовы вещи.

 А может, удастся завести какой-нибудь необременительный роман?.. Внешностью Бог не обделил, за что ему огромное спасибо. Хрупким юношей меня назвать сложно: в свои двадцать я выглядел сложившимся мужчиной с вполне оформившейся мускулатурой. Я любил спорт пламенной любовью и не брезговал любой возможностью потренировать тело. Еще мальчишкой ходил на плавание, затем каждый день гонял по десять–двадцать километров на велосипеде. После всерьез увлекся тренажерным залом и железом, но когда цена абонемента стала неоправданно высока – принялся заниматься дома и недурно преуспел. Ну, это так, лирическое отступление. Черты лица у меня выразительные, глаза – голубые, а ресницы – черные, русые волосы подстрижены классически и, в общем–то, зеркальным отражением я доволен.

 Однако небольшой нюанс в моей неотразимости все же присутствовал: с сексуальной ориентацией мне не повезло. Хотя, вообще–то, это спорный вопрос: меня–то все устраивало. Правда, личную жизнь приходилось держать в тайне.

 Уже ночью окончив собирать вещи, я лег поспать перед отъездом. Признаться, это был мой первый отдых за очень продолжительное время: с тех пор, как умерла мама, мне было не до курортов. Я немного нервничал, и провалиться в сон не удавалось довольно долго.

 

 Попав в санаторий, я пол–утра убил на регистрацию, заселение и получение медицинской карточки после приема у врача. Зато после, оставив все дела и разбор сумок на потом, я опрометью бросился из корпуса и выбежал во двор. Господи, какое же все здесь родное! Но как же разрослись ели, скоро за ними не видно будет скамеек. Я присел на лавочку под каштаном. Помню, в детстве, по вечерам, на этой скамейке можно было наслаждаться видом звездного неба. Теперь же весь обзор закрывали раскидистые ветви дерева. Я глубоко вдохнул пьянящий, полный ароматов летней природы воздух и с глупой улыбкой повертел головой по сторонам. Все как раньше, когда я был еще маленьким мальчиком!

 Посидев где–то с полчаса, я все же заставил себя пойти распаковать вещи. В блоке на две комнаты с туалетом и душем меня поселили с каким–то мужчиной: я в одной комнате, он в другой. Подобное расселение было довольно удобным и выгодным, если учесть, что блок рассчитан на четырех человек. Просто заезд оказался не слишком густозаселенным: из возможных двухсот отдыхающих заехало только девяносто. Это я услышал в автобусе.

 Я разбирал свою сумку, которую вчера с таким трудом паковал, и гадал, кого же ко мне подселили?.. Мой сосед еще не приехал из города, и я решил, что он прибудет вечерним автобусом. А может, собственной машиной? Наверное, работа или дела задержали… Было б неплохо, если бы он оказался молодым и компанейским. А то, как я успел заметить, девяносто процентов контингента составляли либо пенсионеры, либо мамы с маленькими детьми. Остальной, не шибко значительный процент, представляла молодежь, из чьего возраста я вышел лет пять назад. А провести в одиночестве все восемнадцать дней мне жутко не хотелось. Дикая природа и чуждое для города затишье благотворно лишь первый день. А затем наступает скука.

 Я позавтракал, проведал три прекрасно оборудованных пляжа и остановил свое внимание на одном из них, вдоволь накупался, позагорал, пообедал, слегка вздремнул – сказалась нервная ночь – а моего соседа все еще не было. Я вышел во двор и сел на скамью напротив входа, чтобы рассмотреть прибывшую вторым автобусом толпу. Так и есть – половина дедушек, половина мамочек. Черт подери. Я уныло поплелся в комнату, чтобы лицезреть соседа непосредственно, но к моему величайшему воодушевлению, блок все так же оставался пуст. Значит, он приедет на машине!

 Я погулял по аллеям, успел поужинать, но на территорию санатория никто не приезжал. Мне надоело это ожидание неизвестно чего, и я устроился все на той же лавочке, чтобы немного подышать воздухом, краем глаза наблюдая за дорогой со стоянки.

 Неожиданно в поле моего зрения попал идущий к корпусу человек. Это был парень лет двадцати пяти с двумя аккуратными сумками. Он скрылся в здании, а я, наученный горьким опытом, не помчался в номер, а остался сидеть.

 Через некоторое время, когда стало уже смеркаться, парень вышел из корпуса и, секунду поколебавшись, подошел к моей лавочке, закурив на ходу.

 – Не помешаю?

 Я улыбнулся и подвинулся. Он сел, выпустил дым и повернулся ко мне.

 – Меня поселили с каким–то парнем. В каком ты номере?

 – В триста втором, – с надеждой ответил я.

 – Значит, я твой сосед, – спокойно кивнул он.

 Мое сердце возликовало и сделало тройное сальто. Он улыбнулся, подал руку и произнес:

 – Давай знакомиться. Меня Виталий зовут.

 – Эдуард, – я пожал его ладонь. Мы немного помолчали. Виталий докурил и приступил к вопросам:

 – Ты здесь уже отдыхал раньше?

 – Да, в детстве, с мамой, – ответил я. – А ты?

 – Нет, я тут впервые. Друзья посоветовали – тишина, говорят, покой. А что тут у нас за народ? Девчонки есть симпатичные?

 Я не смог сдержаться и фыркнул:

 – Есть красотки, как же! Только за знакомство с ними грозит статья «Растление малолетних».

 Виталий помрачнел и сплюнул.

 – В общем, сплошная детвора, их мамки и старики. Ни девчонок, ни парней. Только мы с тобой примерно в одной возрастной категории, – отставив робость, докладывал я свои впечатления.

 – Ну, раз только мы, значит, сам Бог велел нам подружиться, – улыбнулся Виталий. – К тому же, еще и живем вместе.

 Чтобы скрыть смущение, я закурил. Не скрою – он мне понравился. Манерой поведения – вежливой, но раскованной. Тоном – спокойным, но слегка насмешливым. Понравилась его фигура, сильное и гибкое тело. Черные, как воронье крыло, волосы.

 Мне никогда не завести с ним роман, и это тоже мазохистски нравилось, как нравится все запретное. Я своим острым, наметанным глазом заметил тонкую бледную полосу кожи на безымянном пальце, которая не загорала под обручальным кольцом. Кольцо–то парень снял, но отметину не скрыть. И еще его вопросы о девчонках.

 Все это составляло ясную, не дающую мне шансов, картину.

 

 Виталию было двадцать пять. Двадцать пять с половиной, если быть уж совсем точным. Он вел свой бизнес и сам воспитывал сына, потому что весной развелся с женой. Подробности я не выспрашивал, было еще слегка неловко.

 Несколько дней мы привыкали друг к другу. Привыкали жить в одном блоке. Он иногда уезжал по делам в город, и я оставался один. В такие моменты мне было очень скучно, и я шел на пляж, чтобы хоть немного отвлечься, в результате чего мои русые волосы чудовищно выгорели на солнце, а кожа, наоборот, приобрела ровный темный оттенок.

 Виталик сначала даже не успевал попадать на пляж, но потом его поездки в город резко прекратились и мы стали все свое время проводить вдвоем. Мне было интересно в его компании. Он оказался общительным, дружелюбным и веселым. Выяснилось, что он воспитывался в детском доме, потому что его родители погибли в автокатастрофе, когда он был еще маленьким.

 Нам было не скучно вдвоем, и я был рад, что пусть и без романа, но мой отдых пройдет не мимо.

 

 Мы сидели на скамье, дожидаясь ужина, и лениво болтали.

 – Эдик, ты ведь сирота?

 Я медленно кивнул и посчитал нужным добавить:

 – Мой отец жив, но я его ни разу, за последние пятнадцать лет, не видел.

 – Расскажи о себе, Эдуард, – он внимательно посмотрел на меня и развернулся в пол-оборота, чтобы лучше видеть мое лицо. Я набрал в легкие воздух, и начал:

 – Мои родители развелись, когда я был еще ребенком, и отца своего помню плохо, потому что он уехал в другую страну на заработки. Полагаю, преуспел. Во всяком случае, алименты от него приходят исправно.

 – Алименты? А не великоват ты для алиментов? – Хмыкнул Виталий. Я, не обратив внимания, продолжил:

 – Когда мне было семнадцать лет, от сердечного приступа умерла моя мама, и я остался совершенно один, без средств к существованию. Отец узнал и пообещал присылать денежные переводы просто так, без решения суда. Чтобы поддержать мне жизнь…

 – Теперь понятно, – кивнул он. – Совесть мучает, откупиться решил.

 – Возможно, – не стал спорить. – Но я благодарен ему за эту помощь.

 – Еще бы, – сочувственно произнес Виталий. – Только не обижайся, но могу я спросить, на что ты живешь?

 Я смущенно пожал плечами и стал загибать пальцы:

 – Во-первых, папины переводы очень выручают. Во-вторых, я неплохо учусь и получаю стипендию. В-третьих, государство расщедривается на жалкие гроши – пособие по сиротству. Еще я подрабатываю. Ну, а если очень туго становится – сдаю две комнаты в своей квартире, а в третьей живу сам.

 Виталий задумчиво положил голову на локоть.

 – По специальности работаешь?

 Я засмеялся:

 – Шутишь что ли? Кому нужен финансист–третьекурсник? У всех работодателей сейчас требование – специалист до двадцати пяти лет с десятилетним опытом работы. В общем, – махнул рукой я, – по специальности еще рано. Не гнушаюсь любыми заработками. Когда–то пришлось особенно плохо – мыл полы в банке.

 Мы грустно замолчали, и я первым нарушил паузу, весело тряхнув головой:

 – Смотри – люди к корпусу тянутся. Наверное, столовая открылась!

 

 – А почему ты так рано женился, Виталик? – Мы неспеша прогуливались после ужина по каштановой аллее, и атмосфера располагала к откровенности.

 – Меня не спросили, – грустно усмехнулся он и, вздохнув, начал повествование, – я работал, тратил деньги в свое удовольствие, менял девчонок и был вполне доволен жизнью. Однажды я познакомился с одной прелестной блондиночкой. Красотка она была – что надо: грудь, задница, длинные ножки. Ну, мы и повадились проводить все вечера и ночи вместе, практикуясь в любви. Однажды у нас порвался презерватив, но мы не придали должного значения этому происшествию. Чертов гандон! В общем, через месяц заявляется эта прелесть прямо в офис, чинно дожидается в приемной своей очереди, заходит ко мне и, потупив глазки, сообщает, что беременна! Сначала я рассмеялся, потом удивился, а потом не поверил. Но, хватка, надо сказать, у нее железная. Никаких абортов, никаких отступных – только свадьба. Ну, ее можно понять: почему бы не выйти замуж, чтобы идиот всю жизнь тебя обеспечивал? Тут и родить не жалко, оно того стоит. Как я орал… Аж голова разболелась, но что толку? Виноват ведь, все время с ней проводил – не успела б у другого залететь. Пришлось жениться, Эдик. Как приличному мужчине.

 Он грустно замолчал, и я легонько похлопал его по плечу. Мне было его жаль.

 – Ребенок ведь не виноват. Его тоже не спросили, – улыбнулся я. – Ты ведь любил ребенка?

 – Знаешь, сначала я искренне недоумевал, по какому праву это вопящее существо отнимает львиную долю моих нервных клеток? Почему оно теперь живет в соседней комнате и каждую ночь не дает мне спать? Не слишком ли высока цена за сиюминутное удовольствие, которое стало роковой ошибкой?

 Я пожал плечами. Действительно, стоит ли это наслаждение такой расплаты?.

 – Думаю, тебе приходилось все же не так сложно, как жене, – бодро предположил я.

 – Ха, наивный! – Скривился Виталий. – Наверное, я чем–то сильно не угодил Богу, и ему показалось мало наказать меня порванным презервативом. Он, вдобавок, дал моей жене железные нервы и крепкий, здоровый сон, который вряд ли в состоянии потревожить даже артобстрел.

 Я сдавлено хихикнул, понимая неуместность смеха и трагичность ситуации. Но Виталик покосился на меня и улыбнулся:

 – В общем, как–то раз пришлось особенно плохо. Марина спала мертвецки, а я ужасно устал в офисе, и от переутомления никак не мог уснуть, ну и Игорь, конечно, не дремал. Я пытался разбудить эту сучку, но она только перевернулась на другой бок, а ребенок захлебывался воплем. Тогда мои нервы не выдержали, я вскочил и ворвался в детскую. Мегаваттный крик просто добивал. Я хотел одного – придушить этот источник шума и выспаться, наконец, за последние несколько месяцев!

 Он сделал паузу, виновато пряча глаза. Я с нетерпением ждал продолжения.

 – Не помню уже, что я хотел в том безумном состоянии, но я схватил ребенка на руки, случайно встретился с ним взглядом и замер. Стоял, как истукан, и со стороны, наверное, выглядел по–идиотски. Я просто вдруг увидел его глазки, и они были похожи на мои. Увидел его длиннющие черные ресницы, загнутые почти до бровей и мокрые от слез. Он на секунду замолчал, а потом тихонько завыл, и я подумал про себя: «Ну и сукин же ты сын, Виталий! Это же твой ребенок, твой! Это же половина тебя, падла ты бесчувственная! Он же не от скуки орет, а потому что ему плохо, плохо, а ты хочешь спокойно спать и больше не о чем не думать, эгоист чертов» Я прижал к груди этот теплый комок и неумело попытался убаюкать, но проблемы оказались посерьезнее. Тогда я осторожно опустил его обратно в кроватку, вихрем подлетел к Марине и за руку выдернул ее из–под одеяла. Думаю, что проснулась она только в детской, куда я ее приволок. Она механическими движениями перепеленала сына и ушла досыпать, а я внимательно наблюдал за ее действиями, впервые, пожалуй, за всю недолгую жизнь этого крошки. Я снова взял его и, прижав к себе, стал ходить по комнате, укачивая. И только тогда, Эдик, отчетливо понял, что в этом мире я больше не один. Что появилась родная мне по крови душа, за которую я в ответе. И я с тех пор ни разу не назвал сына ошибкой. Что–то такое понял в ту ночь, что–то, что Марина так и не поняла до сих пор…

 Он замолчал, я тоже не находил слов. И без них все было ясно.

 – Знаешь, – смутился вдруг он. – Я потом недели две себя бабой чувствовал, вон, мол, материнский инстинкт проснулся! А потом разозлился сам на себя за эту глупость: ну почему, если есть женщины, у которых этот инстинкт не включился, не может быть мужчин, которые осознали всю глубину и ответственность отцовства?

 Я согласно кивнул.

 – Прошло уже пять лет, а я с каждым днем люблю этого сорванца все сильнее! И, знаешь, ребенка ведь не обманешь. Слово «папа» для него – это целый мир, а «мама» – пустой звук…

 Я улыбнулся и решился спросить:

 – А почему же ты развелся?

 – Не имеет значения, Эдик, извини, – помрачнел он, и мне стало неловко. – Могу только сказать, что для того, чтобы сына отсудили мне, я потратил на взятки целое гребаное состояние! Но деньги – это пыль, главное, что своего я добился. Однако мать, конечно, все равно имеет кучу прав. Вот и сейчас увезла его на море, и я не мог запретить…

 – Это ведь ненадолго, – робко предпринял я попытку его успокоить. Он улыбнулся и кивнул головой:

 – Конечно! В мои планы входит и вовсе лишить ее родительских прав. А пока пусть тешится неведением и думает, что ей все можно.

 

 Вот так мы и отдыхали: спали, ели, загорали, купались и гуляли. Я принимал процедуры, чтобы подлечить свои расшатанные потерей матери нервы. Мое здоровье окрепло, и в санаторском спортзале я с удовольствием изматывал себя тренировками. Иногда, от скуки, ко мне присоединялся Виталик, и не было более приятных мгновений, чем украдкой разглядывать его обнаженное до пояса, мускулистое тело, лоснящееся от пота. Затем мы мчались на пляж, смывали с себя усталость и бродили по аллее.

 Мы переговорили обо всем. О жизни, об увлечениях и мировоззрении, иногда плавно соскальзывая на темы, для двух парней, в общем–то, запрещенные. Я относился в эти моменты к разговору очень осторожно, подозревая, что Виталий просто ловит меня на провокацию. Меня это откровенно бесило, но потом и я стал чувствительно подкалывать его: невзначай ссылался на чью–то гомосексуальную биографию, высказывал различные предположения, вспоминал анекдоты и внимательно смотрел на его реакцию. Он был спокоен и невозмутим, и я начал подозревать, что он не так прост, как хочет казаться.

 

 Вечером, уже ближе к концу заезда, после ужина, я вышел на улицу и, присев на лавочку, закурил. Виталий поднялся в номер переодеться, и я решил подождать его здесь. Сегодня он был в особом ударе и просто достал меня своими остроумными шуточками. Пришла мысль во всем ему признаться, ответить, наконец, на каверзный вопросик прямо, что девушки у меня нет, а мой последний парень исчез в неизвестном направлении три месяца назад. Я грустно вздохнул.

 Виталик легкой походкой сбежал с крыльца и, улыбаясь, приблизился ко мне.

 – Чего развалился как крутой босс? Поднимай зад – пошли на причал.

 Я рассмеялся и встал.

 Солнце садилось, и закатный свет был на редкость мягким и оранжевым. Мы шли, как обычно беззлобно подтрунивая друг над другом.

 – А ты когда-нибудь смог бы поцеловать парня? – неожиданно спросил Виталий.

 Его совсем уж откровенный вопрос чувствительно задел меня и я, резко остановившись, посмотрел ему прямо в глаза:

 – Виталий, ты хочешь знать, гей ли я? Ну так спроси прямо, к чему эти детсадовские уловки? Давай называть вещи своими именами.

 – Эй, Эдик, ты что? – Удивленно и примирительно произнес он, не ожидав, что я обижусь.

 – Да, я гей, Виталик. Я гей. – Злобно сплюнув, быстрым шагом пошел вперед, оставив парня стоять в недоумении.

 – Да подожди ты, Эдуард! Не спеши, – он догнал меня и снова шел рядом. – Не бойся, морду бить не буду, – усмехнулся, покосившись.

 – Только попытайся – отхватишь, – возмутился и оскалился я. Он в знак примирения приобнял меня за плечи:

 – Ну, ладно тебе, не рычи. Надеюсь, не очень жалеешь, что разоткровенничался?

 – А чего мне жалеть? – Пожал плечами. – Я сам с собой живу в гармонии, тебе ее не нарушить.

 – Молодец, – улыбнулся Виталик, все еще не убирая руку с плеча. – Знаешь, я вполне нормально отношусь к геям… Может, расскажешь, как это: секс с мужчиной?

 По его вспыхнувшим глазам я сделал удивительный вывод: парень мечтает попробовать это сам. Он не боится, нет, такие, как он, ничего не боятся. Он ждет удобного случая.

 Криво усмехнувшись, я свел разговор на нет и, сославшись на головную боль, вернулся в номер. Еще немного – и я сам предложил бы себя в роли сексуальной игрушки.

 

 На следующий день мы вели себя, как ни в чем не бывало, только подколов и шпилек больше не было. Виталик утром дал мне понять, что рад меня видеть, я ответил ему тем же.

 Целый день я провалялся на пляже, иногда засыпая, и даже отказался идти в спортзал. На меня напала какая–то апатия: не хотелось шевелиться, дышать, встречаться взглядом с волшебными глазами Виталия. Целый заезд я держал его на дружеской дистанции, а за два дня до отъезда он эту преграду сломал. Я был зол на весь мир.

 Вечером мы собрались в моей комнате, чтобы поиграть в карты.

 Виталий, по обыкновению, был разговорчив и весел, но я нутром чувствовал возникшее между нами напряжение. Чтобы не усугублять ситуацию, я всецело погрузился в игру.

 Выиграв очередную партию, весело швырнул ему колоду и засмеялся:

 – Шурши, слабак!

 Он как–то странно на меня посмотрел и елейным тоном переспросил:

 – Ах, шурши?

 В мгновение ока, отбросив карты на пол, мы сражались в шуточной борьбе. Я не особо старался победить, и Виталий, оказавшись сверху, держал мои руки и не давал шевельнуться. Наши взгляды встретились, и шутка перестала быть шуткой. Он приблизил свое лицо и осторожно коснулся губами моих губ.

 – Ты соображаешь, что делаешь? – Севшим голосом осведомился я. Мне было жаль этого хорошего парня, который балансировал на самом краю гомопропасти, и мог по неосторожности туда свалиться. Я не хотел, чтобы он всю жизнь жалел о своем поступке.

 Вместо ответа Виталий снова меня поцеловал.

 – Ты с ума сошел. Прекрати, пока еще не поздно. Никто не узнает, обещаю…

 – Да, я сошел с ума. И уже поздно. – Хрипло прошептал он.

 Он сорвал с меня футболку, я спрятал от греха подальше свои очки. Он жадно ласкал мою шею. Сопротивление моих штанов Ому даже не снилось.

 Все получилось как-то само собой, не подчиняясь нашему здравому смыслу.

 Немного восстановив силы, Виталий, сославшись на поздний час, поспешил к себе, а я закурил прямо в постели.

 

 Утром, собираясь идти на завтрак, я встретился в коридоре блока с Виталиком. Он был одет по–городскому и держал в руках какую–то папку.

 – Доброе утро, – улыбнулся я.

 Он окинул меня взглядом с ног до головы и хмуро кивнул в ответ на приветствие. Меня, честно говоря, покоробило: вообще–то вчерашнее происшествие было его инициативой.

 – Я на работу, – сообщил он.

 – Скатертью дорога, – развязно дернул я плечом и неспеша двинулся по коридору этажа. Где–то на лестнице он меня обогнал и, не глядя, продолжил свой путь. Я держался независимо, но в душе было горько и обидно.

 Вкусный завтрак не лез в горло: не было аппетита. Оставив практически нетронутую еду, я вышел на улицу. Светило одурманивающее, яркое солнце, и блеск реки так и манил на пляж, но я развернулся и пошел совсем в другую сторону. Еще ребенком исследовал все окрестные дороги и теперь, ностальгируя по былым временам, решил повторить маршрут.

 Сначала пришел на причал. Кучи рыбаков обсели его со всех сторон, и мне толком не удалось подойти к ласковой глади воды, под которой скрывалась черная глубина. Постояв на вышке и задумчиво поглядев на прекрасный пейзаж, который не задел мою душу, я двинулся дальше.

 Прогулялся по дачному поселку: как можно в трезвом уме и твердой памяти добровольно обрекать себя на муки огорода? Никогда не понимал дачи… Хотя люди за заборами были вполне довольны жизнью.

 Становилось жарко. Я снял футболку и обувь: мой путь лежал через поле. Отчего–то безумно захотелось посетить детский лагерь в десяти километрах от санатория. Я, недолго думая, направил свои стопы по шоссе.

 Солнце палило нещадно и пришлось одеться, чтобы не сгореть. Дальше нужно перейти три поля, снова оказаться на расплавленном асфальте и только потом на горизонте появится лагерь. Я мужественно преодолел все преграды, особенно скошенное пшеничное поле – на каждом сантиметре острая стерня врезалась в ступни, но я здорово натренировал ноги, ходя босиком, и почти не чувствовал боли.

 Подойдя к лагерю, ясно понял, что на обед безнадежно опоздал. Но не это меня волновало – я практически бегом бросился на пляж, на ходу срывая с себя одежду. Оставив вещи на песке, с разбегу нырнул в восхитительно прохладную воду. Казалось, при соприкосновении с кожей, вода начинала интенсивно испаряться: жара стояла ужасная. Оставив на поверхности лишь ноздри, я впитывал в себя живительную влагу.

 Вдоволь накупавшись и остыв, я тщательно намочил футболку, чтобы еще хоть какое–то время обратного пути не мучиться от зноя. Проходя мимо одного из корпусов лагеря, я заметил термометр и присвистнул – температура приближалась к отметке тридцать семь. Вздохнув, легкой трусцой отправился в родной санаторий.

 Спустя вечность, попав на территорию, я первым делом рванул к реке и повторил водные процедуры. Остыв, едва дотащился до своего номера и без сил рухнул на кровать. Обед закончился час назад, но есть не хотелось. Я заснул, не успев толком осознать, как же устал.

 Проснулся перед ужином, что меня вполне устраивало. Умывшись холодной водой, почти бегом спустился по лестнице и влетел в столовую. Виталия не было.

 Я проглотил свой ужин, так и не поняв, что же съел. Затем, без зазрения совести, так же поступил и с порцией Виталика. Затем, скромно потупив глазки, попросил добавки у официантки. Умяв, таким образом, три тарелки, я понял, что день прожит не зря.

 Только выйдя во двор, вспомнил, что мы с Виталием теперь больше не друзья. Я грустно побрел на пляж и, оккупировав один из ближайших к воде грибков, сел. Восхитительно красивый противоположный берег, садящееся солнце, легкая рябь… Я, наверное, чувствовал бы себя умиротворенно, если бы не сидящая в мозгу, словно заноза, мысль о прошлой ночи.

 – Вот ты где! А я тебя искал, – легкие пальцы, пробежав сзади по моей шее, потрепали волосы. Я не обернулся. Виталик сел на скамью рядом. – Привет.

 – Привет, – спокойно ответил я. – Как поработал?

 – Хреново, – усмехнулся он и мгновенно посерьезнел. – Знаешь, Эдуард, ты не обижайся, что я утром был такой хмурый. Полночи не спал: мне необходимо было разобраться в себе.

 – И уехал ты на целый день, чтоб меня не видеть? – Пожал плечами я.

 – Так нужно было, пойми, – терпеливо объяснил он, все еще поигрывая моими волосами. – Здесь я ни к чему бы не пришел. Мне необходимо было уединиться.

 – Понимаю, – ответил я, мягко высвобождаясь от его руки. – Не переживай – я даже случайно не упомяну о вчерашнем. Просто забудем, и все.

 Он задумчиво посмотрел вдаль, и багровый диск солнца отразился в его карих глазах, подсвечивая их совсем уже нереальным светом.

 – Если бы все было так просто, Эдуард… – наконец, произнес он. – Мне понравилось, и я безумно тебе благодарен: это были принципиально новые ощущения. Но…

 Я искренне ему сочувствовал. Пару лет назад меня тоже тянуло к запретному плоду, а потом, наутро, я горько расплачивался утраченным достоинством.

 – Виталик, это пройдет. В конце концов, все приедается. Забудь и верни лучше жену.

 – Что ты несешь? – Разозлился он. – Вернуть эту шлюху, которая трахалась на чужой квартире с каким-то жидом, заперев моего сына в соседней комнате? Эдик, не советуй, если чего–то не понимаешь!

 Я, сам того не ожидая, узнал причину их развода. Стало неловко, будто подсмотрел в замочную скважину: видимо, эти слова сорвались у Виталия нечаянно.

 – Виталик, если мы сейчас не остановимся, то расскажем друг другу много такого, о чем потом будем жалеть.

 Я встал и, не оборачиваясь, пошел в номер, устало опустился на кровать и сунул в уши наушники. Музыку громче, чтобы не слышать собственных мыслей – и пусть хоть пожар…

 Стало совсем темно – видимо, несколько песен я проспал. Убрав плейер, разобрал кровать, разделся и собирался лечь, но в дверь тихо постучали. Чертыхнувшись, я натянул джинсы и отпер замок. Виталий вошел без приглашения и устроился на стуле.

 – Не могу спать. Такое ощущение, будто мы не договорили. И о словах своих я не жалею, не беспокойся.

 Я опустился на кровать. Он сел рядом и обнял меня за плечи.

 – Ты мучаешь не только себя, но и меня, Виталий. Для тебя ведь все это игра…

 – А для тебя разве нет?

 Я понял, что сказал непростительную глупость. Криво улыбнувшись, поправился:

 – Для нас обоих это просто игра. Стоит она твоего самоуважения?

 Горячие губы коснулись моей шеи, и сердце едва не выпрыгнуло из груди. Я потерял голову от его ласк, и вся воля девалась неизвестно куда.

 На этот раз между нами все было серьезно, и только лишь оральными ласками не обошлось. Мы хотели друг друга, просто до безумия.

 Парень двигался во мне, наращивая темп, и горячая жидкость, пульсируя, наполнила его латексный чехол. Терпеть не могу эту дрянь, но без нее заниматься любовью легкомысленно и опасно.

 Свалившись рядом, он тяжело дышал. Я чувствовал, что сил во мне не осталось: поход черт знает куда, продолжительные заплывы, а теперь еще и секс. Но спать не хотелось.

 – Все нормально, Эдик? – Восстановив дыхание, спросил Виталик.

 – Вполне, только твой локоть на моем горле слегка портит картину.

 Мы лежали в одной кровати, обнявшись, словно чинная сложившаяся пара. Не хотелось думать, что завтра нужно уезжать домой. Что там меня уже заждались проблемы, например, нужно хоть немного обновить гардероб, а на это денег совсем не осталось, и придется срочно искать работу либо месяц не есть… Папин денежный перевод придет только в середине сентября.

 – Эдуард? – Прошептал Виталик. – Можно задать нескромный вопрос?

 – Ну, давай. – Меня позабавила его робость.

 – У тебя были девушки?

 – Конечно, – улыбнулся я. – Сначала у меня были только девушки, а потом…

 – Когда ты лишился девственности?

 – Это что – допрос? – Усмехнулся я. – В пятнадцать лет. С одноклассницей…

 …Конец школьной дискотеки. Мы с парнями курили, прячась за угол здания. Девчонки хихикали и обсуждали танцы на крыльце.

 Кавалеры провожают дам домой. Я положил глаз на свою одноклассницу Алиску, с которой танцевал большую часть вечера. Она стояла в самой большой компании и то и дело заливалась звонким смехом. Я неспеша подошел к ним и в наступившей гробовой тишине проговорил:

 – Алиса, можно тебя проводить?

 Она смутилась и сделала вид, что не расслышала вопрос. Со всех сторон раздалось сдавленное шушуканье. Что за народ эти девчонки?! Только бы посплетничать! Я повторил.

 – Хорошо, Эдик, спасибо.

 Мы удалялись со школьного двора, освещенные любопытными и завистливыми взглядами, словно прожекторами. Я знал, что половина парней из нашего класса были не прочь приударить за Алиской. Да и мне многие девушки строили глазки.

 Мы шли по пустынным улицам и молчали, будто незнакомцы. Я не знал, как напроситься к ней в гости, а она не знала, как меня пригласить.

 – Вот мой подъезд. Спасибо, что провел, Эдик.

 Она скромно опустила глаза. Я, назло собственной неловкости, решительно шагнул к ней ближе и, обняв, поцеловал. Она для приличия слегка побрыкалась, но потом неумело ответила на поцелуй: у меня уже имелся кое–какой опыт после летнего лагеря.

 Через пять минут я уже откровенно лапал ее, и она не сопротивлялась.

 – У тебя родители дома? – Хрипло спросил я, вспоминая, что они у нее часто мотались по командировкам.

 – Нет, – пискнула Алиска. – Только старенькая бабушка.

 Мы, взявшись за руки, взлетели на третий этаж и уединились в ее комнате.

 Я хотел раздеть Алиску медленно, чтобы насладиться ее стыдом, но это мне не удалось, и через минуту мы были полностью обнаженные. Друг другу в глаза мы не смотрели.

 – У тебя есть… эти?..

 Она залилась краской и не смогла выговорить интимное слово. Как хорошо, что я сегодня взял их с собой, а ведь все могло обломаться.

 Она извивалась подо мной, словно змея, и постоянно вскрикивала: «Больно!», но я, придавив ее всем своим весом, лишал нас обоих невинности. Процесс не занял и десяти минут.

 Я быстро оделся и помог одеться ей.

 – Алиска, не плачь, – ласково прошептал, обнимая ее за плечи. Она, свернувшись клубочком, положила голову мне на колени. Из фильмов я знал, что сейчас полагается закурить, но курить совершенно не хотелось. Не хотелось строить из себя крутого. Я успокоил девчонку, попрощался и, слава Богу, незамеченный бабушкой, вышел из квартиры.

 Утром, когда вошел в класс, глаза Алисы вспыхнули каким–то невиданным огнем, и она предложила сесть рядом. О нас уже успели пойти слухи, но я плевать на них хотел: глаза девушек еще никогда не светились так в мою честь.

 Но вскоре она с родителями переехала в другой город. Я забыл ее спустя неделю…

 …–Мило, – прокомментировал Виталий. – Да ты герой–любовник.

 Я хмыкнул:

 – На нехватку любви не жалуюсь.

 – А как ты переключился на парней? – Лаская губами мое ухо, спросил он.

 – После Алиски было много девушек, и одиноким я себя не чувствовал. Но в какой–то момент – мне было лет семнадцать – я ощутил, что чего–то не хватает. Не особо в себе копался, и все время пытался отогнать это назойливое ощущение. Пока однажды в голове не возникла четко оформившаяся мысль: «Хочу попробовать секс с парнем». Поверь, я долго взвешивал все «за» и «против». Часами лежал на диване и обдумывал этот вопрос, но страха не было. Благо, Интернет большой и геев там не меряно. Встретился с одним, с другим… Потом вживую знакомился. И завертелось…

 Мы немного помолчали, и я пробормотал:

 – Одно хорошо: моя бедная мама умерла, не зная, что вытворяет ее непутевый сын…

 – За что ты казнишь себя, Эдуард? – Сочувственно спросил Виталик.

 Хотелось ответить: «Через пару дней ты станешь казнить себя так же», но я промолчал.

 Мы уснули вместе, не разжимая объятий.

 

 Утром я проснулся один. Виталик бодро насвистывал в душе. Я оделся, умылся и, побросав некоторые не нужные больше вещи в сумку, вышел из комнаты.

 – Доброе утро, Эдуард, – подмигнул мне Виталик. – Ты уже собрался?

 – Доброе. Я записался на вечерний автобус – днем соберусь.

 Он откашлялся.

 – Я уезжаю сейчас. Не думай – не от тебя бегу! Просто отдых закончился – меня ждут дела, работа, сын… Собирайся – подвезу.

 – Я уезжаю вечером.

 – Почему? Охота тебе от автобуса до дома сумку тащить? – Уговаривал Виталий. – Я бы тебя прямо к подъезду довез. Да и что ты тут будешь один до вечера делать?..

 – Спасибо, Виталик, но я поеду на автобусе.

 – Как хочешь, – он пожал плечами и вытащил в коридор свои вещи.

 – Давай провожу, – предложил я и, взяв одну сумку, пошел по коридору.

 Мы добрались до стоянки, он, уложив сумки в багажник, присел на лавочку и закурил. Я устроился рядом. Помолчали – говорить было не о чем, обменялись номерами телефонов. Виталик вздохнул и улыбнулся:

 – Ну, мне пора. Не скучай тут один!

 Пожали друг другу руки и обнялись на прощание. Он посигналил и умчался в свою жизнь, а я остался сидеть на скамье, куря и бездумно поигрывая зажигалкой.

 Я не понаслышке знал, что такое курортный роман, но отчего–то в этот раз было немного больно. Да что там немного…

 Еще вчера все было как в раю – завтрак, обед и ужин, которые не нужно готовить, а нужно только кушать, солнце, пляж и река, бездумные прогулки, куда глаза глядят, веселая компания приятного парня и пусть две, но неописуемые ночи.

 А сегодня вечером я буду драить родные пенаты, чтобы пустить в комнаты квартирантов. А потом стану бегать по городу, подбирая работу, которая устроит и потенциального начальника, и мое институтское расписание. И придется снова учиться по ночам, как проклятому, чтобы не потерять эти жалкие гроши, именуемые стипендией. И тогда уже будет не до таких глупостей, как любовь.

 Виталик не шел из головы целый день. Сам себе не признаваясь, я тосковал, что вечером мы не встретимся. Что заезд и все, что с ним связано – позади.

 Неужели я влюбился? Только этого мне не хватает, а так для полного счастья все есть! Ведь я был неглупый парень и понимал, насколько абсурдно привязываться к человеку на отдыхе. Но что–то отключило мой здравый смысл.

 «К черту уборку! Закачусь–ка я в какой-нибудь бар и оттянусь хорошенько…» Усмехнулся, не веря собственным словам.

 Не хотелось расставаться с санаторием. Здесь все осталось таким же, как в детстве, когда я отдыхал с мамой. Разве что только ежиков расплодилось. И фазанов. Все те же беседки, тропинки, деревья и пляжи: ничего не изменилось – изменился я. А тут, как и раньше, было уютно, и я снова горько прощался.

 Полчаса на автобусе, десять минут к дому… Здравствуй, пыльный город! Глаза б мои тебя не видели… Здравствуй, дом. Вот я и вернулся. Не нужно так бурно выражать свою радость.

 Я, ведя беседы с квартирой, был чудовищно одинок.

 

 Поздним октябрьским вечером я возвращался из института, вымотанный до предела. Днем работа: устроился курьером на одну компьютерную фирму, а вечером уничтожающе нудные лекции. Дома никто не ждал – два студента–квартиранта уехали на выходные в родные поселки.

 Я был голоден и вспоминал, что в холодильнике есть такого, что можно съесть, не готовя, когда хриплый голос окликнул меня в пустынном дворе:

 – Э, чувак, гони бабки!

 Я резко обернулся, силясь разглядеть в темноте обладателя голоса.

 – Эдик, ты что – испугался? Не узнал? Это я.

 Виталий подошел ближе, сияя во все тридцать два. Я в сердцах сплюнул:

 – Ты что – совсем тронулся? Ничего я не испугался.

 – Да ладно, – весело подкалывал он. – Аж побледнел.

 Я улыбнулся – действительно, может, от неожиданности вздрогнул.

 – Какими судьбами? – Спросил, искренне недоумевая, что занесло его в мои края.

 – Да вот, захотелось тебя увидеть. Узнать – как ты.

 – Ну, так и скажи – захотелось потрахаться, а все любовницы, как назло, заняты. Вот и вспомнил про меня, – вывел я стройную теорию.

 – Зачем ты так, Эдуард? – Виталик посерьезнел и, полагаю, обиделся.

 – Ладно, посмотрел на меня? Убедился, что я жив? Всего хорошего.

 – Ну и черт с тобой, придурок, – выругался он и развернулся, чтоб уйти, но я почувствовал, что перегнул палку, и окликнул:

 – Виталик! Стой. Извини, я просто устал сегодня. – Он обернулся и остановился. – Может, м–м–м… зайдешь в гости?

 – Стоит ли? – Виталий хмурым взглядом окинул горящие окна многоэтажки.

 – Пойдем, – мягко сказал я и зашагал по направлению к подъезду. Мы вошли в лифт, Виталий молчал, и от этого было неловко, будто бы это я иду к нему в гости.

 Я отпер дверь и пригласил войти. Оказавшись в прихожей, тихо выругался на квартирантов, которые побросали в прихожей свои вещи перед отъездом.

 – Эдик, не нервничай, я не санэпидемстанция, – усмехнулся Виталик, наблюдая мои попытки справиться с беспорядком.

 – Ты голоден? Я сейчас быка могу съесть! – Выпалил я и провел его в ванную мыть руки.

 – Нет, Эдик, я ужинал.

 – Послушай, я в состоянии покормить тебя и…

 – Спасибо, Эдуард. Если можно, кофе.

 Я пожал плечами, приготовил ему кофе и занялся ужином: пожарил картошку, нарезал колбасу и затем с чистой совестью все это проглотил.

 Виталик лишь тихо посмеивался, глядя на мой зверский аппетит. Я заварил себе чай, продублировал Виталику кофе и почувствовал, что расположен к дружеской беседе.

 – Ты устроился на работу?

 – Да, – отпив горячий чай, кивнул я. Очки мгновенно запотели и мы рассмеялись. – Теперь ни секунды покоя – днем работа, вечером институт, ночью уроки. Сплю по четыре–пять часов.

 Виталик сочувственно кивнул.

 – У меня тоже напряженный график, но это нормальное состояние, я привык. Вот только по пятницам более–менее свободно.

 – Как сын?

 – Хорошо, – улыбнулся парень. – Учит буквы и постоянно информирует меня, если находит знакомую на вывесках.

 Я любил детей, но возможности с ними общаться у меня не было.

 Мы болтали до поздней ночи. Вспоминали санаторий, смеялись и грустили. Говорили о своей теперешней жизни, о том, что произошло нового и что осталось старым. Нам совсем не было скучно, но время прощаться подкралось тихо и настойчиво.

 – Приезжай еще, – несмело попросил я. – По пятницам, когда ты не занят, а Игорь у жены.

 – У бывшей жены, – уточнил он и улыбнулся, – приеду.

 Виталий пожал мне руку на прощание и вышел, а я, вернувшись на кухню, предался воспоминаниям, наплевав на то, что нужно учить уроки: сегодня единственный вечер я мог расслабиться и выспаться, оставив все дела на выходные.

 Он ни разу не поцеловал меня и даже не прикоснулся, а я совсем забыл спросить, что он думает о том, что между нами было. Наверное, зря я его обидел во дворе…

 С Виталиком было спокойно и хорошо, как с лучшим другом, но мне опять стало грустно.

 Ну, неужели я не могу просто дружить с ним, не влюбляясь?

 

 Всю неделю, как дурак, я ждал пятницы. Ругал себя за это, приводил сам себе, казалось, вполне разумные доводы и неоспоримые аргументы невозможности отношений с ним – и сам же себя не слушал, отмахиваясь от внутреннего голоса, как от назойливой мухи. Устал я за неделю снова порядочно, но предстоящая встреча окрыляла и вдохновляла.

 Мы снова встретились во дворе в то же время, и на этот раз Виталий не отказался от ужина.

 – Знаешь, Эдик, – начал он, когда мы перебрались из кухни в комнату, – чушь, конечно, но… Всю неделю ты у меня из головы не шел…

 – Я тоже думал о том, что между нами было. – Посмотрев ему прямо в глаза, проговорил я. Он не отвел взгляд. Я пытался понять, что же он чувствует. – Ты не жалеешь?

 – Нет, – спокойно ответил Виталий. – Я вообще живу по принципу: «не жалеть о том, что уже произошло».

 – А повторить не хочешь?.. – Как это могло вырваться?! Господи…

 – Хочу. – Он все так же спокойно сидел на диване, а я нервничал до дрожи. – Хочу, но не могу.

 – Почему? – С плохо скрытой досадой спросил я.

 – Чтобы у тебя не сложилось впечатление, что мне просто захотелось потрахаться, а все мои любовницы, как назло, заняты, – расхохотался Виталий. Я бросился на него в шуточной ярости, и мы снова, как когда–то, катались по дивану, сцепившись в неравной борьбе.

 Наконец, Виталию надоело и, сжав меня в охапку, он задумчиво произнес:

 – Вот интересно… Я бизнесмен, а ты простой бедный студент. Стой, не вздумай обижаться, я просто рассуждаю! У меня сын, а ты сам еще мальчишка. Я успел много повидать в жизни, ты же практически все время рос в семье, в тепле и уюте. Почему меня так неудержимо к тебе тянет, Эдик? – Закончил он каким–то особо проникновенным шепотом, от которого у меня на глаза навернулись слезы. – Ведь у нас нет ничего общего…

 – Противоположности сходятся, – тоже шепотом ответил я.

 – Неправильно, – улыбнулся он. – Мы с тобой как раз не противоположности. Вот был бы ты девушкой…

 – Фиг тебе, – обиделся я. – Сам бы лучше девчонкой родился!

 – Ты в мою сторону тогда бы и не посмотрел, – издевался Виталик.

 Я начал говорить что–то очень обидное, но он даже не стал слушать и не дал мне закончить, мягко заткнув рот поцелуем. Я растаял, отдаваясь приятным и таким долгожданным ощущениям. Он без зазрения совести этим пользовался.

 Сегодня он пожелал быть нежным. А меня душили слезы оттого, что вот сейчас мне так хорошо, но через несколько минут, когда он в последний раз поцелует меня и уйдет, станет ужасно плохо. Я сразу же начну скучать, осознавая, что это глупо и ждать мне нечего.

 Виталий дарил мне незабываемые ощущения, я тоже выкладывался для него на полную. Чтобы он запомнил эти приятные минуты. Чтобы он хоть иногда меня вспоминал.

 

 В эту пятницу мы приехали к Виталику. Поужинали, захлебываясь смехом, вымыли посуду, обсудили новости прошедшей недели, и я сковано замолчал: хотел сказать парню одну вещь, но никак не мог придумать нужных слов, и от этого нервничал.

 – Что ты такой пасмурный, Эдуард? – Невозмутимо промурлыкал Виталий, прикуривая и выпуская дым в окно. Я тоже закурил и, пряча глаза, наконец, решился:

 – Знаешь, Виталик… м–м–м… я ведь не только пассивный. Я не менее люблю и активную роль, так что…

 – Среди оттраханых тобою мужиков меня никогда не будет, – все так же спокойно и невозмутимо ответил он, глядя в окно. Его слова больно стегнули меня, и я горящим взглядом уперся в его лицо.

 – Называй это как хочешь, жизненной позицией, косностью… Это мой принцип, – продолжал Виталик. Мне стало обидно. – Если ты согласен принять меня таким, то замечательно. А если нет – нам не по пути.

 Внутри меня бушевал тайфун, но я постарался сделать все, чтобы Виталий об этом не догадался. Сразу стало просто невыносимо находиться в его доме, в его компании и я, подавляя дрожь в голосе, проговорил:

 – Знаешь, совсем забыл, еще ж уроки… В общем, мне пора.

 – Какие уроки в пятницу, Эдик? – Перевел он на меня осмысленный и удивленный взгляд. – Почему тебе пора?

 – Ну, просто нужно. Извини.

 Я почти бегом бросился в прихожую и стал натягивать ботинки. Виталий оказался тут же.

 – Да подожди ты, Эдик! Я отвезу.

 – Нет–нет, не надо. Я доберусь, тут до остановки совсем близко…

 Виталик медленно повесил обратно свою курточку и сложил руки на груди:

 – Ты обиделся? Эдуард?

 Я отрицательно помотал головой, пряча глаза и вдевая руки в рукава. Он, приблизившись, хотел обнять меня, но я, ловко справившись с замком, пробормотал прощание и вылетел из квартиры, чувствуя на себе обескураженный взгляд.

 Даже не знаю, какое из чувств доминировало в тот момент, когда я шагал от дома до остановки. Обида ли на его категоричность? Злость ли на пренебрежение? Или стыд, чудовищное смущение?.. Я не старался разобраться в себе, и, рассматривая витрины магазинов, наоборот, пытался выкинуть досадную мелочь из головы.

 «Нам не по пути». Почему я, дурак несчастный, думал, что дорог ему так же, как он мне? На что я надеялся? Где была моя голова еще летом?

 Маршрутки не было долго, и я начал замерзать. Одежда была явно не по сезону, пора уже нацепить хотя бы шарф, но в мои планы не вписывалось так позорно удирать от друга.

 Наконец, я забрался в, показавшийся раем, салон и устроился у окна. Чернота ноябрьского вечера стала плотнее. Мне было грустно оттого, что мы вряд ли когда-нибудь сможем найти компромисс.

 Войдя в квартиру, я услышал трель телефона и, не успев разуться, бросился к трубке:

 – Да?

 – Нормально добрался?

 Внезапно я взбесился и гаркнул:

 – Волшебно, а твое, собственно, какое дело?

 – Я волновался, ты же отказался от предложения подвести. – Виталик говорил спокойно, но я чувствовал, что и он на грани крика.

 – А ты мне кто – мама, папа, двоюродная бабушка? Отчего это ты волнуешься?

 – Эдуард, – процедил он сквозь зубы, – ты забываешься.

 – Да пошел ты, – хмыкнул я. – Приедь – морду набей.

 – С тобой бесполезно разговаривать по–человечески, – наконец, не выдержав, повысил он голос. Я был рад, что сумел его довести. – Какого черта ты строишь из себя обиженного? Я ведь просто хотел расставить все точ… Выяснить все заранее!

 – Виталий, нам не по пути. – Безмерно усталым голосом процитировал его я и нажал отбой. Постояв пару секунд в размышлении, разулся и принял душ. Затем, погасив везде свет, лег в кровать и, закинув руки за голову, принялся размышлять, наблюдая за отсветами фонарей на потолке.

 

 Наступила очередная пятница, но теперь мое существование уже не наполнялось смыслом ожидания. Я по привычке жаждал конца недели, но не мог себе ответить – зачем? Хотел плюнуть на все, примчаться к Виталию, извиниться и восстановить прежнюю непринужденность, но дурацкая гордость, которую я ошибочно принимал за чувство собственного достоинства, мешала это сделать. Мешала жить нормально, без проблем. Да и прежним уже ничего не будет…

 Все же, не выдержав, вечером, сразу после института, я сел в маршрутку и покатил к Виталию. Меня тянуло к нему, словно магнитом, и никакие доводы не работали.

 Открыв дверь, он безмерно удивился и съязвил:

 – Надо же! Уже и не чаял увидеть твое высочество.

 – Привет, – смущенно поздоровался я. – Можно войти?

 – Ну конечно, – пожал он плечами, пропуская меня в квартиру.

 – Не думал, что ты окажешься дома…

 – Не ожидал меня застать и поэтому так смело приехал? Ладно, извини. Игорь заболел, я его к Марине не повез, весь вечер лечил.

 – Заболел? Так я не вовремя? – Огорчился я – решительность меня покидала.

 – Говори тише – он только что заснул. Ты вовремя, и я внимательно тебя слушаю, – сказал Виталий, приглашая меня на кухню.

 Я устроился на стуле, посмотрел ему в глаза и, откашлявшись, пробормотал:

 – Помнишь наш последний разговор?

 – Еще бы не помнить, – хмыкнул он, разглядывая меня, будто видел впервые. – Ты намекал на свою гиперсексуальность.

 – Что за чушь, Виталий? – Оскорбился я. Идея поговорить и во всем разобраться накрывалась медным тазом.

 – Ну ладно, Эдуард. Прости, вырвалось. Я слушаю.

 – Беру свои слова обратно, – вяло продолжал я, растеряв весь энтузиазм. – Забудь обо всем, что я тебе наговорил. Пассивный так пассивный.

 – Стоп. Не думал, что ты так легко сдашься, – поразился Виталик. – Что за апатия? Где твоя независимость?

 Я пожал плечами и отвел взгляд, наверное, представляя собою жалкое зрелище.

 – В общем, наши отношения уже давно перестали быть для меня только игрой, – выпалил и, вконец осмелев, добавил, – по–моему, я тебя люблю.

 Он молча смотрел на меня, не находя что сказать. Я встретился с его взглядом.

 – Эдик, признаться… – Он вздохнул и замолчал. А затем продолжил, – Я не знаю, как реагировать. «Люблю» – слишком значимое слово…

  – Я не кидаюсь словами, – жестко ответил я. – У меня было довольно много времени, чтобы прийти к этому выводу. Знаешь, у меня ведь с лета никого не было, кроме тебя.

 – Эдик, ты тоже мне очень нравишься. Но отношения с парнем… Пойми, я не готов. Давай оставим все как есть, а?

 – Согласен, – сложил я губы в подобие улыбки, но сердцу все равно было больно. – Пусть будет хотя бы так.

 Наверное, он меня жалел, и деликатно перевел разговор на другую тему, но мне не нужна была его жалость. Я играл роль хорошего, душевного приятеля, строго следя за тем, чтобы случайно не сбиться на роль безответного влюбленного. Думаю, мне удалось – мы довольно сносно провели вечер и я уехал пораньше, чтобы он мог уделить время сыну.

 

 Никогда не думал, что могу стать таким несебялюбивым и беспечным. Я по первому зову летел к Виталию и всегда был рад его визитам. После признания мне, как ни странно, стало легче: я больше ничего не скрывал и мог вести себя естественно, а Виталик стал относиться ко мне гораздо серьезнее и душевнее. Я не просил его ни о чем, не требовал невозможного, довольствуясь тем, что он мог мне дать.

 Однажды, в пресловутую пятницу, я вновь сидел на его кухне, помогая готовить ужин, а сам хозяин делился новостями со своей фирмы. Раскритиковав в пух и прах одного нерадивого бухгалтера, он резонно заметил:

 – Почему, черт возьми, он еще не уволен?

 Я пожал плечами, справедливо полагая, что начальству виднее. Взгляд Виталия затянулся задумчивой поволокой, и он пробормотал:

 – Эдик, тебе нужна работа?

 Я растерялся. С одной стороны, хорошая работа всегда нужна, но с другой… Слишком много «но».

 – Виталий, я не люблю, когда меня жалеют. Не нужно пытаться меня…

 – Да что ты за идиот такой, Эдуард? – Все так же задумчиво ругнулся он. – Ну, всюду ты видишь заговор! Все люди пришли в этот мир с одной единой миссией – обидеть или унизить Семагина.

 – Ну а как это еще понимать? – Спросил я. – Ты хочешь уволить человека, чтобы на его место взять студента–курьера? И это все совершенно без сексуальной подоплеки? Да побойся Бога, Виталик! Что люди скажут? И я с тобой не ради выгоды, – закончил уже жестче.

 – Ты же вроде на финансах учишься? – Прищурился он, глядя на меня. Я кивнул. – И курьером ты работаешь не из любви к беготне по городу в промозглую погоду? – Снова нехотя кивнул. – Я ведь не раз тебя проверял – ты хороший профессионал. Четвертый курс – это, на самом деле, не так уж мало. И почему я должен перед всеми отчитываться при подборе специалистов? – Его глаза метнули молнии, но я не побоялся возразить:

 – Ты же знаешь, что такое слухи и сплетни. Они тебе нужны?

 Он нетерпеливо отмахнулся от моих слов, все еще что–то про себя решая.

 Мы поужинали и перебрались в комнату, яростно споря о вакансии. Доспорились мы до часу ночи и я, запоздало глянув на часы, вскочил:

 – Господи, мне уже пора!

 – Оставайся, – вдруг предложил он, пристально меня разглядывая. – Куда ты торопишься? Да и поздно уже.

 Неожиданно для себя, я смутился:

 – Что ты, Виталик, какое поздно? Да еще детское время…

 Он подошел ко мне и ласково приобнял за плечи.

 – У меня широкий диван. И неделя воздержания.

 Губы сами растянулись в глупой, но счастливой улыбке. В его глазах прыгали веселые искорки.

 – Завтра утром буду ехать за Игорем и завезу тебя. Ну – что скажешь?

 Я согласился. Потерял голову и даже не подумал возражать.

 Мы лежали, тесно прижавшись друг к другу, и разглядывали потолок.

 – Это уже не санаторий, – прошептал Виталик, и я понял, что он имел в виду. Что это не просто соседские скоротечные визиты из комнаты в комнату, а вполне обдуманный и зрелый шаг.

 Я едва не обрел надежду. Но тут же запретил себе мечтать.

 

 В пятницу утром я проснулся разбитым: горло горело огнем, тело ломило, а нос и вовсе позабыл о возложенных на него функциях. Я нашарил рукой мобильный и позвонил начальнику, умоляя предоставить мне выходной по состоянию здоровья. Тот вздохнул, задумчиво покряхтел, и согласился. Поблагодарил его и вновь впал в полузабытье. Об институте не могло быть и речи: чувствовал я себя препаршивейше.

 Когда мама была рядом, болеть было сплошным удовольствием. То есть, конечно, приятного в самом процессе болезни мало, но мамина забота и уход компенсировали все. Целый день можно было спокойно валяться в постели и дремать, не беспокоясь о том, что нужно бежать на работу, а мама приносила мне в постель горячий чай с малиной и подолгу сидела рядом, пока я пил его, обжигаясь.

 Потом все резко изменилось. Зачастую, я просто перестал обращать внимание на симптомы начинающейся болезни, вскакивая утром и мчась по делам. Пара таблеток, спрей для носа – вот и все мое лечение. Но в этот раз встрял я крупно: не было сил даже пойти попить.

 Так, засыпая и возвращаясь к ватной реальности, я провалялся до вечера. Неожиданно из-под подушки донесся звонок, и я, поднеся мобильный к уху, прохрипел:

 – Слушаю.

 – Привет. Почему не звонишь?

 – Привет, Виталий. Да вот, заболел, сильно, – для полноты картины я от души чихнул.

 – Эге… И ты что – один там?

 – Ну, один, а с кем же?

 – Я сейчас приеду, жди, – лаконично бросил он.

 – Нет, Виталик, не нужно. Заражу еще…

 – Через полчаса буду.

 В трубке щелкнул отбой. Я откинулся на подушку.

 Звонок в дверь выдернул меня из полубредового кошмара. Я встал с кровати, впервые за весь день, и пошатнулся – тело было словно чужое. Доползя по стеночке до двери, я открыл замок.

 – Ох, и вид у тебя, – сочувственно окинул меня взглядом Виталий после приветствия. Я пожал плечами. У него в руках был большой пакет.

 – Что это? – Пробормотал я, кивая на пакет.

 – Витамины и лекарства. И не спорь! Видел я, чем ты питаешься, не для ослабленного организма твоя еда.

 Он отправил меня обратно в постель, а сам остался на кухне, разбирая покупки. Признаться, мне было все равно, чем он занят, я мечтал как можно скорее принять горизонтальное положение.

 Спустя пять минут, что–то обжигающе холодное ткнулось мне под мышку, а еще через год откуда–то издалека голос Виталия произнес:

 – Тридцать восемь и девять. Эдик, ты слышишь?

 Через силу я кивнул. Он заставил меня выпить какую–то кислую химическую дрянь. Затем я ощутил на своей шее что–то неприятное и холодное и дернулся, открыв глаза.

 – Испугался? – Ласково прошептал парень. – Это компресс из хозяйственного мыла. Подними подбородок.

 Я послушно следовал его инструкциям, и вскоре мое горло было надежно упаковано в шарф. Я снова ненадолго отключился, но зато когда проснулся, чувствовал себя совсем другим человеком.

 – Ну как?

 Виталий сидел напротив, в кресле, и читал какую–то книжку. Я осторожно снял компресс и глотнул. Невероятным, мистическим образом горло почти перестало болеть. Глазам вернулась способность собирать мир в фокус, а голова, казалось, слегка прояснилась от тумана.

 – Виталик, ты врач?

 – Нет, просто я отец, – усмехнулся он. – Легче?

 Я радостно кивнул и улыбнулся.

 – Подожди, – сказал он и ушел. Вернулся с дымящейся чашкой. Чай с малиной! Я едва не прослезился от нахлынувших чувств и воспоминаний.

 – Спасибо тебе, Виталик, – искренне поблагодарил я, отхлебывая горячую жидкость. – Если бы не ты, я бы здесь умер, и никто бы не узнал.

 – Не преувеличивай мои заслуги, – улыбнулся он.

 Я быстро пошел на поправку, и в понедельник уже смог вернуться на работу.

 

 Он называл меня Волчонком. Я все интересовался – почему? – но безрезультатно, Виталий только лишь загадочно улыбался и молчал. Я все не мог решить – обижаться или не обращать внимания, но однажды он сам открыл все карты:

 – Эдик, ты напоминаешь мне волчонка… Молодого, агрессивного и дикого зверя, который еще не набрался жизненного опыта, но уже в состоянии вонзиться обидчику в глотку.

 Я оторопел.

 – Почему?

 Он рассмеялся и погладил меня по голове.

 – Да разве я не вижу? Стоит мне хоть намеком, без задней мысли, обидеть тебя – ты тут же ощетиниваешься и издаешь утробное рычание.

 – Не преувеличивай, – улыбнулся я, закуривая, – я не рычу.

 – Только разве что не рычишь. – Он вздохнул. – Понимаю, что в нашем мире одинокому двадцатилетнему парню выжить очень сложно… Я не обижаюсь на тебя. Просто терпеливо жду, когда же, наконец, завоюю твое доверие.

 Я растрогался до слез. Отвернулся, докурил, и, справившись с собой, произнес:

 – Ты единственный из всех моих знакомых парней, кто заслуживает доверия.

 – Я подозревал, что ты уже не раз обжигался, – медленно проговорил он.

 Не хотелось говорить ему, как он прав.

 

 Виталик дал мне задание, чтобы проверить мои профессиональные навыки. Я недурно справился, и это все решило. Мне пришлось уволиться с компьютерной фирмы, но я свято верил, что впереди ждет некое подобие карьеры. И, в конце концов, я буду работать по специальности!

 Виталий уладил замену кадров в кратчайшие сроки. Вечером, в пятницу, в последние выходные перед новой работой, мы сидели у меня, и я выказывал опасения, что не справлюсь.

 – Справишься, – твердо ответил он. – Надо же когда–то начинать. Не переживай, Эдуард, я хоть и бешеный начальник, но к тебе у меня отношение особое. – Улыбнувшись, он обнял меня за плечи и притянул к себе.

 – Не дай Бог, ты это отношение на людях проявишь, – прошипел я. – Виталий, я уйду в ту же секунду, когда ты хоть намеком дашь понять, что мы не просто друзья.

 – Успокойся, глупый, – пробормотал он, целуя мой подбородок. – Я только скажу Константину. Попозже. Он – моя правая рука, ему можно доверять, не бойся. И, кстати, иди, побрейся!

 

 Я старался. Никогда в жизни, кажется, я еще так не старался. Даже Виталий, слегка опасаясь за здравость моего рассудка, заставлял прекратить работу и идти домой. Я открыл в себе азартный пыл и способность с головой уходить в дела.

 Виталик не подвел. Он не выделял меня среди остальных, но, заходя к нему в кабинет, по делу или просто так, прикрываясь фальшивой причиной, я мог чувствовать себя свободно и расковано. Мы обсуждали мои успехи, планы на выходные, которые, по традиции, становились у нас общими.

 Однажды, когда мы в очередную пятницу собрались вместе, Виталик предложил:

 – Хочешь, я тебя с Игорем познакомлю?

 – Очень хочу! – Обрадовался я.

 На следующий день он заехал за сыном вместе со мной. Веселый любопытный мальчишка уперся взглядом в незнакомого парня в машине и звонко крикнул:

 – Привет!

 – Приветик, Игорь, – улыбнулся я. Он мне сразу понравился своей детской непосредственностью.

 – Какой «привет»? – Округлил глаза Виталий. – Как с взрослыми людьми надо здороваться?

 – Привет! – С упоением дразнил отца Игорь. Я расхохотался:

 – Виталик, успокойся – так нам будет легче подружиться.

 Мы погуляли в парке, объелись мороженого и обсудили все его игрушки. К концу прогулки он уже держал меня за руку и называл не иначе как на «ты» и «Эдик». Виталий в притворном приступе педагогической строгости учил его уму–разуму, чем вызывал только заливистый хохот.

 Я любовался отцом и сыном, их простыми отношениями и где–то в глубине души жалел, что мой отец никогда так со мной не гулял, никогда не брал меня с собой на рыбалку и уж точно не скучал, уезжая в новую жизнь…

 

 Виталий сегодня был непривычно серьезен. Мне от этого становилось неловко, и я уже пару раз намекал: не нужно ли мне уехать и оставить его одного? Он энергично уговаривал меня остаться, на пару минут становился самим собой, но потом его снова что–то засасывало в пучину задумчивости. Наконец, видимо решившись, он произнес:

 – Эдик, хочу тебе кое–что сказать.

 Мое сердце оборвалось. Я понимал, что рано или поздно нашим отношениям придет конец. Ничего не может выйти хорошего из курортного романа, который плавно перетек в служебный!

 Но Виталий сказал совсем другое. Он поставил с ног на голову весь мой мир.

 – Давай попробуем жить вместе?

 Я онемел скорее от удивления, чем от счастья. Но ведь так легко в жизни никогда не бывает:

 – Виталик, ты делаешь мне одолжение? Это жалость?

 Он вскинул на меня удивленный взгляд. Я вздохнул и проговорил:

 – Я люблю тебя уже, черт знает, сколько времени. Знаешь, эти твои слова – предел моих мечтаний. Но ты-то сам уверен?..

 – Я долго взвешивал… Понимаешь, ты для меня не просто мальчик на пару ночей. Думаешь, я тогда со всех ног бросился бы тебя лечить, если бы ты значил для меня столько же, сколько проститутки в баре?

 Я улыбнулся, пожимая плечами. Он хмыкнул, прижимая меня к груди:

 – Мне не хватает тебя по ночам, когда хочется прижаться к чему–то родному и теплому. Я поймал себя на мысли, что жду утра, чтобы увидеть твою жутко умную и серьезную морду на рабочем месте.

 Я нервно рассмеялся. Он взъерошил мне волосы.

 – Я думал, это от того, что жалею тебя, ну… После твоего признания. Но потом время все расставило по местам. Я тоже люблю тебя, непредсказуемый Волчонок.

 Я сглотнул комок в горле и вложил в объятия столько силы, на сколько был способен. Восторг и радость били в душе мощным гейзером. Но я нашел в себе капли пессимизма, чтобы выяснить:

 – А как же Игорек?

 – Если ты не против, он тоже с нами поживет, – засмеялся Виталий.

 – Причем тут против? – Смутился я. – Как ты объяснишь ему?.. Ну?..

 – Что его отец живет с мужчиной?

 Я кивнул, глядя ему в глаза.

 – Ты считаешь, что пятилетнему ребенку нужно это объяснять?

 – Но ведь у него возникнут вопросы! – Удивился я.

 – Конечно, – согласился Виталик. – Но для него всегда можно перевести это в игру. Я знаю, как с ним договориться, он умеет меня понимать, чувствовать. Да, в конце концов, можно сделать из тебя внезапно объявившегося моего двоюродного брата! Если его спросят – он всегда сможет так ответить.

 Я притих, задумавшись.

 – Пока у него это не будет вызывать вопросов. А когда он подрастет и все поймет, он не осудит нас, потому что для него такое положение вещей станет уже привычно и естественно.

 Я медленно кивнул, полагая, что правда в этом есть.

 – Виталик, а ты не боишься, что он… станет таким, как мы?..

 Глаза Виталия округлились, и он захохотал:

 – Эдик, ты станешь подавать ему гомосексуальный пример?

 – Нет, конечно, – оскорбился я.

 – Я тоже не собираюсь устраивать оргии посреди квартиры и обсуждать с ним свои сексуальные успехи. Пойми, Эдуард, важно не то, с кем ты спишь, а то, как ты относишься к людям. С Игорем вы поладите, я уверен. Ты ему понравился, и он тебе, полагаю, тоже.

 Я, снова улыбаясь до зубов мудрости, кивнул. Виталик подмигнул мне:

 – Поехали паковать твои вещи.

 

 Я был счастлив. Впервые после смерти матери я был так искренне, безоблачно счастлив. Я любил, был любим и жил вместе со своим объектом обожания, имел отличную работу, не побоюсь этого слова, семью, и перспективы.

 В моей жизни практически одновременно произошло несколько важных событий: я окончил институт, Виталий, оценив мои деловые качества, сделал меня финансовым директором и своим заместителем, а Игорь пошел в первый класс.

 Но не материальные ценности доминировали тогда в моей юной влюбленной душе. Мне достаточно было просто находиться с ним рядом, гулять под унылым дождем, иногда соприкасаясь рукавами, слушать его бархатный смех, прижиматься к его сильному и горячему телу под одеялом… Да разве нужно что–то еще? Мне было достаточно.

 Теперь я работал в собственном, хоть и маленьком, но отдельном кабинете, и мог беспрепятственно забегать к Виталию. Однажды, решив отдохнуть и слегка отвлечься, я пришел к нему и, устроившись на подоконнике, закурил в окно. Он хмыкнул, подошел и произнес серьезным тоном:

 – Ты можешь сделать мне одолжение?

 – Все, что угодно, – улыбнулся я.

 – Эдик, я прошу тебя… Брось курить. Пожалуйста.

 – Это так важно для тебя? – С удивлением рассматривал недокуренную сигарету в своих пальцах. – Ну, хорошо, я попытаюсь.

 – Пообещай мне, Эдик. – Он был непроницаемо серьезен.

 – Ладно. Обещаю, – нехотя протянул я, понимая, что бросить курить легко. Сложно не начать вновь. Во избежание еще каких–то просьб, я поспешил вернуться на рабочее место.

 

 Я забирал Игоря из школы, потому что Виталий теперь мог спокойно, не волнуясь о сыне, отдаться делам и задержаться допоздна. Мы приходили домой, я кормил его, слушал забавные новости из школьной жизни первоклашки, затем мы изображали диких зверей и бесились, от души веселясь и громя все на своем пути.

 Когда мальчик слегка уставал, наступало время спокойных развивающих игр. Я помогал ему заново усвоить поданный в школе материал, причем старался быть как можно более доступным. Он любил слушать меня, сидя рядом на кровати, и прижавшись к моему боку своим худеньким тельцем. Я с удовольствием возился с ним, помогая учиться.

 Только одно единственное событие могло нарушить нашу идиллию: звук открываемой входной двери. Бросив все на свете, мы наперегонки мчались в прихожую «встречать папу».

 

 Я не замечал, как летят годы, не заметил, что мне уже почти двадцать пять, и что я уже не зеленый мальчишка, а второй человек на солидной фирме.

 Но наедине с Виталиком и его сыном я мог сбросить с себя деловую маску, забыть о конспирации своей души и просто жить. Для них двоих, только для тех, кто стал стимулом моей жизни.

 Человек не имеет право на такое счастье. «Я его не заслужил», и подобные мысли застигали меня врасплох довольно часто. Почему–то на сердце становилось тревожно и очень хотелось курить, но свое обещание я сдерживал. Просто обнимал Виталия и, прижавшись своей грудью к спине, впитывал его тепло и энергию оптимизма, которые возвращали в положение равновесия мою пошатнувшуюся гармонию.

 




СЛЭШ

      Версия для печати
      Читать/написать комментарий                    Кол-во показов страницы 69 раз(а)





Рекомендовать для прочтения


Проверить орфографию сайта.
Проверить на плагиат .
^ Наверх




Авторы Обсуждения Альбомы Ссылки О проекте
Программирование
Hosted by Хостинг-Центр