Виртуально Я. Литература для всех Стихи, проза, воспоминания, философские работы, исторические труды на "Виртуально Я"
RSS for English-speaking visitors Мобильная версия

Главная     Карта сайта     Конкурсы    Поиск     Кабинет    Выйти

Ваше имя :

Пароль :

Зарегистрироваться
Забыли данные?



(Написать письмо )

Ноги Чкалова (часть первая, она же предпоследняя)

 НОГИ ЧКАЛОВА (дневниковые записи с погоней и стрельбой)

 "Стрельба"

 Нас было трое: я и Серега. Третьим был труп.

 - Ты чё, охренел?! – проговорил Серега, не отрывая взгляда от мертвеца. Он повернулся ко мне и, вытаращив свои и без того круглые глаза, повторил, не скрывая радостного удивления:

 - Ты чё, охренел?

 Я и сам слегка ошалел от всего увиденного и потому лишь пожал плечами.

 Полчаса тому назад, промаявшись от жары и ожидания, мы спустились в прохладную темноту бара «Приют усталого гармониста». Заказали пиво и остались у стойки, не в силах двинуться к столикам. В глубине зала сидела пара каких-то «эмо» - недомерков и тянула пиво через соломинки. До вечера бар пустовал.

 - Вот, блядь, сука поганая!- разомлев от жары, Серега ругался вяло и без энтузиазма.

 Серёга пригнал трехлетку “Audi”и нацелился уже на какого-то лоха, надеясь нагреть того на пару косарей. Не то чтобы он этим зарабатывал, но по лености и отчасти из-за жаркого лета Серега-друг решил таким способом изменить свою судьбу и наконец-то стать богатым и свободным. Но «лох» оказался не таким уж «лохом» и попросту не пришел. Через два часа ожидания мы осознали своими расплавившимися мозгами, что с таким же успехом можем прождать его до Нового года. В общем – « два придурка у фонтана».

 Пока мы с горящими от июльского солнца рожами спускались в подвал бара, вяло текущее мое сознание, словно поцарапанный диск в дешевом плеере, подпрыгивая, твердило где-то в пустой голове: «ёбть-ть…ёбть-ть…ёбть-ть…».

 Задохнувшись от первых обжигающих глотков, мы перевели дух и проясненным взором стали заново примеряться к этому долбаному миру.

 Прямо перед нами возвышался узкий круглый черный подиум. Торчащий посередине никелированный шест напоминал украденный из троллейбуса поручень и тускло блестел на фоне черного задника.

 По ночам вокруг него крутится тощая девица с обвисшей задницей и выпученными, словно розовая жвачка, грудями в черном с блестками лифе. Одуревшие от пива пацаны, у которых еще простыни не просохли от поллюций, галдят вокруг нее и маются, и суют в её несвежие подштанники взятые у своих мамочек сторублевки.

 В стороне от подиума под низким потолком висит плоский квадрат телевизора. Обычно на его экране размалеванные ублюдки нестрашно трясут длинными волосами и беззвучно разевают перекошенные рты среди колышущегося частокола поднятых рук.

 Сейчас вместо этого был виден зал бара и его посетители.

 Я тогда ещё подумал, что парню за стойкой надоело менять видеодиски, и он просто включил камеры слежения.

 Камер было две: изображение, дернувшись, сменялось на другой ракурс и, спустя несколько минут, вновь возвращалось к исходному.

 На экране бармен, парнишка с голой, как колено головой, светился белой рубашкой за длинной черной стойкой.

 Напротив, у самого входа сидели, ссутулившись, «эмо».

 Две долговязые фигуры в обвисших от пота и размалеванных, словно зассанный матрас, рубахах, - это мы с Серегой. Серый чуть пониже, и живот у него нависает над штанами. Я - выше, тощий, как жердь, и широкий в кости.

 Вот к нам подходит Светка, смотрит на меня снизу вверх и что-то говорит. Светка работает здесь администратором. Иногда она приходит ко мне домой, и тогда мы трахаемся до изнеможения.

 - Ты что, оглох? – дернув меня за рукав, крикнула она мне прямо в ухо. Я замотал головой, словно спящая лошадь, и она продолжила:

 - Мужик какой-то заходил, тебя спрашивал, говорил, ты ему должен.

 В это время на экране телевизора что-то произошло, потому что Серега оторвался от пива, и рука его со стаканом зависла в воздухе. Он словно ящерица моргнул широким веком и выпучил глаза. Я поднял голову и тоже посмотрел.

 

 Там, в глубине телевизионного сумрака, смирнехонько сидевшие до этого «эмо» поднялись из-за стола и подошли к стойке. Они стали размахивать руками и что-то орать парнишке - бармену. Что они ему орали? Звука-то нет!

 Я, так же как и Серега, перевел взгляд с телевизора на смирно сидящих в углу зала подростков с крашеными волосами. Те, заметив наши взгляды, стали испуганно озираться и тихо перешептываться.

 А там, на экране, их двойники хватали бармена за белую рубашку. В это время Светкин двойник подскочила к ним сзади и, дав пенделя одному, второго схватила за волосы и повалила на пол.

 Мы с Серегой, там, на экране ржали как угорелые, давясь пивом и сгибаясь от смеха пополам.

 - Свет, это что такое? – спросил я, указывая ей за спину. Светка повернулась и застыла, глядя на экран.

 - Это у вас теперь прикол такой? – спросил Серый, не отрываясь от побоища в телевизоре.

 А потом произошло то, после чего Серега и спросил меня про «охренел».

 Там, в телевизоре появился какой-то взрослый мужик, лица его я не успел разглядеть, потому что включилась верхняя камера, и подошел прямо ко мне…ну, к моему двойнику.

 Подошел и так вежливо спросил. Что спросил? Звука-то нет! Спросил, а я в ответ махнул рукой. Тут он меня хватает за рубаху и что-то опять говорит. Тогда я, оттолкнув его, сую руку за спину, достаю ствол и… Звука- то нет! Только полыхнуло два раза из ствола прямо мужику в рожу. Он дернул головой и свалился навзничь. Камера сверху хорошо показывает, всех видать и мужика тоже, и как вокруг башки его расплывается лужа чего-то темного.

 "Дневниковая запись"

 В этом Городе я уже седьмой десяток. Хорошо ли жил, плохо ли? Никто не знает. То, что я не стал, как мой земляк Валерий Чкалов, «соколом» Родины, ничего не значит. Да и не важно это! Другое заставляет меня делать эти записи…

 Думая о прошлом, я уловил одну странность своей жизни – ощущение «подвешенности» между памятью и предчувствием. Памятью о событиях, своих поступках, чувствах. Одновременно, если задуматься, эта память подсказывала мне наперед, то есть, предчувствовала, что я сделаю, как поступлю, что скажу или подумаю.

 К примеру, пойду я вдоль стены Кремля и, даже не глядя на темные кирпичи, буду видеть очертания зубцов, прорехи в кладке, нависший угол башни, потому как проходил и пробегал здесь множество раз и в детства, и потом...

 Вот здесь я сворачиваю налево и иду через сквер мимо церкви, мимо опухших лицом юродивых неопределенного пола, о которых я вскользь подумаю брезгливо и равнодушно «скоты...», снова сворачиваю на заставленный машинами и старыми домами проулок и выхожу к реке. Мне даже не надо думать: куда в этом городе идти? Всё получается само, стоит мне только забыть о своей жизни. Что-то ведёт меня.

 

 Но вот, скажем, я вспоминаю о себе и, не доходя церкви, сворачиваю на перекрестке в другую сторону, думая сосредоточенно и в волнении «успеть бы!», захожу в дом, провожу там полдня за перекладыванием бумажек и звонков по телефону, при этом верю, что время прошло не зря. Возвращаюсь через тот же перекрёсток. Вечер, лампа горит на столе, мысль «пора!», гашу свет – всё! Утром – тот же перекрёсток, вечером – та же мысль и щелчок выключателя на лампе. И снова что-то меня ведёт. Помимо меня самого. Что так, что эдак – всё одинаково.

 

 И где-то, в какой-то неуловимый миг мало различимое «я», вдруг осознав себя, застывает в страхе что себя обнаружило и, мгновение спустя, теряется в ускользающем прошлом, сминается накатившим и грохочущим будущим.

 

 Другими словами, вся моя жизнь - это перетекание из прошлой жизни в угадываемое будущее. Сейчас, в данную минуту я знаю, что допишу эту страницу. Потому что, просуществовав без малого семьдесят, я точно могу сказать, что прошлое мое сейчас в кончике моего указательного пальца, давящего на ручку, выводящую эти строки.

 

 Ещё тогда, давным-давно, когда я «вынырнул» из беспамятства раннего детства, ещё не умея донести кашу до рта, я уже плыл по этому потоку - от сиюминутного опыта в предопределенность своих поступков...

 

 С откоса над слиянием двух рек, я здесь бываю часто, виден бескрайний простор между небом и землей. Далеко-далеко, и вправо, и влево, тянется великая река, раздвигая такую же великую землю. За моей спиной, обращенный лицом к городской площади, а спиной к реке, стоит Валерий Чкалов, намертво припаянный своими бронзовыми ногами к постаменту. Голубиное дерьмо сияет отметинами на его плечах, а унты потускнели под слоем пыли и дерьма пташек помельче. Я часто жалею, что не может он повернуться и не может разбежаться взглядом по этому простору, а упирается ничего не видящими глазами в стены домов.

 

 Теплый ветер вперемежку с солнечным светом греет мое лицо. Странно думать, что так же бесхитростно дул он и десятилетия назад, а может и столетия. Странно, потому как ветер, воздух с его частицами был и есть, и будет, а меня, в конце концов, не станет.

 Этот атавизм постоянно путает меня - я по-прежнему страшусь конца, завершенности существования, одновременно понимая, что будущее предопределено и в нём нет ничего привлекательного.

 

 Может, всё дело в памяти, в прошлом опыте? И, если всё забыть, сменить, так сказать, и д е н т и ф и к а ц и ю, то и будущее станет загадкой, манящей тайной?

 Интересно, думал ли Чкалов о бессмертии? Или его бронзовые ноги и есть его бессмертие?

 

 "В ожидании стрельбы"

 Экран погас: дернулся остывающим всполохом и почернел.

 Пиво согрелось, пена осела и плавала писуарной жижей на дне стакана.

 - И чё это было? – глаза у Серёги вернулись к прежним размерам. В них по-прежнему прыгал восторг от увиденной чужой смерти.

 Светка, не говоря ни слова, прошла за стойку и нажала на панели проигрывателя клавишу “eject”. Тот, разинув пасть, высунул черный язык. Диска не было.

 -Ну и ладно! – я сплюнул густую слюну в стакан, - пошли, Серега.

 

 -Лёша, - позвала Светка и, подойдя близко ( в расстегнутом вырезе блузки была видна грудь, и можно было, запустив ладонь, ощутить мягкую её податливость), спросила, - ты что надумал?

 Я остановился и глянул исподлобья.

 Но Светку не пронять, она ведь не отстанет.

 - Ты знаешь, кто он? Он тебе башку отстрелит, придурок!

 - Ладно, разберёмся, - мне и в самом деле было это сейчас по фигу.

 

 Город плавал в остывающем вечере. Перейдя площадь и взяв по дороге пива, мы спустились по откосу и уселись над рекой. Земля, нагретая за день, согревала наши задницы, пиво было холодным, вечер был светел, а душа пуста, как вычищенная пепельница.

 На другом берегу реки затренькали колокола.

 

 - Погоди-ка, - Серега достал из кармана штанов кусок пленки и расстелил его на земле,- не могу не аккуратно сидеть.

 Он опустил свой зад на мгновенно запотевший снизу целлофан и, окончательно умастившись на нем, продолжил:

 - Это все-таки стрёмно, - Серёга откинул пустую бутылку, - я бы так не смог – грохнуть мужика. Тебе-то самому, как?

 - Да, ничего, - я пожал плечами.

 Приятель мой молча ухмыльнулся и подмигнул.

 

 Солнце, садясь в реку и отражаясь в ней, слепило глаза. Далеко внизу на речной глади в тени берега зажигались бакены и мигали, набирая густоту, то зеленым, то красным, то снова зелёным. Жара устремлялась куда-то вверх, к бежевому небу, к далёкому «своду небес». Город остывал и подбирал слюни пустеющих улиц. Снизу, от реки тянуло соляркой и горелым мясом.

 

 - Никогда не видел, как убивают, - Серёга срыгнул пивным духом, - но это ж... - он снова срыгнул, - не взаправду. Мало ли что там показывают!

 - А я вот, поверил.

 И снова пустотой откликнулось сердце, и пальцы снова ощутили холод металла, мягкую упругость спускового крючка, и отдача от выстрела снова ударила в плечо металлической сваей.

 

 - И чё? – друган мой отлепил свои толстые губы от горлышка бутылки и поглядел мечтательно куда-то вдаль, - хреново тебе?

 Я кивнул. Мы замолчали, и молчали до того момента, пока Серёга не задал, наконец, вопрос:

 - Слышь, Лёха... а ты знаешь, кого завалил-то?

 Я поглядел пустыми глазами на своего друга-товарища. Тот, словно завороженный, с ужасом смотрел на меня. Потом, воровато оглянувшись, осипшим голосом сказал:

 -Это ж Алевтинин, Лёха...

 Я криво улыбнулся:

  - Теперь, Серый, я могу кого хочешь кончить: хоть тебя, хоть себя, - мне всё – по хер!

 Серёгины глаза метнулись в панике куда-то в сторону и вернулись не сразу. Он примолк. Потом подобрался и, глядя на меня с опаской, предложил:

 - Слышь...пойдём, того ...водки выпьем?

 

 У подъезда нас поджидал обшарпанный мышиного цвета «уазик». Рядом на придавленной

 к земле лавочке сидели два мента, размякшие от жары и потные под бронежилетами.

 Майор Сиверцев, завидев меня, подтянул поясной ремень, пытаясь придать своему

 вываливающемуся животу молодцеватость, и, отдуваясь, позвал:

 - Ну, Алексей, поехали!

 

 Серёга сочувственно похлопал меня по спине, отобрал теплую бутылку водки и подсадил в «уазик».

 Потные менты, соорудив скорбные лица, забрались в машину, едва уместившись в ней, и

 мы поехали.

 

 До отделения было недалеко, можно было и пешедралом добраться, но я даже

 порадовался неспешному проезду в казенный дом – в детстве мне хотелось стать

 милиционером или пожарником и вот так вот кататься по дворам, покачиваясь на продавленных кожаных сидениях, в пропахшей пылью и бензином машине.

 

 Кабинет майора был ненамного уютнее могилы. Длинный и прихлопнутый закопченным

 потолком он был тёмен и сыр.

 - Садись, Алексей, - майор с грохотом пододвинул стул.

 

 Про Сиверцева говорили разное. Говорили, что был он раньше кучеряв и строен, что не всегда он был ментом и майором, что в отличие от многих других был он упрям и умом каверзен. Говорили, что на участке своем не допускал он ни уголовщины, ни бл…ва какого, ни бессмысленной бытовухи. И, коли случалось чего, всегда находил он виновного, будь то пьянь незатейливая, или многоопытные граждане из досрочно освобожденных. Вот и сейчас, никто не сомневался, что разъяснит он, непременно разъяснит тот случай. Тот, что случился на заднем дворе школы.

 

 Недели за две до сегодня во дворе за школой нашли молодую женщину. Крови из нёё натекло - лужа густого глянца. Не довезли её до больницы – «отошла» там же на самокатных железных носилках. Потом рассказывали, кровотечение было «женское», безвозвратное. Была она, считай, – подросток. Худая, бледная, с шапкой рыжих густых волос, глаза высохшие и голубые.

 

 Майор с грохотом пододвинул стул, а сам прошел к видавшей виды телевизионной

 «двойке» и нажал клавишу.

 

 Экран покрылся черно-белой рябью, потом, будто сглотнув в черноту первое неведомое

 изображение, завис на мгновение, и...

 Нужно ли говорить, что я увидел давешний бар, нас с Серегой, Светку, и как я пальнул

 мужику в рожу два раза?

 

 Когда этот телевизионный шедевр закончился, майор, оторвавшись от экрана, повернулся

 ко мне и спросил:

 - Алексей, ты чё, совсем охренел?

 

 "Дневниковые записи"

 В один из дней, долгий и бессмысленный, выйдя из вагона метро, я поднимался по эскалатору. Ступеньки тащили меня наверх медленно, словно мы всплывали из тёмных морских глубин. Нечеловеческих глубин, со своею непонятной жизнью: с протяжными звуками, чернотой туннелей, проносящихся мимо и на мгновение ослепляющих светом, серых цилиндров- кабин.

 

 Я плыл наверх, и мне навстречу в ритуальном оцепенении возникали незнакомые лица. Застывшие, словно слепки, словно остановившиеся, замершие специально для меня, чужие судьбы, как несостоявшиеся ответвления моей жизни. Выплывали из небытия будущего, высвечивались на мгновение, и пропадали внизу, в уплывающем за мою спину мраке ушедшего.

 Увидав её лицо – живое, улыбающееся, светящееся, - я совершенно растерялся,

 

 Даша говорила потом, что первой увидела меня.

 -Да, - соглашался я и был счастлив.

 

 - Ты был очень смешным! - говорила она, смеясь, - ты даже стал оглядываться, не поверив, что я смотрю только на тебя!

 - Да, - соглашался я и снова был счастлив.

 

 Она была угловата. Наверное чуть широкие острые плечи и высокий рост делали её движения неожиданными и стремительными. Когда она шла, а шла она быстро, отмахивая правой рукой каждый шаг, её подбородок был вздёрнут вверх навстречу неведомым радостям и несчастиям. Даша определённо не знала этого мира, но бесшабашно радовалась ему и предлагала всю себя без остатка.

 

 - Ты такой важный и солидный, - веселилась она, - я рядом с тобой совсем подросток. И правильно! Живи вечно, и рядом с тобой я всегда буду девчонкой!

 - Да, - кивал я и был счастлив.

 

 В другой раз она спросила меня:

 - Ты боишься умереть?

 

 Мы сидели на пустыре за школой, у реки, и небо царило над нами. Тогда мне казалось, что пустота, пронизанная солнцем и густившаяся от наших взглядов, это тоже моя жизнь, и потерять её, значит умереть.

 

 - Боюсь... конечно, боюсь.

 - Мне тоже страшно, - сказала она, пододвигаясь ко мне, - но ты не бойся, - она вздохнула, прижимаясь и обхватывая мою руку.

 

  - Мы умираем не взаправду. Понимаешь? Вот смотри, - она отстранилась и как глухонемому , помогая себе широкими жестами, стала объяснять, – вот - я разговариваю, дышу, а потом – раз, - она прикрыла глаза, растопырив руки в стороны, - холодею, синею и всё - умерла.

 

 Тут она снова пододвинулась ко мне и прижалась, обхватив мою руку. Потом стала объяснять:

 - Но я – больше, чем я, которая сейчас чувствует и думает. Есть я и ещё что-то. Это что-то и остаётся после того, как я умираю. Умирает наша память. Память о себе, о том, что понаделал, понатворил. Вот это - смерть! Понимаешь? – наклонившись, она заглянула мне в глаза и повторила, - понимаешь? После смерти остаётся что-то главное, только самое лучшее.

 Потом она ткнула меня в бок кулаком:

 - Ну, что ты киваешь с умным видом? Вот, что в тебе самое лучшее?

 - Ты.

 Она засмеялась, обхватывая меня двумя руками и шепча в ухо:

 - Дурак!

 

 "В ожидании погони"

 Мы разговаривали с майором вторую половину часа.

 Сиверцев наседал на меня с вопросами типа «куда труп подевал?» или «ты пистолет в реку бросил, да?». В ответ я тупо смотрел в пол, повторяя:

 - Вы мне постановление, Родион Родионович, покажите, а так – кино всё это, «минута славы»...вы бы постановление, а то я домой пойду…

 

 Майор, наконец, примолк. Полные его щёки задумчиво обвисли, белёсые брови сгрудились к переносице.

 - Ты, Алексей, соберись. Это же не просто так, хоть и в телевизоре. Согласись, ты ведь стрельнул в человека? Хоть и в телевизоре, но – стрельнул? Просто так ничего не бывает. Понимаешь?

 Я промолчал. Он продолжил:

 - Ты у нас кто? Студент?

 Я насторожился и молча кивнул.

 - А коли ты студент, Лёха, скажи-ка, читал ли ты Достоевского?

 Я оторопел:

 - Ну... читал...

 Майор с гневом прихлопнул ладонью по крышке телевизора:

 - Врёшь, врёшь! Ведь, врёшь! Смотри в глаза! Читал?

 Я растерялся простодушно и промолчал.

 

 Майор с не меньшим гневом продолжал:

 - Какой же ты русский студент, если этого не читал?

 Тут он сменил гнев на милость:

 - Ну, это так, к слову... Важно, что у каждого своя судьба. Запомни – судьба! И Фёдор Михайлович как раз и писал, что общество здесь не при чём! Никакое общество не заставит человека ссучиться или стать святым!

 

 Он, словно кого-то передразнивая, повторил:

 - Общество! – сплюнул, - скопление людей и только. Не жили б в этой сутолоке и тесноте, не липли бы к городу, может и страдали б меньше! Всяк человек рождается с чистой душой, а дальше...судьба одна! - он поднял палец и повторил, - судьба!

 

 Он встал, задумался и на учительский манер зашагал по диагонали кабинета:

  - Тут какая хитрость - человек заранее не может знать своей судьбы.

 Он вскинулся и заглянул мне в глаза, словно искал поддержки.

 - Бывает, живёт человек, и сам себе думает, что судьбой своей управляет. Вот как я, к примеру.

 Он виновато улыбнулся, раздвинув толстые губы:

 

 - Дед мой, осУжденный на многие годы уголовник, кайлом махал в Кировских лагерях, лес попиливал. Ну там, построение, поверка, двести процентов на благо родины! И били его конвойные до кровохарканья, и он бивал сук всяких...А как вышел, там же рядом с лагерной зоны и поселился. Дом, семья, и все такое...Следи дальше, студент! Мой отец в этих лагерях уже вертухаем служил, на вышке стоял. Потом на сверхсрочной до комвзвода дослужился и, кабы не грыжа, в заместители начальника колонии вышел бы!

 

 Сиверцев коротко хохотнул и весело поглядел на мою понуро склоненную голову:

 - Слушай дальше, Алексей! И тут мне, следующему отпрыску славного лагерного рода приходит фантазия, что я, понимаешь, я! судьбу свою изменить могу. Сам! Представляешь?! Эх, как у меня в голове тогда зазвенело, как завихрилось в душе-то!...Бросил я после школы наш военный поселок, кинулся в город, в институт. Гуманитарием заделался, в галстуке ходил, книги таскал под мышкой. Читал, читал, до одури, до беспамятства читал, засыпал под утро!...Ах, какая песня была! Рядом очкарики, девчушки чахоточные, с самомнением, с верностью партии и лично...Служил то ли в школе, то ли в техникуме, не помню сейчас...

 

 Он замолчал и снова улыбнулся:

 - Только, где я теперь? Видишь, а? Судьба! И ты, пожалуй, не удивляйся, если через пару-тройку лет стану я начальником колонии!

 

 - И что? – я угрюмо поглядел на него снизу вверх.

 

 Майор не ответил. Только поглядел он в мою сторону и рассмеялся:

 - Ты счастья своего не знаешь, - он постучал ногтем по пустому экрану, - вот, Лёха, твоя судьба! Гляди, радуйся, что можешь лицезреть!

 Он опять помолчал, разглядывая меня с интересом, словно заново увидел:

 - Мне и постановление суда никого не надо! Сам придешь, сам всё сделаешь. Только я тебя уже ждать буду.

 

 Он снова включил запись, поглядел в телевизор и, обернувшись ко мне, ласково сообщил:

 - А ведь ты Алевтинина убил.

 

 "Дневниковые записи"

 Воспоминания приходят сами. Иногда, как избавление от одиночества; часто, как наваждение, - помимо воли, заставляя всё, что во мне осталось, тревожно озираться, искать и не находить опоры своего существования.

 

 Ты мне говорила...Даша мне говорила, одиночество – это замена любви. «Для тех, кому не повезло». Она, сделав серьёзное лицо, говорила, - «нам повезло».

 Пальцем с коротко остриженным ногтем она прижимала мои губы и тихо, медленным шёпотом, как будто увещевала буйно-помешанного, говорила:

 -Ш-ш-ш...я всё знаю, ты – моё одиночество...

 

 - Моя прабабушка, - рассказывала она мне с расширенными от ужаса глазами, - покончила с собой от несчастной любви. Представляешь? – она приглашала меня ужаснуться и тут же рассудительно добавляла, - но, если ты меня разлюбишь, я не покончу с собой. Я стану одинокой, буду страдать, но буду жить.

 

 Помолчав, что-то обдумывая, она продолжила, как будто нашла извинение:

  - Самоубийство – грех. Я не знаю, почему грех, но...

 

 Даша уселась напротив меня, ухватила мою голову ладонями, так чтобы я не мог отвести глаз, и серьёзно спросила:

 

 - Вот, ответь, чего ради я родилась на свет? Ну, там, чтобы встретить тебя, нарожать детей, и всякое такое, а потом? Не может такого быть, чтобы все было так скоро! Раз – и всё, тебя нет. Мне один человек сказал, все хотят бессмертия! Кто-то верит в него, кто-то – нет, но все хотят! И я хочу! Это ведь так здорово! Посмотри, - она повернула мою голову в сторону реки.

 

 Я увидел расстилающийся внизу простор. Пронизанный закатным солнцем простор, застывшие в невероятной вышине свинцовые облака с бежевыми подпалинами от солнца.

 - Ты бы хотел стать частью этого?

 

 Шея у меня затекла, и я осторожно, но решительно высвободил голову.

 -Нет, - ответил я.

 

 Зачем быть безликой частью чего-то? Жизнь и так делает тебя безликим. Зачем тащить это за собой и дальше?

 

 Но как иначе? Как не быть? Вот я стою перед зеркалом. Здесь с глазу на глаз с самим собой медленно, не сразу начинает проступать мое лицо, свободное от общих с половиной человечества черт, свободное от мимикрии, так необходимой для жизни в толпе. Лицо разглаживается, и в зыбком сумраке отражения вдруг проглянут линии лица человека, каким он был рожден - единственным и неповторимым. «По образу и подобию...» Но сумрак зеркало качнется занавесом и погаснет.

 Безликость – успокоительный сон, оправдание бессмысленности существования.

 

 «В ожидании»

 Железная дверь, выкрашенная в салатный успокаивающий цвет, захлопнулась.

 Напротив входа большое зарешеченное окно было пыльно. Стекло замазано белой краской. Свет сквозь него проходил с трудом и едва освещал узкую камеру. На топчане у левой стены сидел какой-то мужичонка: кургузый пиджачок на костлявых плечах, свалявшиеся в жидкие пряди волосы серого цвета на птичьей голове.

 

 - Пердеть не будешь? – поинтересовался мой сосед и пояснил. – тут форточка не открывается, задохнемся.

 Я подошел к нему и сел рядом. Мы помолчали. Потом человек назвал себя:

 - Михалыч.

 - Алексей.

 - Надолго? – Михалыч, закашлялся, обдав меня перегаром.

 - Не-е, у него постановления нет – ответил я, кивнул на дверь и отодвинулся.

 - А-а, – безо всякого интереса протянул тот.

 Мы снова помолчали. Потом я встал и подошел к окну. От стекла исходил жар, как от горячечного больного.

 

 - Лёха, если ты не пугливый, сделай божескую милость, кликни мента, когда я чудить начну, ладно? – Михалыч сказал это как-то торопливо, поеживаясь и воровато поглядывая по сторонам.

 

 Я подошел к нему ближе, всматриваясь в морщинистое с обвисающей кожей лицо. Он снова поежился:

 - Мне б сейчас... - он коротко и хрипло хохотнул, - я вот сам бы себе сейчас на кадык наступил, чтоб хруст под каблуком, чтоб глотка моя забулькала, чтоб я богу душу наконец вернул! Только б... только б не ломало меня...

 - Дядя, - я сочувственно похлопал его по спине, - тебя водочкой бы окропить сейчас.

 Михалыч поёжился:

  - Не паря, не поможет...вот, водка с «лизером» - прокатит...

 

 Он судорожно сглотнул и замолчал, словно прислушивался к себе. Озноб перестал пробегать по его телу, он обвис плечами. Потом снова заговорил:

 

 - Раньше русский человек покрепче был, - он коротко подтер рукавом шмыгающий нос, -находил в себе силы кончать с собой...в девятнадцатом веке прямо-таки эпидемия самоубийств была...а нынче жидковат стал...все само по себе тянется, нога за ногу...к могиле...а все от чего? Раньше-то как было? Сперва думают много, о душе размышляют, копаются, ищут в себе божественное...и бац! Скажут: «Бог умер! теперь я все решаю, теперь я – бог!» А ежели для кого неубедительно, тут же револьвер к своей голове, мол сам все решаю! И – кирдык, мозги на пол! А теперь? Ни о чем не думаем, ничего не чувствуем, потому все и живы...Бог не умер, Бог нас оставил.

 

 Я присел рядом и с беспокойством посмотрел на него: «Не пора ли звать на помощь?»

 

 Он, перехватив мой взгляд, толкнул меня успокаивающе в бок:

 - Не сцы, я ещё тут...вот как начну прятаться под топчан, тогда зови...Я, понимаешь ли, экземпляр такой, беспокойства во мне много...все думаю, даже водка не отшибает, а думаю я вслух, так что терпи...

 

 Он снова возвысил голос:

 - Раньше б сказали про нас, живете как скоты, без любви в сердце! Раньше б нам велели - любите, козлы паршивые! И будет вам царство божье! Будет вам жизнь вечная!

 Михалыч хрипло захихикал, как захрюкал.

 

 Потом, словно подавившись, он резко оборвал смех и быстро забормотал:

 - А если нет любви? Ну, нет, сердцем обнищали, что тогда? Тлен и гниение, вонь и тлен... Страшно... – он похлопал себя по карманам, достал мятую сигарету, поплевал на излом папиросной бумаги и так же скороговоркой продолжил, - нас бы спросили, нет любви в сердце? Тогда тужьтесь, старайтесь, трудитесь, мужички! Взамен получите пряник сахарный! Душу свою бессмертную спасете, овцы безголовые! – он зло сплюнул, и уныло посетовал, - что за шантаж такой? А вот просто так, не за чины, не за награды, а оттого, что сердце по другому не может?

 

 Он замолчал. Потом, сгорбившись, он оперся руками о топчан и стал болтать ногами в воздухе. Из-под коротких штанин виднелись голые лодыжки с пергаментной кожей и худые, старые носки.

 

 - Всё ты врешь, старик!, - раздраженно прервал я его молчание, - что с того, что кто-то любит или не любит! Разницы никакой. Я тут человека считай убил...но я же и любил... женщину одну...все во мне уместилось! Потому как у меня «драйв» есть, желание и воля! Ты вот ещё живой, а уже гниешь...мочой от тебя воняет как от бомжа, а все о любви говоришь!

 

 Михалыч промычал в ответ что-то нечленораздельное. Потом внятно сказал:

 - В прошлый раз я ЛСД без водки заглотнул. «Трип», так себе...без яркостей, но вот время...Мне, может, Нобелевскую премию посмертно дадут за открытие души...

 Он доверительно подался ко мне и понизил голос:

  - Всё дело во времени...душа, сознание...в «трипе» я не ощущал время... я даже забыл, что оно есть, я освободился, моя душа открылась, я стал проникать в смысл вещей, в свой собственный смысл...ах, какой покой настал! Какая радость в меня вошла!.. Исчезло время, исчезло с ним и мое тело, единственное, что связывало меня с постоянным тиканьем над ухом, остался лишь я, моя душа...

 

 Мужичонка вдруг забеспокоился, глаза его в страхе забегали по сторонам. Однако, пересилив себя, он покивал мне, подзывая:

 - Лёха, это правда, душа есть! Коли душа есть, значит не надо её просерать...ты только не гони, нет у меня сейчас денег...- Михалыч стеклянными глазами смотрел в крашеную стену и говорил кому-то, только ему видимому, - не гони...завтра перевод получу и отдам...

 Он вдруг стремительно стал заваливаться между стеной и топчаном, продолжая бормотать, пока не упал, глухо ударившись головой о пол. Там и затих.

 

 Я вскочил и наклонился над ним. Мужичонка лежал головой вниз, тело его застряло в узком проеме. От него разило нечистотами.

 

 На грохот, что я поднял, стуча ногой в дверь, прибежали милиционер, за ним следом и другой. Вдвоем они вытащили бедолагу и уложили на топчан. Приехавший врач «скорой» брезгливо приподнял у Михалыча веко, глянул в пустой глаза, и, бросив непонятное - «абстиненция», ушел писать свидетельство о смерти.

 

 Дежурный постоял недолго над умершим и тоже пошел вон из камеры. На пороге обернулся и бросил:

 - А ты...давай, вали домой.

 

 Пробираясь к выходу, лавируя между снующими людьми, я увидел, проходя мимо распахнутой двери, Сиверцева. Майор стоял над писсуаром, выпятив живот и подогнув колени, и неспешно мочился. Он посмотрел в мою сторону и, не прерываясь, бросил:

 - Ну-ка, погоди...

 

 Попыхтел, поправляя брюки и нависающий живот, и мы пошли с ним по коридору. Майор заговорил:

 

 - Михалыч-то помер. «Скорая» говорит, «ломки» не перенес. Ну, Михалыч, ладно, старик уже, годов шестьдесят ему...Он тебе про Нобелевскую премию тоже рассказывал? Он, как в ломку шел, всегда историю про свободу от времени впаривал... Да не он один. У меня на участке таких блаженных что-то многовато стало.... Кто на «коксе», кто на «лизере»...Вон, та девчушка, что за школой нашли, тоже на ЛСД сидела...Не слыхал?

 

 Я втянул голову в плечи, боясь смотреть на Сиверцева, и только помотал головой.

 - Нда-а... Не знаешь, может они у Алевтинина «дурь» берут? Михалыч-то у Алевтинина брал. Тот ему задаром, говорят, давал, из сострадания...

 

 Майор неожиданно остановился и повернулся ко мне:

 - Ну, ты – домой? Давай-давай... в общем, свидимся ещё

 Развернулся и ушел по коридору.

 

 "Дневниковая запись"

 Память всё время толкала меня вперёд. Так буксир на реке, с упорством преодолевая бессмысленную инерцию железного корыта, расталкивает неповоротливую баржу и двигает, двигает её вперёд. Толкает навстречу новым берегам, поросшим рощицами и кустарником, новым откосам, похожим и непохожим на вчерашние. Оттолкнувшись от памяти, ты вплываешь в новое и, вглядываясь в него, радуешься тому, что оно похоже на вчерашнее.

 Будущее, лишь только забрезжив, тут же становится моим сегодняшним и, спустя мгновение, заставляет искать в нём повторения прошлого.

 

 Давно, мы с моей сестрой были детьми, я, согнув ивовый прут, стянул бечевой два его конца и, перехватив за середину изогнувшуюся в дугу иву, отпустил. Бечева натянулась, её волокна с мелкими пушистыми волосками вращаясь уплотнились, волна какой-то вибрации пробежала по истончившимся нитям, в этот короткий миг я подумал в отчаянии, что бечева, не выдержав натяжения, лопнет, но она, зазвенев, внезапно остро блеснула на солнце и превратилась в сверкающую тетиву.

 Подобрав несколько загодя очиненных перочинным ножом прутиков, я нашёл сестру и стал учить её стрельбе из лука. Учение давалось нелегко: учитель и ученица ревели по очереди. Одна от обиды, другой от бессилия. Но, когда одна из выпущенных сестрой стрел вдруг взмыла вверх и, описав в синем небе неимоверной красоты дугу и мелькнув среди листвы черной молнией, глухо стукнула и застряла в изломанной и растрескавшейся коре высокой березы, я задохнулся от нахлынувшего счастья и гордости. Я испытал небывалое до этого чувство, ощущение могущества - мои мысли, мои импульсы двигали её руки, её глаза видели так, как я мысленно вычерчивал траекторию полета, моё стремление становилось её стремлением! « По образу и подобию...»

 По моему образу и подобию.

 Это чувство было как прозрение, как приглашение к счастью.

 Оно проникло в меня, в самые далёкие, самые сокровенные части моего существа, заставляя искать это счастье, мучиться, не находя, а, найдя, искать снова.

 

 Мою жизнь в Городе окружали серые дома и такие же люди. Пятиэтажный, на склоне холма – мой дом. Люди, что жили там, мои соседи встречались мне на лестнице, в парадном, ругались или стонали по ночам за стеной, заглушая скрип кроватных пружин, пьяно улыбались сидя на лавке в палисаднике перед домом, или плакали, что было чаще. Сейчас мне с трудом верится, что тогда рядом, только протяни руку, то были вселенные со своей бесконечностью и логикой жизни, со своим неповторимым, неразделенным и обреченным исчезнуть миром.

 

 Внизу у подножья холма время от времени проезжал трамвай, бренча стёклами и крашеными листами железа. День начинался с гула, издаваемого трамваем, под окнами и звяканьем посуды в соседской комнате. В щель из-под двери сквозняк засасывал мелкие пушинки, и они клубились золотистой мошкарой в утреннем свете. Из коридора за плотно закрытой по ночному времени дверью пробивался тёплый запах табачного дыма и жилья.

 

 Мы сидели с Дашей за круглым столом друг против друга. Стол был застелен желтой с пятнами лиловых цветов клеёнкой. Минуту назад она влетела в утреннюю комнату и с порога выпалила, что до встречи со мной у неё были мужчины. Она проговорила эти слова легко, без тени заботы, словно говорила не о себе, а о ком-то другом из пропавшего, растаявшего прошлого.

 - Первый был совсем взрослый и смешной, - она решила посвятить меня во все детали своего опыта, - мы уплыли на левый берег, и там были совершенно одни. Жара была невероятная, ещё лето не началось, а уже жара... мы разделись и легли загорать. Он всё время втягивал живот, чтобы казаться «горой мускулов»... или моложе...Такой смешной, правда? Я по его глазам видела, что он меня хочёт! Мне было семнадцать, и мне страшно не терпелось узнать, как это? Как это, мужчина – во мне. Не было никакого стыда или отвращения. Было здорово! Я полезла в воду...Вода ещё холодная с весны, обжигающая, от неё кожа просто светилась! Мне казалось, что у меня внутри не кровь течёт, а электричество носится от живота к рукам, к ногам и разрядами бьёт в мышцы. Меня всю распирало: как это – меня кто-то хочет? как это - мужчина во мне? Как это – я после всего этого?

 Она рассказывала легко, с весёлой беззаботностью и дружеским теплом.

 

 Душная волна залила мне горло, я молчал, не видя перед собой ничего, мышцы непроизвольно напряглись, вздыбив мне плечи и шею. Всё мое существо рассыпалось от этого шквала признания. Одновременно я жадно ловил слова, потому что боль, рождаемая её рассказом, было единственным, что связывало воедино распадающиеся части моей души, не давая ей умереть, рождая мучительное удовольствие страдания

 

 Нет, я не ударил её, нет. Во всяком случае, я не помню, чтобы я её ударил.

 Она лишь смолкла и глядела на меня расширившимися глазами.

 

 «Не делай мне больно», кажется так я сказал. «Никогда не делай мне больно», повторил я.

 «Нет вчерашнего, забудь, есть только сегодня – ты и я, больше никого», я повторил это несколько раз, как заклинание. Верил ли я тогда в эту ложь?

 

 Она сидела передо мной выпрямив спину, замерев всем своим худеньким телом. Рыжие пряди волос обычно непослушные, постоянно сбивавшиеся в какие-то причудливые волны тоже застыли.

 

 В тот момент я остро ощутил, как она близка мне, словно мы жили одним дыханием, и одно сердце гнало одну кровь по нашим телам. Я схватил её руки и сделал, чего раньше никогда и потом никогда не делал: я опустился перед ней на колени и поцеловал её холодные пальцы.

 

 Я знал, что я все сделаю, чтобы она забыла свое прошлое, чтобы она была теперь только со мной.

 Перед глазами возник тот солнечный день из детства, побелевшие костяшки моих пальцев, сгибающих ивовый прут, и дрожащую петлю тетивы.

 «По образу и подобию», по образу и подобию,…по моему образу и подобию!... Я знал, что смогу это сделать, и Даша поймёт, она сможет как я, увидеть траекторию своей жизни, траекторию своего полёта. По образу и подобию моему...

 

 Память и здесь толкала меня к следующему повороту.

 

 «Преследователи»

 Серега дождался меня, сохранив в неприкосновенности бутылку.

 

 Из «ментовки» я вернулся пешком, без сопровождения и без «помпы» в виде дармового «мусоровоза».

 Двор по ночному времени затих, обступившие его пятиэтажки скрылись в непроглядной тени тополей. Только между домами со стороны улицы повисли полосы уличного освещения, и редкая машина отчаянного «бомбилы», мигнув стоп-сигналами, сворачивала к реке.

 

 Мы устроились на скамейке в палисаднике и «накатили» под окнами уснувшего дома. Было душно и потливо, теплая водка застревала в горле.

 -...Михалыч загнулся! – возбужденно повторял сдавленным шепотом Серега. Мы разговаривали тихо, оберегая покой соседей.

 

 - Ну, помер дед, чего ты расшумелся, - я вяло удивился, заедая очередной глоток пучком зеленого лука, который мы нашли тут же на грядке за скамейкой.

 - Ты не понимаешь, Лёха! – друг мой заёрзал от возбуждения, - это ж теперь такое место освободилось! Если Алевтинин мне его даст, я же.. Помнишь мы в «Гармонисте» «бухали»? Тогда ещё сестра твоя приезжала, помнишь?

 

 Я помнил тот единственный приезд Нины. Её короткий, на один день приезд, со скороговоркой чмокания в щёку, расспросов о жизни, «что же дальше? С твоим образованием и без заработка, что же дальше?». Наутро она уехала.

 Но вечером она повела меня, как старшая, хоть и родилась на два года позже, «отметить» встречу. С ней и с Серым мы пошли в «Приют усталого гармониста». Весь вечер Серега смотрел на Нину масляными глазами и пытался «клеить». Вдвоем они вышли покурить, но скоро он вернулся один и с кислым лицом. Оставшийся вечер он не поднимал на Нину глаз.

 

 -...тогда ещё сестра твоя приезжала, помнишь? - продолжал Серега, - помнишь, мы бухали, а потом пошли с ней покурить? Выходим на задний двор, а там - Михалыч с двумя «быками». Прикольно, Михалыч, вроде, как только от помойного бака оторвался, а у него за спиной два амбала в цепях и с поросячьими глазками. Нина прямо к Михалычу, а меня те двое отшили сразу...,- он наклонился ко мне и возбужденно- задушено просипел, -только я видел, какие у Михалыча деньги в руках были!

 

 - Чё ты гонишь? Какие у Михалыча деньги? – водка меня «забирала», и сказанное им, показалось глупостью и враньем.

 - Ничего я не «гоню», - Серега даже обиделся, - не хочешь говорить, что там у тебя за дела с Алевтининым, не говори. А только через Михалыча, да через твою сестру Алевтинин большие деньги крутит!

 

 Да, Алевтинин, сука, с Ниной какие-то дела имеет, это точно И похоже, он её боится. Как-то нашел меня...сам нашёл...и начал со мной разговоры разговаривать. Что он там впаривал? Я толком ничего и не понял. Понял только, что другого бы на моем месте уже давно где-нибудь на городской свалке прикопали, а со мной вот разговоры разговаривал. Но сейчас не это было важно.

 

 - Да погоди ты с Михалычем! – перебил я Серегу, - майор ко мне с этим видео прицепился. Да еще про судьбу перетирал полчаса. Ты, Серый, скажи, есть судьба, к примеру, у меня, или у тебя?

 Серега поглядел на меня внимательно и почесал нос.

 - Тебя там по голове не били? Нет? – он задумался и с пьяным глубокомыслием изрёк, - она, может, и есть у каждого, только её никто не знает.

 -А майор вот знает. У тебя, говорит, Алексей судьба – убить. Откуда ему знать? Откуда это видео появилось? Что за хрень такая?!

 

 Серега сочувственно вздохнул и похлопал меня по плечу:.

 - Может это знак какой? Может тебе через это видео сказать чего хотят? Знаешь, у меня в детстве собака под окном выла, – он снова приложился к бутылке, - а через день у меня морская свинка сдохла.

 Он замолчал и вдруг оттер кулаком глаз. Потом долго глядел на носок своей туфли. Нагнувшись, он потянулся, чтобы смахнуть с неё пыль, и... чуть не свалился со скамейки. Я едва успел схватить его за майку и удержать от позорного падения.

 

 ...мы потом ещё о чем-то говорили...или спорили...

 Друг мой запальчиво объяснял:

 - Судьба, она , конечно, есть! Вот Валерий Павлович...земляк наш...летал себе, летал, голубь сизокрылый, равных ему не было ни здесь, ни на всей земле. – перешел он плавно на эпический слог, - и всякие кренделя он с этими самолётами выделывал, а вот, как настал момент, что судьба ему отмерила, так и вошел он в свою последнюю глиссаду: не отвернуть ему от столба, не перескочить! Как он, бедолага не противился, как не дергал он руля, а вошел он лоб в лоб со своим столбом в соприкосновение...а ведь мог в самолет тогда и не садиться!

 

 Потом мы стояли в песочнице, пошатываясь и удерживая двумя руками совсем другой столб, столб грибка...

 - Серый, если ты мне друг, - я подбирал проникновенные слова. То, что я говорил ему в тот момент, было чрезвычайно важно, - скажи мне, друг, у меня что, иного пути нет, как пойти и грохнуть этого ублюдка?

 

 - Обожжи-и..- Серегу качало, его колени смешно подрагивали и непроизвольно подгибались. Он похлопал себя по штанам, рискуя потерять равновесие и свалиться, потом вытащил из одного кармана сложенную в несколько слоев пленку и сосредоточенно стал её разворачивать. Не закончив это упражнение, он уронил нераскрывшееся полотнище на землю, и тут же о нем забыл. Переключив свое внимание на качающийся перед ним столб грибка, он со второй попытки ухватил его, и, чтобы стоять поувереннее, прижался к нему:

 - Я – тебе друг! Друг! слышишь?.. Ты, когда с этой начал...я тебе ничего не сказал! Но, - он прижал руку к сердцу, - переживал! Я тебе ничего не сказал, что она того...с Алевтининым...я же видел, что ты, того...- он тяжело вздохнул и закончил, - а я за тебя переживал!

 

 Изнемогшие от борьбы за равновесие, мы, не сговариваясь, повалились на сухой песок и прислонились спинами к столбу. Серый, кажется, заснул. Я мечтательно смотрел вверх, под свод дырявого грибка. Так мы и затихли в песочнице – «два придурка у фонтана».

 

 За домами со стороны улицы слышно было, как проехала машина. Рокот её двигателя то выскакивал из проемов между домами, то, когда машина скрывалась за очередным зданием, исчезал. Потом её ровный шум стал удаляться, стихать и где-то в стороне большого моста совсем пропал. Спустя минуту в ту же сторону проехала ещё одна машина, невидимая за домами, но близкая из-за живого звука двигателя, то пропадавшего, то явного. Этот автомобиль тоже пропал, исчез в ночи.

 Стихло.

 Звук очередной машины появился внезапно и очень близко, двигатель работал почти неслышно. Потом он смолк. Хлопнула дверца.

 

 Мимо песочницы, шагах в десяти кто-то прошёл. Я лениво приподнял голову и поглядел – двое. Крупные такие, взрослые дядьки. Прошли мимо, не заметив нас. Да и то дело, как заметить наши бесчувственные тела в песочнице?

 Мужики скрылись в подъезде.

 




Повесть

      Версия для печати
      Читать/написать комментарий                    Кол-во показов страницы 54 раз(а)





Рекомендовать для прочтения


Проверить орфографию сайта.
Проверить на плагиат .
^ Наверх




Авторы Обсуждения Альбомы Ссылки О проекте
Программирование
Hosted by Хостинг-Центр