Виртуально Я. Литература для всех Стихи, проза, воспоминания, философские работы, исторические труды на "Виртуально Я"
RSS for English-speaking visitors Мобильная версия

Главная     Карта сайта     Конкурсы    Поиск     Кабинет    Выйти

Ваше имя :

Пароль :

Зарегистрироваться
Забыли данные?



(Написать письмо )

Ноги Чкалова (последняя часть)

 "Беглец"

 На тот момент я все же был в состоянии реагировать на окружающий мир, потому удивился и даже обеспокоился. Пошевелился и стал подниматься на ноги: сначала на четвереньки, потом ползком вверх по столбу. Выпрямившись, я обнаружил, что Серега таким же «макаром» тоже встал на ноги. Сказать, что мы были сильно пьяны, нет, я бы не сказал. Но какая-то героическая досада овладела нами.

 «Что за люди?.. ночью...в мой...в твой Леха, подъезд...без приглашения?»

 Мы двинулись за ними следом.

 

 Лестница и площадки всегда, сколько я помню, обходились без искусственного света. Сейчас только космическое сияние летнего ночного неба очерчивало щербатые края ступеней, глянец поручней и траурную решетку перил.

 Мы с Серегой двигались бесшумно. Только он время от времени оскальзывал на ступенях, судорожно при этом хватая меня за руку и лицом утыкаясь в моё плечо.

 

 Живу я на втором этаже, и потому мы довольно быстро сообразили, что «гости» пожаловали ко мне: дверь квартиры была нараспашку. Из глубины моего холостяцкого лежбища доносились их шаги. Они не включили свет. Было слышно, как один ходит совсем рядом от входа, а другой – где-то в глубине. Отдаленным треньканьем звякнула балконная дверь.

 

 Серега прижал свой слюнявый рот к моему уху и, давясь от смеха, зашептал:

 - Лёха, давай их снаружи запрем...ключом – чик, а сами - в «ментовку» раз!...Гы-гы-ы...

 

  В это время внутри что-то с шумом упало, и ближний «гость» застучал ногами прочь от входа.

 

 Я понял, что внутри квартиры, рядом с дверью никого нет. Коридор и дверной проем были пусты!

 

 ...всем своим существом я почувствовал эту пустоту. Я ощутил, как миг, отделявший меня, застывшего на лестнице, до меня, стоящего рядом с дверным проемом, замедлился, потек вязко и медленно, как высокий звук на фонограмме, замедляясь, переходит в низкий вибрирующий рык и, опускаясь ниже, застывает и каменеет в безмолвии...

 Мысль, что, вот он момент, когда Я направляю события, когда Я вершу судьбу, выветрила последнюю водку из головы.

 

 Я нащупал ключ в кармане, сбросил с плеча все еще хихикающую Серегину рожу и в два шага оказался у входа. Рывком прикрыл дверь так, чтоб она не стукнула о косяк, и, задержав на мгновение дыхание, плавно, без единого звука ввел ключ в замочную скважину.

 

 Какое-то радостное возбуждение охватило меня! Я представил этих ублюдков, которые заявились ночью, рассчитывая на безнаказанность и тупую силу, думая, что меня можно взять просто так, как снулую рыбу, спящего и беспомощного! А вот вам, суки!

 Я плавно повернул ключ и...обмер.

 Ключ не проворачивался!

 

 Меня полоснула мысль, что сейчас эти громилы почуют, то ли по движению воздуха, то ли по колыхнувшейся занавеске, что у них в тылу, за спинами творится что-то неладное! Ох, это они чуют лучше всех! Вот сейчас они ворвутся в узкий коридор, как врываются два быка в тесную испанскую улочку, разъезжаясь копытами на мостовой, неся смерть кому-то из цепенеющей от страха толпы! Это – я цепенею! Это мне – смерть!

 Я снова дернул ключ, силясь провернуть его в скважине, но «бородка» ключа застряла в пазу и не шелохнулась!

 

 Идиот! Я сунул ключ бороздкой вверх, как я это делаю, закрывая дверь изнутри! Наоборот! Переверни ключ, кретин несчастный!

 Ключ – назад! Крутанув его в увлажнившихся пальцах, я услышал приближающиеся поспешные шаги за дверью.

 Ключ - снова в скважину, и тут же я провернул его несколько раз!

 Клац-клац! Металлические штыри в два приема вошли в пазы щеколды.

 Одновременно с той стороны кто-то сильно ударил в плотно севшую дверь. Один раз, другой. Я отскочил от двери и слетел на несколько ступеней вниз.

 

 - Ништяк! –пьяная Серегина рожа расплылась в улыбке, и он одобрительно похлопал меня по спине. В тот же момент раздался глухой звук ещё одного удара, и несколько кусков штукатурки вывалились из стены поверх дверного косяка и с цокающим звуком запрыгали по площадке.

 

 Не сговариваясь, мы с другом рванули вниз по лестнице. За спиной у нас раздавались мерные удары и шум сыплющейся на пол штукатурки. Когда мы выскочили на улицу, нас догнал грохот рухнувшей двери.

 Выбежав из палисадника во двор, Серега юркнул вправо в темноту, где плотными рядами тянулись железные коробки гаражей. Я, рискуя быть замеченным, помчался прямо, стараясь поскорее пересечь улицу, и там, на той стороне, в густой темноте безлюдья скатиться по склону в кусты, которые тянулись до самого берега.

 

 Почувствовав на лице свежий и влажный воздух, шедший от близкой реки, я замедлил бег. Сделав ещё несколько шагов, я остановился и прислушался. Было тихо. Там, наверху не было ни звука: ни шума продирающихся сквозь кусты людей, ни голосов, ни урчания автомобиля.

 

 Плотный мрак обступил меня со всех сторон. Я вытянул руки в стороны. Пальцы коснулись прохладных и мягких листьев. Такую же преграду я нащупал и впереди себя. Темнота слоилась, дрожала обманными очертаниями змеящихся изгибов, множеством мелко дрожащих тел, и в глубине между ними застывших неподвижных пятен черноты. Вглядываясь, я начинал различать злые бусинки чьих-то желтых глаз, микроскопичных, я едва улавливал их существование. В колеблющейся темноте они, раз увиденные, мгновенно растворялись, исчезали в дрожащем мерцании вновь появлявшихся огней.

 Я поднял голову, чтобы убедиться, что я не ослеп: в стороне, в небе за рекой рыжим светилась невидимая дымка над городом. Высоко надо мной неподвижно повисли звезды.

 

 Где мог я это видеть: колышущийся сумрак вокруг и прозрачную даль над головой?

 Было, конечно, было. Это было совсем недавно – это было в глубине школьного двора.

 

 Неожиданно ветка хлестнула меня по глазам. Я зажмурился, ослепленный ударом, и сообразил, что все это время медленно, задрав голову, пробирался сквозь кусты.

 

 Через два шага я выбрался из кустарника и очутился на пологом берегу реки. Впереди в пепельном серебре травы угадывалась тропинка, уходящая вверх. Там, где она обрывалась на взгорке, виднелась школа . Недавно выкрашенное ядовитой розовой краской старое, покосившееся здание, как нарумяненная старуха, было нелепо и страшно. Темные неживые окна слепо глядели из глубоких проемов.

 

 По тропинке я взобрался наверх и, обогнув здание, очутился в сумраке двора. Под моими ногами скрипнул гравий беговой дорожки, когда я пересекал спортивную площадку. Миновав какие-то жерди и длинную трубу, впаянную в металлические пеньки, я направился к лавочке, утонувшей в кустарнике чахлой акации.

 

 Крупные капли росы проступили на облупившейся краске досок.

 Здесь ее и нашли. О чем она думала, пока слабость и сон, вызванные потерей крови, не вырубили ей сознание?

 

 - Так это ты ее нашел?

 Я резко обернулся. Сиверцев стоял у меня за спиной. В сумраке я не видел его лица, но мне показалось, что он снова с интересом рассматривает меня.

 

 "Дневниковые записи"

 Дневник, как мне помнится, ведется от даты к дате – от событий в одной отметке во времени, к событиям в другой.

 

 ЧуднОе это изобретение – дни, недели, года. Размечаем то, что не можем ни ощутить, ни понять. Какая разница - первое сегодня или второе? Или тридцать третье? Чем плохо, например, «четырнадцатое число весеннего месяца ниссан...», или уж совсем отчаянное - « Январь того же года, случившийся после февраля». Но больше всего, я думаю, отвечает правде - «Никоторого числа...».

 Теперь я существую от воспоминания к воспоминанию, потому мои записи не имеют ни дат, ни номеров. Существование мое движется не линейно, как, скажем, время, а по амплитуде: вверх - вниз , воспоминания, вверх - к сегодняшнему, вниз.

 

 На откосе у самой воды до сих пор стоит здание, когда-то бывшее рестораном. Деревянное, потемневшее от дождей и сырых зимних ветров, оно припало к воде открытой летней террасой. Остатки парусины, которой были когда-то затянуты проемы между столбами, полощутся на ветру, выбеливаются от солнца и зимних холодов.

 Навес над ней сохранил прочность, его резные наличники отбрасывают замысловатую тень на ветхие столики и колченогие стулья-инвалиды, собранные в пыльную кучу у дальней стены. Дальше в воду уходил короткий причал, возле которого пришвартованный покачивался на мелкой волне мощный катер с открытой палубой и двумя каютами в сигарообразном корпусе. Катер покачивался и поскрипывал бортом о причальные автомобильные покрышки.

 

 Это было в середине марта. Мы сидели с Алевтининым одни. Весеннее солнце настырно лезло в глаза, ветер по-зимнему ещё холодный, залетал откуда-то сбоку и сзади. Алевтинин глядел на водную рябь и, поднимая воротник, зябко поводил плечами. По всей реке были видны серые волны. Холодная вода, будто не двигалась. Лишь изнутри неведомая сила поднимала её на мгновение и вновь возвращала на месте. Какая-то щепка так и стояла на месте, то показываясь своей неприкрытой белизной на гребне, то, опускаясь, была едва различима в образовавшейся на мгновение впадине.

 Река не двигалась. Лишь её поверхность ходила вверх-вниз. «Никоторого числа...»

 

 - Чем дальше, тем больше я убеждаюсь, что Создатель придумал большее наказание, чем изгнание из рая, – можно было бы решить, что Алевтинин разговаривает сам с собой, если бы не взгляд, который он бросил в мою сторону.

 - Человек создан быть одиноким, а мы жмемся друг к другу как потерянные дети. Все напуганы, а жить не можем, чтобы не позавидовать чужой игрушке, или чтобы кого-нибудь не толкнуть в лужу. И радуемся толпой, ржем, когда кто-то копошится в грязи.

 

 На причале топтались чайки. Временами одна из них взмахивала белыми крыльями, ловя ветер, и срывалась куда-нибудь, поближе к волне или прибрежному песку. Там же на досках толпились голуби, то кидаясь на воробьев и чаек за остатками мелкой рыбешки, то громоздились на перилах причала, помечая свое присутствие пометом.

 

 - Коли голубь – это дух святой, то, что тогда дерьмо его? – Алевтинин снова повернулся ко мне в ожидании ответа. Я пожал плечами.

 - Святое испражнение – это человеки, - продолжил Алевтинин, - Как ты, да я! Отмечены святостью, но по сути своей – дерьмо!

 

 Он скрестил руки на груди, плотнее запахнув полы черного пальто и вытянув ноги.

 Был он короток и полноват. Длинные и неопрятные серого цвета волосы взлетали на ветру над его лысеющей головой. Унылый нос над тонкогубым ртом и насмешливые

 пуговицы глаз. Вот и все лицо.

 

 - Расплодились как плесень! – он недобро прищурился на пошедшую рябью воду, -

 одиночество... Я просто возвращаю то, что люди утратили когда-то: возвращаю каждому самого себя.

 

 В тот разговор я был глуп, не понимал, о чем он, и потому был враждебен. Глуп и враждебен. Он видел это, но почему-то разъяснял мне и втолковывал:

 

 - Никто никому не нужен. Кому нужны чьи-то чувства или ощущения? Неужели кто-то предпочтет рассказ о твоем первом оргазме, своим липким воспоминаниям? Или кому - то важно, как я пережил смерть отца? Да у него своего полно!

 Все лезут друг к другу, норовят всучить свой, зажатый в потной ладошке только им самим интересный мир. Все толкаются, елозят! Как слепые в бане! А нужно-то всего самую малость – оставить человека в покое, дать взглянуть в бездну, что внутри, на мир, что дал ему Господь! Не кто-нибудь, - Он!

 

 Блеклое солнце, отразившись от воды, неожиданно скользнуло внутрь террасы. Он закрыл глаза, расслабил мышцы лица, уголки его рта опустились, и он стал похож на спаниеля.

 

 Видно, я ответил ему. Он сразу подобрался и посмотрел на меня так, как смотрел до этого на воду, - недобро.

 

 - Я никому не мешаю своей «гребанной философией». У меня только «лизер». Мои «философы» – моя ниша. Все по Котлеру. Кто хочет «кокс» или героин идут в другие места. Цена у меня чуть выше закупочной, только, чтобы покрывать накладные расходы. «Лизер» тут никому не нужен, кроме десятка конченных идиотов. Остальные жрут водку с портвейном и, заметь, счастливы, безмерно.

 

 Алевтинин смотрел на меня долго, не отрываясь. Взгляд был затравленный и злой. Потом он отвернулся и снова прикрыл глаза. Мы какое –то время сидели молча. Ветер уже вовсю носился над водой, отрывая от гребней волн крупные капли и бросая их на берег. Некоторые из них неожиданно касались наших лиц.

 

 - Что ты знаешь о радости одиночества? Господи, город – это какой-то бред! Каждый кому-то что-то должен... дурацкие обряды, идиотские ритуалы «общежития»! Одни приседания и поклоны! Только подумать, на какую бессмыслицу мы тратим годы, не нами отмерянной жизни? И все это время мы стремимся остаться одни! И вот наступает одиночество – приз за выносливость и выживание, - одиночество в гробу.

 - ЛСД – заключил он, - экономит кучу времени – с «лизером» я могу остановить этот бессмысленный бег и побыть один.

 Он замолчал. Потом открыл глаза и снова стал глядеть на воду. Бросил с сожалением:

 - Ты, правда, этого не поймешь. Не обижайся, не поймешь.

 

 Теперь я понимаю, о чем он говорил. Теперь бы я ему ответил, «остановив время, «зависнув» в бессмертии, ты остаешься один на один не с самим собой, а со своим прошлым. Впереди нет ничего. Нет ничего, что придало бы смысл твоему бессмертию».

 

 - Все хотят бессмертия, - голос Алевтинина вновь всплыл в воспоминании, - кто-то верит в бессмертие, кто-то – нет, но все хотят бессмертия. Почему-то верится, что в бессмертии обретется «щчастие неземное», как награда за подвиг жизни мученической. А для меня «щчастие» – это, когда я ухожу в «трип», это – покой. Покой и безмятежность.

 

 Бедный, бедный Алевтинин, шут гороховый! Он всерьез говорил о «покое и безмятежности»! Что он знал об этом?

 

 Алевтинин поднялся и, разминая ноги, прошелся по дощатому настилу. Пол зиял неровными щелями между широкими темными полотнищами дерева. Прибрежная волна, забиваясь под настил, глухо била снизу о доски.

 

 - Ладно, - неожиданно согласился Алевтинин, - ради этих идиотов я согласен толкать ваш «кокс» или «герыч» через мою сеть.

 

 «Беглец и преследователь»

 - Так это ты её нашел? – повторил Сиверцев.

 

 Мы сидели на пустыре за школой, над рекой, и небо царило над нами. На этот раз оно было черным и глубоким. В черноте этой светился млечный путь.

 

 - Нет, не находил, - я старался не смотреть на зияющую пропасть реки под нами, - мы несколько раз до этого приходили сюда. В тот вечер мы снова были здесь, сидели, разговаривали. Потом я ушел.

 - Ты что, её тут одну оставил?

 - Да, но потом вернулся.

 - Зачем?

 - Не знаю...нет, знаю, я хотел её ударить.

 - Во как?! – Сиверцев хохотнул и уселся поудобнее, - ну - у?

 

 Не нужно было это говорить...я бы не ударил, нет! Была злость, злость от собственного бессилия... мокрая трава била по ногам, когда я сбегал вниз по склону, била зло, хватала за ноги, мешала бегу...уже у реки я остановился и повернул назад... это была только злость, бешенство...я бы никогда её не ударил...она должна была понять, что я от неё хочу!

 

 - Нет-нет, я не хотел никого бить, это – так, вырвалось... я вернулся минут через пять, она уже мертвая тут была...

 

 Я вернулся быстрее... бежал, словно за мной гнались, бежал так, как сегодня... увидев меня, она чуть шевельнулась, словно хотела встать мне навстречу, но снова откинулась на спинку скамейки и затихла...я тронул её за плечо, и она повернула ко мне голову... шея её словно подломилась и лицо запрокинулось...я думал, она смотрит на меня... она и вправду смотрела наверх...тогда я увидел, как звезды, отражавшиеся в её глазах, начали тускнеть...

 

 - Всё? – Сиверцев смотрел на меня с недоверием. Не дождавшись ответа, он похлопал меня успокаивающе по плечу:

 - Ты не волнуйся, я тебе верю. Ты потом позвонил по телефону к нам, а сам сбежал, чтобы не «светиться». Это я понимаю, это не криминал... Я вот только думаю, что девушка твоя, она ведь, твоя девушка?.. Была...уж, прости! Так вот, у неё нашли «дурь», пару таблеток...ты ведь не знал об этом, правда? Не знал... Такая «дурь» есть только у Алевтинина, смекаешь? Может она ему не заплатила, может он её шантажировал, но, судя по всему, она... покончила с собой. Она ж была почти ребенок, девчушка несмышленая...Алевтинин - ещё та сволочь! Слышишь, Лёха? Алевтинин фактически убил её! Ну, ничего, доберусь я до него! А ты того, иди отдыхай, утро скоро. Что вы там с дружком-то сегодня ночью нашумели, а? Не расскажешь? Ну, не надо, в другой раз как-нибудь...

 

 Сиверцев, дружески хлопая меня по спине, заставил подняться. Потом потянулся ко мне, крякнув от того, что живот подкатил к самому его кадыку, и толкнул в спину прочь от скамьи. Я ушел.

 

 В подъезде, не смотря на ранний час, уже копошились ЖЭК овские плотники, что-то мастерили и материли милицию, «которая никуда не глядит, а только б кого с утра пораньше приишачить!» Были они по похмельному делу неприветливы и одутловаты. Я зашел в квартиру. Выудил из холодильника банку с разливным пивом и одарил ею страждущих. Ровно на открывании пластикой крышки закончилось восстановление двери, и служивый люд, гомоня, засеменил во двор, в утреннюю прохладную тень тополей.

 

 Прикрыв искалеченную дверь, я зашел в туалет и поднял крышку слива. Достал небольшой увесистый пакет, завернутый в целлофан и, отряхнув его от воды, бросил в приготовленную коробку из-под обуви.

 

 "Дневниковые записи"

 Я лгу в своих воспоминаниях. Неосознанно лгу. «Подгоняю» свои воспоминания под сюжет давно мною выбранный.

 Мое ощущение от совершенного поступка здесь и сейчас, его осмысление с течением времени округляется, теряя остроту и неповторимость, его след в памяти становится нечеток. Спустя несколько дней его размытые очертания становятся в один ряд с прочими такими же сглаженными, округленными. И я уже не в состоянии, присмотревшись, разглядеть, пережить их заново, может быть, вновь захлебнуться радостью первооткрывателя.

 

 Мы с сестрой по разному запомнили наше с ней детство. Я отчетливо вижу, как веду Нину из детского сада, и дождь с ветром накатывает на нас холодные и беспощадные волны секущего по лицу ливня. Её коротенький плащик сбился куда-то набок, оголяя ей коленки, капюшон сполз, и пряди белесых волос намокли и прилипли ко лбу. Я поминутно поправляю капюшон, закрываю Нину зонтом, который крутится под ветром, ударяя меня по голове острыми наконечниками спиц. Я помню свой страх, что Нина вымокнет и снова заболеет, что снова среди ночи в соседней комнате будет звякать шприц, касаясь чего-то стеклянного, будет звучать приглушенный и оттого пугающий голос врача скорой помощи, снова в мой сон будут вползать мамины всхлипывания, от которых я буду цепенеть и дыхание будет останавливаться. .

 Повзрослев, сестра однажды, когда я уже вернулся из армии, огорошила меня рассказом о моей жестокости и злости к ней, к маленькой и беззащитной. Именно тогда, в тот дождь, в то возвращение домой я кричал на неё и постоянно дергал за волосы, и несколько раз пребольно ударил её зонтом.

 

 Множество испытанных мною чувств, исчезает, стирается, проходя через откалиброванные кем-то ячейки.

 Это - корректура чего-то неосознанного, что сидит во мне, может, в каждом из нас. Возникнув при рождении, еще до того, как я стал узнавать себя в зеркале, это нечто скрытое гонит меня по жизни, определяя поступки, не позволяя выбирать, не давая даже на минуту стать кем-то иным. Так выстраивается целый редут предопределенностей, оправданий прошлого, так пишется «купчая» на покорность своему будущему. Судьба?

 

 Лето накатывало первыми волнами зноя. Город ещё был пьян перебродившим соком весны, и люди на ночь переселялись в парки, на умирающую траву речных склонов, на песчаные пляжи под сумрак шелестящих на ночном ветру акаций.

 

 Мы сидели с Дашей под открытым небом среди шумной неразберихи вечернего многолюдья. Алевтинина было видно издали. Он шел, лавируя среди толпы, словно старался не касаться людей.

 Алевтинин, подойдя, посмотрел сперва на мою девочку. Я ничего тогда не понимал и сказал ему:

 - Это Даша.

 Он продолжал глядеть, лишь откликнулся эхом:

 - Даша... - и потом, - я знаю...Даша, здравствуй.

 

 Девочка моя, подросток улыбнулась мне растерянно, заливаясь краской, не повернув головы к Алевтинину, и промолчала.

 Я думал, что я их знакомлю. Нет, они знали друг друга. Так я понял, что он тоже был её мужчиной. Алевтинин усмехнулся, и в этот момент она взглянула на него. Взгляд был не украдкой, открытый. Она смотрела с улыбкой, с примирением и ожиданием. Алевтинин, выждав и глядя на неё, улыбнулся в ответ. Вот как это было.

 

 - Даша, поздоровайся с дядей, - сказал я, хотя внутри у меня было, словно я уже неделю держу во рту нестиранный носок.

 - Не ёрничай, - благодушно ответил Алевтинин, - мы с Дашей отлично понимаем друг друга. Понимали... Слушай, радость моя, что ты в нем нашла? Ты что, успела с ним перепихнуться?

 - Алевтинин, - Даша блеснула на него глазами и вцепилась мне в руку, - ты - хороший, я знаю...

 

 - Представляешь, - он обратился ко мне, – она до сих пор зовет меня по фамилии. Забавно...послушай, как тебя там...- Алевтинин пощелкал пальцами в воздухе, припоминая мое имя, – Алексей, когда я говорю, что Даша одаривает кого-то плотской близостью, - он вежливо поклонился Даше, - это лишь означает, что тому охренительно повезло. Ты, может, не знаешь, а может, тебе это и не дано знать, Даша - удивительная девушка.

 

 Он сделал паузу и заговорил, обращаясь к ней, негромко, и мне показалось, монотонно:

 - Даша, - он вновь склонил голову в вежливом поклоне, – считай это признанием в любви. Ты единственное существо на свете, так безоглядно верящее в красоту этого мира. Для тебя каждый человек прекрасен и каждый день для тебя драгоценен своей неповторимостью. В тебе так много женского! Я хочу сказать, женственного...я хочу сказать - первозданной женственности! Непонятного мне милосердия, нежности, непостижимого терпения... Ты приняла меня таким, каков я есть, ты одарила меня своим участием...Ты даришь себя и... дар твой - шанс для меня прожить жизнь по настоящему, не так, как я живу сейчас...Даша...ты магически притягательна! Ты знаешь, я обнаружил, что хочу, чтобы ты мне нарожала детей, я хочу, чтобы мы шли по улице, и люди говорили «Смотрите, она опять беременна!» Наконец, я просто хочу тебя, хочу входить в тебя и чувствовать, что я твой, что я твой мужчина! Ты стала для меня и женой, и матерью... я беспокоюсь о тебе, у меня душа болит, словно я твой отец! Господь, вероятно, так и мыслил, создавая женщину, создавая неотделимую от мужчины часть, но у него получилось только однажды! Получилось только с тобой. Помнишь, я грел тебе молоко, ты не хотела пить его с медом и маслом, а мое сердце разрывалось, когда я видел, как лихорадка гасит твои глаза! Я тебе никогда не говорил, но нет большей награды на свете, чем обнять тебя, положить голову на твое плечо, закрыть глаза и помолчать! Ответь, родная, почему он, а не я?

 

 Даша прижалась к моей руке и, когда Алевтинин замолчал, уткнулась мне в плечо.

 

 - Шел бы отсюда, - проговорил я.

 Даша молчала, не поднимая головы.

 Алевтинин, не ответил, лишь рассеянно поглядел по сторонам. Потом сказал:

 - Скучный ты, Алексей! Кабы не твоя сестра, я бы от тебя избавился прямо сейчас.

 

 Да, было самое начало лета. Как из скрытой для понимания мозаики разноцветных кусочков картона складывается, заполняя пустоты детской головоломки, рисунок художника Левитана «Золотая осень», так начинала вырисовываться картина наступающего неизбежного.

 Нина приехала через неделю. Всё складывалось одно к одному: признание Алевтинина и её приезд.

 И снова прошедшие, не связанные между собой события и поступки, вели к предопределенности грядущих перемен.

 

 - ...Леша, помнишь, ты меня учил стрелять из лука? Бог ты мой, как я плакала тогда, как мне было обидно! Я ведь так любила тебя, так тобой гордилась! Мне, казалось, мой брат самый сильный, самый красивый, самый добрый на свете! Все мне завидуют, и рядом с тобой я такая же красивая и сильная! Счастливее меня не было никого вокруг! И вот...эти стрелы. Эта веревка, что до крови изрезала мне пальцы... и ты все время недовольный, злой, ты кричал на меня... ах, как я плакала! Помнишь? Я разозлилась, у меня даже слезы высохли, я взяла и выстрелила! Как летела стрела! Как она летела!...Я ничего красивее не видела!... И ты, ты свалился на задницу прямо посреди крапивы и заревел, красный от злости, сидишь и ревёшь!..

 

 Нина замолчала, глядя куда-то поверх моей головы, улыбаясь, и слеза дрожала в её глазах.

 Потом, смущаясь, она вытерла тыльной стороной кисти края глаз и улыбнулась.

 За открытым окном звенела цикадами теплая ночь. Мы сидели на кухне, разговаривая в полголоса, а Серый - друг спал пьяным мертвецким сном в комнате. Он спал после нашего похода в «Усталого гармониста», а мы тихо отпаивали друг друга чаем, чашка за чашкой.

 

 - Лёша, это – Алевтинин, - она замолчала, глядя на меня участливо и строго, - я привезла твой «Макаров». Проверила, он – в порядке, но ты сам его глянь.

 - Смотри, Алевтинин - осторожный, умный, – продолжила Нина, - ты бы с ним как-нибудь поближе, через свою Дашу... он не должен тебя бояться...место сам найди... Он ночами в своем баре. За подиумом есть небольшой зал, он один, без охраны... может быть там? В общем, тебе видней, что мне тебя учить...

 

 ...я хорошо стрелял ... потому и остался жив. Убил только один раз. По мне, бегущему через редкие кусты, били с двух сторон, казалось я из всей группы остался один, казалось, воздух так набит свинцом, что сейчас рухнет и придавит меня могильным небесным мрамором…тот, в чужом камуфляже, лежал за кустом, закрыв голову руками. Я выстрелил, а потом, упав на колени, приставил ствол «Макарова» к его голове и выстрелил еще раз. Так и побежал дальше с влажными каплями чего-то чужого на лице…

 

 

 "Погоня и стрельба"

 Позвонив Светке, я сказал, что мне нужно выспаться, а в раздолбанной квартире мне не уютно. Через пол часа я был у неё. Она торопливо совала заколки в забранные на затылок волосы, стоя в легкой прозрачной блузке перед зеркалом. Косо глянув на меня, скривила презрительно губы - «босяк». Сунув коробку между таких же обувных «картонок», заваливших пол прихожей, я обхватил Светку сзади и прижал к стене. Вырвавшись, она зло бросила «скотина» и выскочила в комнату. Вернулась через мгновение в рубахе навыпуск:

 - Кобель, чуть мне блузку не испортил! Она ж только из стирки!

 Светка ухмыльнулась и крадучись пошла ко мне, прижалась низом живота к вздыбившемуся в штанах члену, и обвила мою шею руками.

 Мы сделали это тут же в коридоре, и она ушла, перед уходом бережно одев блузку.

 

 Вернувшись вечером, я еще продолжал спать, она быстро разделась и легла рядом, разбудив меня звонким шлепком по моей же ягодице.

 Было жарко, наш пот смешивался при касании тел, дыхание сушило рот, и губы трескались. Наши пальцы то метались по телам друг друга, то сжимались в судороге, то, сцепленные, замирали, то снова бросались в бесцельное блуждание по нашим телам.

 

 Стемнело. Единственное окно в комнате было настежь, и постылый малиновый закат медленно пропитывался чернильными потёками ночи. Женщина лежала рядом, я чувствовал теплоту её бедра, и водила пальцем по моей спине вдоль позвоночника.

 

 - Ты, Лёша, непутевый. Ещё совсем мальчишка. Армия тебя ничему путному не научила... от мужика у тебя только член... всегда готовый... тебе сколько, двадцать пять?

 - ...восемь, - промычал я в подушку. Моё лицо лежало в теплом и мягком, пахнущем жаркой тканью, месиве. Я лежал и думал, как хорошо, что моё лицо спрятано, что никто не видит моего лица. Думал, что вот таким теплым и мягким можно задушить, и последнее, что почувствуешь, - это запах ткани.

 

 - Ладно, не в этом дело! – Светка провела мягкой, лёгкой ладонью по лопаткам, отчего сладко закружилась голова, - ты и в тридцать будешь непутёвым! Тебе ещё мамка нужна – пожалеть, накормить, рубаху постирать.

 

 - Жалеть-то меня зачем? – я высвободил лицо из подушки и растёр затёкшую щёку.

 -Жалеть зачем? – нараспев переспросила Светка. Она навалилась грудью на мою спину и пальцем стала щекотать за ухом.

 - Жалеть, чтоб сердце твоё совсем не разорвалось, - ласково проговорила она, приблизив к моему затылку свои горячие губы, - что ж я, дура бессердечная, не вижу, что ты лежишь и думаешь об этой шалаве?

 

 Я перевернулся на спину. Вечерний воздух, чуть остыв, скользнул по моему плечу, шевельнул её стриженые волосы. Блики от вечернего солнца на стенах зависли крупными зернами света.

 

 - А ты не знал, что она до тебя трахалась с кем ни попадя?

 - Мы с ней, - я замолчал, потом, не обращая внимания на Светку, рывком поднялся - у нас ничего и не было.

 - Ах, у вас были отношения? – Светка, изогнувшись крупным телом, удобнее устроилась в постели, подперев рукой подбородок и разглядывая меня, - у вас любовь была?

 

 Я пошёл в душ и встал под холодную воду. Вернувшись, выпил согревшуюся в стакане водку.

 

 - Свет, ты чего хочешь? – я лёг рядом, - ты такая спокойная, считай счастливая. Всё вокруг для тебя! Никого не любишь, никого и ненавидишь! Всё как будто только для тебя. Как это у тебя выходит?

 - Милый мой, - она тихо рассмеялась, - я – сильная, а потому и спокойная. Мне всё в этой жизни нравится. Мне б теперь только выбрать, кого сделать таким же сильным и спокойным.

 

 Она пододвинулась: тёмные впадины глаз на белом овале лица и чуть хрипловатый голос.

 - Вот – ты. Ты думаешь, мне с тобой только б трахаться, да? – она снова негромко засмеялась, - вот и нет, вот и нет. Я когда на тебя смотрю, я представляю, прям-вижу, как мой ребёнок у тебя на коленях сидит. Представляешь? Вот, что я вижу. Вот моё счастье. Мой малыш на коленях моего мужчины! Ты можешь в кого угодно влюбляться, уходить куда угодно. Ты всегда будешь возвращаться. Потому что я тебе нужна, я - счастливая. А ты – один, у тебя счастья-то нет. Ты да я – одна судьба. Только ты.

 

 Сумерки затемнили комнату, оставив лишь неясные тени. Небо в окне выцвело с одного края, зачернелось и налилось стылой рассветной зеленью с другого.

 

 - Светка, ты влюбилась, - я сказал это намеренно громко. Она хохотнула в ответ. Я повторил:

 - Влюбилась!

 Водка предательски мутила голову, и я продолжал:

  - А я – нет! Я не хочу от тебя детей, я не хочу к тебе приходить, я не хочу с тобой проживать свою жизнь. И... тебе не советую.

 

 Светка молчала, отвернувшись. Потом заговорила:

 - Думаешь, я обиделась? Вовсе нет. Я знаю, знаю... Ты, может, запьёшь, может ещё чего придумаешь от безысходности. Всё равно ко мне придешь. Со мною и выход отыщется, и любовь свою забудешь. Не насовсем забудешь, оставишь капельку для себя, назло мне, чтобы баюкать её со слезами, гордиться собою по вечернему пьяненькому делу. Пускай, мне не жалко! Ведь всё это ты будешь делать живым. Голубок мой сизый, живым!

 

 Она вдруг всхлипнула:

 - Ты сам-то знаешь, чего от бабы хочешь? Ребёнка ему от меня не надо! – она замолчала, справляясь с дыханием, - а то, что она от не твоего ребёнка померла, это ты знаешь?

 

 Я пьяно замахнулся, но рука замерла на полпути и вяло упала на подушку.

 - Ты думал, от чего бабы кровью исходят? От выкидышей, мальчик. От выкидышей. Ребёночек в мамке не удержался, и – готово! Мамкин след за ним тянется, тянется... А ребёночек чей? Не твой.

 

 - Кто? – неожиданно в горле у меня стало сухо и голос хрип.

 - А какая разница? Сучка задом не вильнёт, кобель не влезет. Разница какая? Она тут навертела, всех и не сосчитаешь.

 

 Я молчал, зная, на ком её кровь.

 Светка шумно дышала

 - Приходила она к нему... Просила отпустить, а то, говорит, ребёнка твоего убью...он у неё в ногах валялся.. Это он-то, прикинь?. – она всхлипнула, - валялся, плакал...так и не договорились. Потом, она какие-то уколы нашла...зачем так-то? Взяла и померла вместе с ним, с младенцем.

 

 В дверь легонько постучали, будто проверяли, не спим ли? Светка испуганно села в кровати и, закрываясь, прижала к груди простынь. Я подошёл к двери и повернул ключ, открывая. В тусклом сумраке коридора стоял Серега. Он был взъерошен и все время озирался. Быстро шагнув в открывшийся проем, он втолкнул меня в комнату. Поспешно, но без стука и аккуратно прикрыл дверь. Заговорщицки оглянувшись на меня, он повернул ключ в замке.

 

 Не обращая внимания на испуганную женщину, он прошел к распахнутому окну, бросил на ходу «Это правильно, что без света», и выглянул наружу. Двор под окном был пуст и беззвучен. Неожиданно под утренним ветром дрогнула с тихим шелестом пыльная листва, потом волна прокатилась по жидким кронам тополей, и вновь стало тихо.

 

 Серега обернулся и коротко бросил:

 - Леха, тебе валить надо!

 Я молча стал натягивать штаны. Светка тихонько и неразборчиво запричитала, зажимая рот скомканной простыней. Сергей продолжал, глядя как я, прыгая на одной ноге, пытаюсь второй попасть в завернувшуюся в узел штанину:

 

 - Тебя Алевтинин ищет. Сука его, Колька поймал меня сейчас на улице, надавал по печени и грозился тебя порвать. Орет, блин, а у самого слюна летит, изо рта воняет, тьфу!...

 Я, наконец, влез в штаны, натянул майку, взялся за легкую льняную куртку и повернулся к Светке:

 - Свет, где коробка, что я принес?

 Светка замолчала и расширенными от ужаса глазами посмотрела на меня. Потом, тихонько взвыла и махнула рукой в сторону прихожей.

 

 Найдя коробку, я вытащил из неё тяжелый темный предмет, укутанный во влажный ещё целлофан. Потом размотал пленку и снял промасленную тряпку.

 

 В сумраке трудно было понять, что это за предмет, но своей неопределенностью, и рождавшимися оттого догадками, предмет внезапно овладел Серегиным вниманием. Мелькнувшая было мысль, показалась ему невероятной, но взглянув на застывший взгляд женщины, он понял, что прав, и страшно испугался тому.

 

 Тем временем я достал из этой же коробки кусок бельевой веревки и стал мастерить петли и узелки. Закончив это «макраме», я набросил его на свое левое плечо, просунул руку в одну из петель и, прихватив на правой стороне туловища два свободных конца, затянул их узлом. В образовавшуюся свободную петлю под левой подмышкой я легко просунул «Макаров» и, проверяя, несколько раз достал и снова вложил его стволом в петлю.

 

 Сергей судорожно сглотнул и сказал, голос его охрип:

 - Ты знаешь, я нашёл диск с записью.

 Я повернулся к нему:

 - Где?

 Он рукавом вытер пот со лба и уже твердым голосом сказал:

 - Пошли, покажу.

 

 "Снова погоня, снова стрельба"

 Мы шли по гулкой ночной улице. Высоко над нашими головами каштаны сплелись кронами в темный шевелящийся купол. Свет редких фонарей утыкался в непроницаемую листву, терялся в ней и гас.

 Серега шел молча. Он настороженно поглядывал на черные дыры арок, когда мы проходили мимо, и несколько раз, встретившись со мной взглядом, кривил рот в неуверенной улыбке.

 

 Выйдя на площадь возле Кремля, мы свернули налево. Впереди тянулась бледно-желтая от рекламный огней пешеходная улица. Там, где были открыты бары на первых этажах низкорослых домов, липкими тенями копошились человеки. За нашей спиной к этой «ночной живности» тянулся через всю площадь бронзовый Чкалов.

 

 - Ты где нашел запись? - спросил я.

 - Да, там, в подвале, - неопределенно кивнул Серега и тут же спросил сам:

 - Слышь, Леха, ты зачем ствол таскаешь?

 Выйдя на свет, мы зашагали быстрее и увереннее.

 - А куда его дену? – я обозлился, что тот видел моего «Макарова», - у меня хата без дверей, сам знаешь! Может, ты возьмешь на сохранение?

 - Чё , твой ствол баба беременная, чтоб её на сохранение брать? – неприязненно покосился он на меня.

 - Ладно, не злись, - сказал я, улыбаясь, - мы куда идем?

 - Да всё, пришли уже, - ответил Серега-друг.

 

 Мы подошли к «Приюту усталого гармониста». Здесь было шумно: снизу из раскрытых дверей басами и металлически звучащей сильной долей барабана на нас накатывала дискотека. От музыки начинали вибрировать внутренности, и закладывало нос. На лестнице и у самых дверей сгрудилась какая-то «мелкота», гомонящая громко и непонятно. Пахло пивом и мочой. Вспышки из узкого дверного проема всполохами прорезали темноту и крошили на множество острых теней шевелящуюся толпу дискотеки.

 

 Потолкавшись у входа, мы продрались в зал, где на подиуме девица в блестящем лифе и с неестественно розовой грудью «выделывалась» возле шеста. Над колыхающейся толпой в сизом тумане под потолком висели квадраты мониторов, на котором, увеличенная до крупного плана, извивалась стриптизерша.

 

 Серега ломанулся к бару, я не поспевал за ним в этой толчее, и что-то проорал наклонившемуся к нему парнишке за стойкой. Тот, видно, не расслышав, еще ближе пододвинулся к нему. Потом энергично закивал своей лысой головой и стал махать рукой куда-то в сторону. Серый оглянулся и, поискав меня глазами, поднял руку и помахал ею в ту же сторону. «Сигнальщики, блин!» - я проследил глазами их жестикуляцию. Там, в той стороне, еле различимая, выкрашенная в цвет темных стен, была дверь.

 

 Войдя, мы оказались в небольшой комнате с биллиардным столом, стоявшем посередине, и приземистой консолью у дальней стены. Консоль была заставлена разнокалиберным набором бутылок. Там же я разглядел плоский ящик проигрывателя, от которого тянулись шнуры к плазменной панели.

 

 Друг мой Серёжа, аккуратно прикрыл дверь, отчего буйство снаружи угасло, и только глухо ударяло в стены. Он пересек по диагонали комнату, подошел к другой двери, которая, как оказалось, выходила прямо на улицу, и, не оборачиваясь, толкнул дверь. – Душно, - бросил он.

 Свежий ночной воздух неожиданно окатил мне спину холодом.

 - Иди сюда, - Серега поманил меня, чтобы я подошел к консоли, и нажал на клавишу проигрывателя. Я подошёл.

 

 Всё, что произошло потом, произошло очень быстро.

 В комнату ввалилось несколько огромных парней. Серега, оказавшийся вдруг у меня за спиной, резким и коротким движением сдернул с моих плеч куртку так, что, оставаясь на мне, она своими краями сковала мне руки в локтевых сгибах. Я не смог их поднять, когда кто-то, вбежавший в распахнутую позади дверь, ударил меня сбоку коротко и сильно.

 

 Сознание возвращается сразу. Нет тёмного промежутка небытия. Его просто нет. Нет и всё...нет и того, что было до потери сознания...есть вялое удивление, что не можешь стоять на ногах... что ты куда-то отходил на время, а потом... сразу без всякого промежутка чьи-то руки поднимают тебя с пола, поддерживают, чтобы ты не валился вниз, стаскивают с тебя куртку, дергают спутавшиеся на твоем теле веревки, доставая твой тяжелый «Макаров» у тебя из подмышки, говорят чужим голосом « Лёха, не обижайся, Алевтинин берет меня вместо Михалыча...», и вот здесь ты начинаешь различать голоса, видеть, что Серега стоит рядом и вытирает жесткой бумажной салфеткой твой окровавленный рот, что тебя прислонили к биллиардному столу, что в комнате четыре «качка» с равнодушными лицами, и двое стоят как раз напротив тебя, что Серега- друг, поймав их взгляды, засуетился, приговаривая «Погодите, вы тут кровищей всё испачкаете!», и достает из кармана кусок полиэтилена и расстилает у тебя под ногами, а ты удивляешься «Зачем это?», и это «Зачем?» застревает у тебя на выдохе, потому что один из «качков» бьет тебя точно в правое подреберье, и боль раздирает тебя на части, впиваясь изнутри в глазные яблоки и останавливая дыхание, и тебе хочется упасть и умереть, но тебе снизу наносят удар, и голова твоя, хрустнув позвонками, откидывается назад, и зубам во рту становится тесно и кисло от пронизывающей боли, и боль, уйдя в виски, разлетается множеством болей, раздирая твой затылок и гася мир вокруг, гася бильярдный стол, друга-Серегу, гул дискотеки, стриптизершу...она, блин, потеет там в зале...наверное...

 

 "...Даша...она жива...она смотрит на меня... я только что сказал «Не бросай, Алевтинина!»

 Она молчит и долго смотрит. Я тоже молчу. Я не хочу ей ничего говорить. В конце концов, всё пройдет, всё, Даша!

 Так мы сидим минут десять в моей комнате за столом, накрытым скатертью с лиловыми цветами. Даша говорит:

 - Я хочу от тебя детей, Лёша...

 - Я тоже хочу, - соглашаюсь я, - но погоди с Алевтининым, не бросай его, он мне нужен.

 Даша смотрит на меня испуганно и быстрым движением смахивает едва набежавшую слезу.

 

 Нина сказала «...будь с ним поближе...», Нина так же прячет слёзы как она... Нина и Даша, они бы подружились, они даже похожи...

 

 Потом мы сидим с Дашей за школой, на скамейке, акация нависает над нами, и золотой горизонт медленно угасает, наливаясь бирюзой...жарко, но Даша обхватила себя руками, ей зябко...

 - Даша, - говорю ей, - ты должна это сделать! Ты сколько была с ним, год?.. Побудь ещё пару дней!

 Даша молча, как упрямый ребёнок, мотает головой. Мотает несколько раз, даже когда я ей уже ничего не говорю. Я ничего не говорю, потому что меня душит злость, мне хочется ударить по этой упрямой голове, упрямой детским упрямым упрямством!... Пробор неровной белой гранью разделяет живые непослушные пряди... теплый, пахнущий солнцем пробор...

 

 Я вскочил со скамьи и побежал вниз по склону к реке... мокрая трава била по ногам, когда я сбегал вниз по склону, била зло, хватала за ноги, мешала бегу... уже у реки я остановился и повернул назад... это была только злость, бешенство... я бы никогда её не ударил... она должна была понять, что я от неё хочу!

 

 ... вернувшись, я позвал «Даша!». Словно от звука моего голоса тело её качнулось мне навстречу, и она повернула голову... я думал, она смотрит на меня... она и вправду смотрела наверх... тогда я увидел, как звезды, отражавшиеся в её глазах, начали тускнеть... "

 

 Целлофановая пленка подо мной хрустела от малейшего движения. Сам я не двигался, мое тело, как куль с соломой, елозило по пленке от ударов. Я не ощущал боли, только толчки, когда чья-то нога врезалась мне в бок, только широкий и шершавый клин раз за разом входил между ребер, когда я делал судорожный вдох.

 

 Неожиданно целлофан затих, перед моим лицом больше не было переступающих ног в кроссовках. Кто-то страшно кричал:

 - ...на пол, на пол, ё.... вашу м.....ь!

 Кто-то потащил куль моего тела из-под бильярдного стола, кто-то подставил под мой зад стул, усаживал и удерживал меня от падения, голова, оказавшись выше уровня пола, закружилась, и меня вырвало кому-то под ноги.

 

 « Качки» лежали на полу, заложив руки за голову, прикрывая стриженные затылки пухлыми пальцами. Вместе с ними распластался и Серега. Он лежал лицом вниз, аккурат возле звездчатой лужи блевотины. Его правая нога почему-то мелко подрагивала.

 У входной двери и над ними стояли несколько ментов с короткими автоматами, наставленными на лежащих.

 

 Сиверцев походил между постанывающими и задушено огрызающимися «качками» , попинал каждого из них в промежность, заставляя шире разводить толстомясые ноги, потом обратился ко мне:

 - Что-то, Алексей, мы часто видеться стали! Э-э-э, да ты эвон, замерз совсем!

 С этими словами он нагнулся и подобрал лежащую на полу куртку. Выпрямившись, майор неторопливо зашел мне за спину, и через минуту куртка легла мне на плечи. При этом она тяжело ударила в мою левую руку спрятанным во внутреннем кармане пистолетом.

 Потом майор начал прохаживаться по комнате, заложив руки за спину, и нудным голосом стал жаловаться на неспокойность обстановки на участке.

 

 - Николай, - обратился он к одному из бандюков, - ты зачем тут Алексея мордовал?

 - Наговариваете вы на нас, гражданин майор, - пробубнил один из лежащих, - гражданин с бильярда загремел. Выпимши, видать!...

 - Выпимши? – переспросил майор, потом кивнул удовлетворенно и подошел к Сереге, двинув его в бок носком ботинка:

 - Слышь, Сергей, а ты что про своего дружка скажешь? Тоже - «упал выпимши»?

 

 Серега что-то промычал, перестал мелко дрожать ногой, поднял голову и, увидев блевотину, по рачьи отполз в общую кучу тел. Потом, встретившись со мной глазами, мелким горохом протараторил:

 - Да он, Роман Романыч, с пистолетом! Мы его обезвредить! Зачем тебе, говорю, ствол, а он с бильярда-то и навернись!

 

 - А-а, так ты у нас тимуровец? – повеселел Сиверцев. Потом пнул Серегу уже сильно, тот аж рот распахнул, вытаращил круглые глаза и часто-часто задышал, судорожно перебирая перед собой руками. Сиверцев подошел совсем близко и наступил ему на кисть. Друг мой закадычный взвыл, забыв о боли в боку, и запричитал:

 

 - Девку Алевтинину он загубил, вот тот и мстит ему! Пусти, Роман Романыч! Должны были свезти его потом к нему на катер! Затемно ещё свезти, потом - в реку, подальше, да поглубже! Пусти, пусти, больно, бля-а-а... – заскулил Серега, и его круглое лицо перекосилось и намокло от слез и пота.

 

 - Ай, молодца! – восхитился майор и грузно переступил, освобождая, наконец, руку из-под своего каблука.

 -Ай, молодца, - повторил Роман Романыч и продолжил, - как он вас подставил-то! Вы, значит, тут Лёху кончаете, и часа через два претесь с этим кулем на пристань. Умники, мать вашу! Алевтинин, между прочим, - тут он глянул на свои наручные часы, - собирается минут через пятнадцать отчалить с северной пристани! Вот бы вы умаялись с трупом-то таскаться!

 

 Сиверцев посмеиваясь, повернулся ко мне и в который уже раз с интересом стал меня рассматривать, словно прикидывал, каков был бы я труп?

 - Вот, Алексей, что я тебе говорил?! Никакое общество не заставит человека ссучиться! Человек слаб, подл и коварен! - и тут же без паузы заметил, - Ну и воняет тут!

 Подошел к боковой двери и пнул её ногой, распахивая её настежь.

 

 Вернувшись к Сереге, он встал так, что очутился между мной и стоящими ментами.

 

 Сорвавшись со стула, я метнулся в открытую дверь, перемахнул через железные перила, и, не видя ничего на своем пути, побежал через какие-то кусты напролом, упал, покатился, растянулся на какой-то щебёнке, встал и снова побежал. Я слышал только хрип своего дыхания, перед глазами плыли по темному полю желтые пятна с лиловыми цветам, как на моем кухонном столе, левое плечо ныло и там, где бешено колотилось сердце, тяжело бил о мою грудь «Макаров».

 

 "Дневниковые записи, далее везде"

 Бешено колотилось сердце, тяжестью наливалось плечо, саднило грудь от судорожно втягиваемого воздуха, перед глазами дергались неясные очертания построек. Ноги стали наливаться тяжестью, я замедлил бег и стал приглядываться, где я бегу.

 Вот, длинное строение, запах битума и железа. Это – авторемонт. Дальше – должен быть поворот направо и вниз, там деревянная лестница, внизу старый ресторан, припавший к реке открытой террасой, а рядом причал, у которого покачивается катер с отрытой палубой и двумя каютами в длинном сигарообразном корпусе.

 

 «Успею, успею, - повторял я себе, - пятнадцать минут, это – вагон времени!»

 Подбежал к противопожарной бочке, сунул голову в тепловатую затхлую воду и – дальше.

 

 Вот и лестница! Чуть не проскочил, хорошо перила торчат из высокой травы! Доски дрожат, подгибаются и пружинят под неверной ногой. Шум от меня, как от телеги, скачущей по шпалам .

 Уже в конце лестницы я перешел на шаг, чтобы успокоить дыхание. Вытащил «Макаров» и снял с предохранителя.

 

 «Значит, вот как все выходит! Не разойтись мне с Алевтининым... прав был Сиверцев, судьба! Никуда не деться, и, как ни крути, как не выворачивайся, а все без меня уже решено! Как тогда, в «зеленке». Мне бы добежать, мне бы только дожить пятьдесят метров до «вертушки», а там уже другое кино, другие герои! А так я один! Кто там из рощи стреляет? Какой хрен-разница! Полоснул в одну сторону, потом – в другую. Судьба у того, что прятался за кустом, что руками прикрыл свою дурацкую голову, была такая! У меня и выбора не было. Всё уже решено! Либо он меня, либо – я ! Выстрел, потом - на ходу - контрольный - в его стриженую башку, и - дальше! Темп, темп! Значит и у Алевтинина судьба такая – грохну я его сейчас, и все – конец его жизни! И все, что происходило с ним и со мной, всё это сведется к причалу и выстрелу ему в рожу! И - дальше, темп, темп! А зачем тогда была Даша? Зачем она умерла? Какой такой судьбе нужна её смерть?»

 

 Высокая трава до самой реки шелестит под ветром. Травы не видно. Лишь под рукой ощущаю шершавые стебли и слабое покалывание метелок. Между мной и черной бездной неслышной реки угадывается пятно здания. Здесь по весне мы сидели с ним на террасе.

 Не доходя двух пролетов лестницы, я скользнул под перила и скрылся в траве, не замедлив шаг.

 

 У северной стены здания остановился. Прислушался.

 Еле различимый плеск близкой волны. Отчетливо слышно, как трется и поскрипывает борт катера об автомобильные покрышки, привязанные к настилу причала. Вот заполоскал от легкого дуновения обрывок парусины на террасе.

 

 Опустившись на колени, прополз вперед пару метров к открытой площадке и, прижавшись к сваям террасы, так чтобы глаза были на уровне ее дощатого пола, выглянул.

 Никого.

 

 Терраса освещалась отраженным от ночного неба светом невидимого города.

 Выждав немного, рывком перемахнул через край настила, юркнул в густую тень навеса и замер.

 Тихо.

 

 «Даша...Даша, родная! Никто не знает, как я плакал, как я выл, когда ты умерла! Ведь я не знал, как я мог знать?! Бедная моя девочка, испуганные, детские глаза на бледном лице и кровь, кровь... кровь на мне... Потом, похороны, какие-то темные люди, немного, несколько человек, один пьяный, песок сыплется в темную яму, я хочу упасть на её гроб, чтоб и меня засыпали землей вместе с ней! Не засыпали, я не упал, я теперь здесь. Зачем? Затем, что нам с ним не разойтись по мирному. Затем, что никто ничего уже не изменит, никто не сможет изменить! Он был рожден, я был рожден его убить! Вперед, суки! Вперед, дерьмо духа святого!»

 

 Я подобрался: за стеной здания невидимая машина, тихо урча двигателем, подкралась из темноты побережья. Хлопнула дверь, послушались быстрые шаги по деревянному настилу, и рядом, только руку протяни, сбиваясь на бег, стремительно прошагал Алевтинин. Он был в белой свободной рубашке, ветер от реки раздувал широкие рукава, свободные острия ворота мелькали в воздухе. Длинные серые пряди над головой взлетали, зависая над макушкой нелепой короной. Энергично отмахивая правой рукой, он устремился к катеру.

 Я шагнул следом за ним. Ступая неслышно, крадучись, я быстро приближался к нему. Спина, покатые и грузные плечи полнеющего мужчины, короткая шея и лысеющий затылок.

 Неожиданно он остановился, не дойдя двух шагов до трапа. Я замер тоже. Так мы и стояли: он - лицом к начинающему светлеть пепельному рассвету, я - в нескольких шагах позади.

 

 В этот момент я ощутил, что время, вездесущее и ненавистное время, вдруг остановилось, словно врезалось с разгона в невидимую стену! Остановилось внезапно, его края двигаясь по инерции, закипели мелкими водоворотами, стремительно налетели на меня, обтекая и окукливая, я почти ощутил на щеке вязкую патоку мгновений, пронеслись ещё несколько парсеков и замерли тяжким выдохом в пространство. Время замерло, повисло, остановилось....

 И тут я ощутил: я - рожденный однажды, рожденный чувствовать, мыслить, поступать так, как только я хочу, и как только я могу!

 Неизъяснимое чувство свободы и покоя родилось во мне, и я сделал размашистое, широкое движение, почувствовал, как мышцы плеча сжались, сократились в болезненно-сладкий комок в спине, как выпрямилась в локте рука, как разжались пальцы, как полетел куда-то вверх черной чайкой мой «Макаров»...

 

 Железяка с тихим плеском юркнула в серую гладь.

  Алевтинин резко обернулся и вскинул руку. Он был рядом со мной, промахнуться ему было невозможно. Сначала я увидел у своего лица одну вспышку, потом другую. Жар ожег глаза, я зажмурился и опрокинулся назад.

 Открыл я их почти сразу, увидел, что небо надо мной заливает серым, успел заметить блеклую звезду, которая тут же затерялась в светлеющей высоте, почувствовал, как под шагами Алевтинина ритмично покачиваются доски... как в детской коляске, подумал я... если, он подойдет к моей голове, то наверняка прострелит её для верности... что-то тяжелое прижалось к моему лбу.

 

 * * *

 

 Серый рассвет. Сероё небо неотличимо от серой воды. Грань, разделяющая их угадывается по легкой желтизне, наметившейся в пепельном сгустке. Узкая, настолько узкая, что почти невидимая, полоса света, налитая и готовая брызнуть солнцем, замерла и застыла.

 

 Алевтинин стоял, опустив плечи, на берегу. Моё тело, укрытое простыней, так и лежало на причале, где я упал. Рассвело настолько, что был виден крутой берег, весь поросший высокой травой, потемневшая крыша брошенного здания, и там, на гребне высокого берега золотились окна спящих пятиэтажек.

 

 К самому причалу приткнулся «УАЗ» мышиного цвета и сиротливо поблескивал среди сырого предрассветного сумрака сине-оранжевым светлячком на крыше. Двое широких и приземистых мента ежились, поднимая тугие плечи, и судорожно зевали, прижимая автоматы к бронежилетам.

 

 Сиверцев подошел к Алевтинину, на которого уже успел надеть наручники.

 - Как ты мне надоел, Алевтинин! Говорил же, на моем участке все должно быть тихо! А ты обнаглел! Наглый, осторожный и снова – наглый! Ни взять тебя с поличным, ни стукача найти! Вот, покойничек, - молодец - оказался послушным. Я так и думал, натравлю на тебя, а там, глядишь, что-нибудь и слепится! Либо ты его «шлепнешь», либо – он тебя! Ты в любом случае в проигрыше, а я – в выигрыше! Вот такая екибана, Алевтинин!

 

 Странное это было зрелище: пустынный берег не проснувшейся реки, неслышный ветер, стелющийся над водой, трава, иссушенная зноем, и серый аспидный свет не рожденного рассвета.

 

 * * *

 

 В этом Городе я уже седьмой десяток после своей смерти. Впереди – бессмертие - награда за преодоление судьбы, обретенная свобода выбора.

 Только зачем , зачем мне обретенная свобода, если Даша мертва? Одна бессмысленность сменила другую.

 

 Бронзовый Чкалов так и стоит над великой рекой, не видя ни простор земли, ни бескрайность неба. Он так и не может двинуться, как я не стараюсь.

 

 Вы видели, что ноги бронзового Чкалова чисты от дерьма, вы видели, как они блестят на солнце? Моя работа!

 




Повесть

      Версия для печати
      Читать/написать комментарий                    Кол-во показов страницы 7 раз(а)





Рекомендовать для прочтения


Проверить орфографию сайта.
Проверить на плагиат .
^ Наверх




Авторы Обсуждения Альбомы Ссылки О проекте
Программирование
Hosted by Хостинг-Центр