Виртуально Я. Литература для всех Стихи, проза, воспоминания, философские работы, исторические труды на "Виртуально Я"
RSS for English-speaking visitors Мобильная версия

Главная     Карта сайта     Конкурсы    Поиск     Кабинет    Выйти

Ваше имя :

Пароль :

Зарегистрироваться
Забыли данные?



(Написать письмо )

Кто ты?

 Ещё один день клонился к концу. Скучный, глупый, никчёмный день. Собственно, прокуратору можно было и не просыпаться, не вставать с ложа, не омывать лицо душистой водой, не смазывать руки и волосы благовониями. Сегодня всё было так же, как всегда. Снова холодное утро, жаркое солнце днём с удушающим воздухом и смердящая прохлада вечером. Эти иудеи, боги знают почему, предпочитают выбрасывать содержимое ночных сосудов, да и просто домашнюю грязь прямо на улицы. Как было хорошо в Риме! Пилат расположился на мраморной скамье в большом зале дворца Ирода Великого, предоставленного ему, наместнику Рима, нынешним хозяином Иудеи, взбалмошным царём Иродом, сыном великого правителя. Темнота постепенно окутывала его, отступая только перед яркими пятнами светильников, которые тихо и незаметно зажгли рабы. Подперев голову рукой, он предался полудрёме, полувоспоминаниям.

 

 

 Родившийся в семье придворного предсказателя-астролога от неизвестной наложницы с севера, он был единственным сыном у отца, от которого рождались только дочери. Увидев такое чудо, отец решил его отдать в храм Аполлона в Дельфах. Однако, мать, рождённая свободной воинственная дочь варваров, не отдала его, заявив, что в венах сына, несмотря на греческую водицу, течёт и её кровь, кровь воинов. И потребовала от отца ребёнка, - о, благодаря рождению сына она могла требовать! - нанять ему лучших учителей военного дела. Она была права, его мать. Эта женщина, не знавшая жалости и слабостей, но до безумия любившая его, своего единственного сына. Отец признал его родным и наследником, и отправил подросшего юнца ко двору кесаря. Изысканность и бесстыдство Рима устраивали жадного ко всему новому молодого человека. Гигантский водопровод и термы, поражавшие воображение, заставляли его следить не только за формами своего тела, но и за мнением окружающих. Подозрительного и взбалмошного кесаря мог вывести из себя любой пустяк, а стать объектом насмешек из-за своей нечистоплотности было самым постыдным. Ощущать себя равным скотине, рабу, было для гордого юноши невыносимым. Друзья с веселыми попойками, женщины разных оттенков кожи и характеров, вельможные дамы, сами вельможи сменяли друг друга каждый день. Интриги под крышами помпезных дворцов, тайные убийства и явные самоубийства, признания отцовства и инцесты, обсуждаемые с навязчивыми подробностями и болезненным любопытством в казармах училищ среди юных солдат и в термах среди лукавых и хитрых горожан. Сейчас, вспоминая всё это, жизнь кажется ему прожитой зря. Всю свою жизнь он воевал. Всадническое сословие обязывало его быть военным. Сначала командовали им, потом командовал он. За всю жизнь в походах он осчастливил не одну женщину, будь то свободная или рабыня, своими бастардами. Но лишь одной он предложил разделить супружеское ложе и свой дом. Худенькая и скромная, с кожей цвета зрелых оливок, с копной чёрных прямых волос и влажными миндалевидными глазами она принесла в его жизнь покой и радость. Своей полуулыбкой она гасила нередкие вспышки ярости своего супруга, а прохладные её ладони всегда приносили облегчение его голове, которая из-за копья, пущенного в него в своё время нубийцем, временами болела так, что он готов был броситься в Тибр, чтобы прекратить мучения или испить настой цикуты. Той цветущей весной кесарь отпустил его со службы, чтобы он мог поехать и повидаться с женой, с которой он уже не виделся больше года. Они поехали на её родину, к берегам Нила, где провели всю пьянящую весну. Потом он вернулся на службу, и летом узнал, что скоро станет отцом мальчика, его наследника. Египтяне как-то умели предсказывать пол ещё до рождения ребенка. И дочь жреца владела этими знаниями. На время родов он снова попросил кесаря отпустить его домой. Странно, но подозрительный и всюду подозревающий измену – признаться, среди интриг приближённых к его престолу у него были для этого основания - кесарь отнёсся к нему с человеческим пониманием, столь непривычным для римлян вообще и совершенно редким для кесаря в частности. Однако всё прошло не так, как надо. Сначала ребёнок не хотел появляться на свет, и Пилат боялся, что должен будет уехать, не дождавшись его. И вот, в последний день перед его отъездом, роды начались. Он слышал, как страшно кричала его жена на женской половине. Он видел, как бегали мимо слуги с озабоченными лицами, как перешёптывались в тёмном углу рабы, пытаясь угадать свою дальнейшую судьбу. Наконец, к вечеру этого утомительного дня наступило затишье. Задремавший Пилат вдруг осознал мёртвую тишину и давящий сумрак. Никто не зажигал факелов, никто не выкатил рабам бочку вина. Терзаемый беспокойством, он почти бегом кинулся к жене. В жарко натопленной комнате среди кучки непонятных амулетов и группки женщин, отворачивавших от него лица, на высоком ложе лежала его жена. Её чёрные волосы разметались вокруг головы, образуя чёрное облако, смуглые худые руки плетьми лежали вдоль тела, глаза, ещё так недавно смотревшие на него с кроткой любовью – всё говорило о том, что её жизнь ушла от него. Не веря своим глазам, он подбежал и стал трясти и звать её, пытаясь вернуть. Но она его не слышала. Вторая новость едва не убила его: ребёнок тоже был мёртв. Он так не хотел в этот мир, что умер, едва в него попав. Ощущая в себе пустоту, Пилат стоял и смотрел, не видя. Потом, резко развернувшись, он вышел. Никому ничего не сказав, он тотчас же отбыл к кесарю. Его больше ничего не интересовало в этой жизни. Всё, что он любил и ради чего считал нужным жить, покинуло его. Ему стали безразличны войны, в которых он обязан был участвовать, женщины и друзья, пытавшиеся его отвлечь, дворцовые интриги и ужасы правления кесаря. Ему стало безразличным назначение прокуратором на задворки Римской империи, в Иудею, благодаря помощи своего «заклятого друга» Сеяна, любимого фаворита кесаря Тиберия. Надеясь на воинский талант Понтия Пилата, кесарь Тиберий рассчитывал привести, наконец, к повиновению и покорности неспокойный народ. Обеспокоенный ещё слухами о пришествии царя Иудейского, которые заставили её правителя, царя Ирода, одного из сыновей Ирода Великого, поубивать в своё время всех младенцев в Вифлееме, где этот новоявленный царь должен был, вроде бы, родиться, кесарь хотел знать всё об этом человеке, вне зависимости от того, хочет он стать царём Иудеи или всего Рима. Ибо, если одна провинция проявит неповиновение, почуяв слабину, тут же взбунтуются и другие покорённые народы, которым римляне давно уже навязывают свои порядки и обычаи. Не видя больше разницы между Римом и Иерусалимом, Понтий Пилат с безразличием принял новое назначение, и стал пятым прокуратором, то есть, фактически хозяином Иудеи наравне с её царём Иродом. Потянулась череда серых дней, в которые изредка вливались стычки с местными первосвященниками, пытавшимися отвоевать у римского суда преступников для своего собственного, бунты непокорного народа, считавшего богоизбранным себя, а римских оккупантов-язычников нечистой низшей расой. Незнакомые обычаи, незнакомые язык и лица больше не возбуждали его любопытства и жажду познаний. Понтий Пилат больше не жил. Он существовал. И никак не мог дождаться своего конца, когда его голова, наконец, взорвётся от боли, и всё поглотит тьма. Он с безразличием убрал знаки орлов и щиты с символами императорской власти, которые при своем прибытии повелел установить в губернаторском дворце как знак подчинения провинции Риму. Его легаты, возмущённые и охваченные гневом на подобное унижение, проходя через Иудею, не решались войти в Иерусалим с армейскими штандартами, чтобы не возбуждать и без того роптавший народ, смевший на подобное в его понимании святотатство жаловаться самому кесарю. Безобидные статуи кесаря тоже пришлись не по нраву иудеям, считавшими их идолами, а идолы в их понимании грех перед их богом. Павшие ниц, они пять дней и ночей стояли под окнами резиденции Пилата. Как безразлично Пилат их поставил, так же и с безразличием он их и убрал, получив повеление самого кесаря Тиберия. Решив сделать хоть что-то полезное для города и не в силах больше выносить его вонь, он однажды решил построить водопровод из Соломоновых прудов, для чего ему понадобились деньги. Решение кесарь одобрил, но с выдачей денег тянул. Пилат воспользовался Храмовой сокровищницей, что вызвало такой бунт среди не только священников, но и простых горожан, что Пилат решил эту деятельность свернуть. В Риме храмовые деньги тоже шли на нужды храма и его служителей. Но там ни один храм не отказывался помочь городу. Это было чревато гневом кесаря. Никто не знал, во что этот гнев выльется. А тут первосвященники, даже не выслушав прокуратора, завопили своё про то, что это величайший грех пускать на мирские цели священные шекели. Разозлённый Пилат тогда здорово отделал их с помощью своих воинов. И теперь, только несколько недель назад до него стали доходить сведения о некоем чародее, которого некоторые иудеи называли Мешиах – Помазанник, Спаситель, а некоторые – царём Иудеи, обещанным им пророками древности. Он не знал, тот ли это бунтовщик, про которого говорил Тиберий в Риме, или все-таки нет. Говорили, будто бы он прикосновением рук исцеляет недужных, благочестивым словом и простыми речами ставит в тупик умудрённых священников, называет Закон, установленный ещё Моисеем, костным и застывшим, чем возбуждает глухой ропот и негодование у фарисеев, считавших, что только они в праве толковать его, призывает любить одного бога и друг друга и после смерти обещает рай для всех, кто только поверит в него. Волнения, связанные с ним, на некоторое время отвлекли Пилата от скорбных мыслей. Но не надолго. Сколько их было, этих пророков, прорицателей, колдунов и волшебников? Тот же Симон Маг. Сколько ещё будет? Одно заставило задуматься грозного прокуратора. По словам этого Иисуса, после смерти человека ожидает вовсе не мрачный Харон, перевозящий через Стикс несчастную душу, обречённую вечно томиться во мраке, а золотые ворота рая, где её будет приветствовать Бог-отец, обрадованный воссоединением со своим творением. Если этот пророк Иисус прав, значит и Пилат, и его жена после смерти встретятся и будут счастливы всю вечность. Единобожие не трогало его. Это дело жрецов и священников. Однако надежда на рай вместе с женой заставила его сожалеть о том, что он не может сам поговорить с этим человеком. Хотя новая жена, Клавдия Прокула, на которой он женился ещё в Риме по настоянию кесаря, однажды проявившего к нему участие и пытавшегося его отвлечь от мыслей о смерти жены и ребёнка, а может и по сводничеству его друга-врага Сеяна, а может ещё и из-за маниакальной мысли унизить его, Пилата Понтийского, женитьбой на не слишком красивой и молодой женщине, только и говорила об этом. Она тоже хотела его видеть и говорить с ним. Не проходящие которую неделю кровотечения, тоска и меланхолия не поддавались знаменитым лекарям, и она почему-то была уверена, что этот чародей её вылечит.

 Очнувшись от своих дум, Пилат тяжело поднялся и медленно направился в свои покои. Влажная прохлада на мгновение напомнила ему руки его первой жены. Боль в голове слегка утихла, уступив место щемящей тоски в душе. Постаравшись взять себя в руки, он взял один из свитков и улёгся на ложе. Вскоре свиток выпал из его руки, а самого прокуратора сморил сон.

 

 

 Новый день принёс прокуратору новые сведения. Иисус, греческое произношение его еврейского имени Иешуа – неблагозвучное для римлянина, которого называли Мешиах - Мессия – Царь - Помазанник - Спаситель, смог накормить семью рыбинами и семью хлебами четыре тысячи человек, пришедших послушать его слова на близлежайшей горе о любви к Богу, к ближнему, об истине, о рае. Некоторые умеющие писать, записывали его слова, обращённые к богу на хрупких листах пергамента: «Отче наш, сущий на небесах…», чтобы позже повторять их как молитву. Он призывает любить врагов и не отвечать ударом на удар. Он говорит, что вожделеющий взгляд уже есть прелюбодеяние, а гнев на брата подлежит Геенне огненной. И что просящему надо давать и не отвращаться от хотящего занять у тебя денег. Что никогда не надо клясться ни небом, ни землёй, ни Иерусалимом, ни своей головой. Он говорит, что разводящийся с женой, не имеющей вины прелюбодеяния, подаёт ей повод прелюбодействовать. Что если соблазняет тебя глаз – его надо вырвать, а если рука – отсечь. Что относиться к людям надо так, как хочешь, чтобы относились к тебе. Что один Бог может судить и карать. Он может ходить по воде, что показал своим ученикам. Один из них тоже хотел пройти по воде, но от недостатка веры не удержался на водной глади. Он может превращать воду в вино, что показал на одной свадьбе в Кане в Галилее (правда, втихую поговаривали, что это была его свадьба – свадьба потомка царской крови иудеев с женщиной царской крови египтян, женщиной, которая была главной жрицей храма Исиды, чье прошлое не могло не шокировать добропорядочных иудеев), усмирять бури, изгонять бесов словом и болезнь прикосновением. Наконец, не так давно он воскресил умершего не задолго до этого иудея Лазаря, которого родные не только запечатали в гроб, но уже и оплакали. Иисуса встречали как спасителя Иудейской земли и, как шёпотом передавали шпионы друг другу, не решаясь высказать грозному прокуратору, как царя Иудейского. Ибо всем римлянам, находившимся здесь, были известны предсказания пророков о рождении и воцарении царя Иудейского. Все римляне были в курсе, что иудейские первосвященники, да и сами иудеи с нетерпением и надеждой ждут царя, который бы избавил их от власти Рима и принёс мир на землю Иудеи, возродил могущество и богатство, каковое было при легендарном царе Соломоне. Пилат собирал эти сведения, отбрасывал самые фантастические и неподтверждённые доносы и отсылал царю Ироду и в Рим кесарю Тиберию. Как говорил этот Иисус – кесарю кесарево, усмехался Пилат. В последние дни сведения о нём поступали всё чаще и чаще. Удивительно было то, что Иисус направлялся в Иерусалим, а не в Рим – заявить кесарю о своих правах. Пилат стал чаще задаваться вопросом, кто же все-таки был этот сын плотника? Да и плотника ли? Ведь это еврейское слово имело и второе значение – посвящённый. Действительно ли он был сыном Бога, посланным его матери непорочным зачатием, авантюристом с небывалым даром удачи и актёрства или иудейским царём? В непорочное зачатие Пилат не верил. Воспитанный на легендах и мифах о непорочно зачатых Юпитером, Аполлоном и другими богами детей, подвигах полубога Геракла и других греко-римских сказаниях, ничего подобного он в жизни не встречал. На авантюриста Иисус тоже не походил: за три года, что он слышал о нём, слишком много свидетелей подтверждали его чудеса, и ни один не говорил о том, что чудо не удалось. Были, правда, слухи, что он обыкновенный маг, обучившийся в Египте разным фокусам, заклинаниям и молитвам. Но веру простых людей нельзя купить просто демонстрацией ловкости рук. Требуется еще что-то – чудо, чтобы тебя ждали, тебе надеялись и в тебя верили. Более того, этот сын Человеческий, как он себя называл, имел учеников, которые тоже творили чудеса силой веры. Правда, не в таком масштабе. Значит, остаётся царь Иудейский, которого ждали как избавителя от римского владычества. Ну, что ж. Одно нелестное слово о кесаре, одна попытка поднять бунт против власти, и Пилат схватит его и заставит говорить, кто он есть такой.

 

 

 Волнения, вызванные дошедшими слухами о беспутстве во дворцах кесаря и самого кесаря, поражением в очередной приграничной стычке, пришествием спасителя-царя приводили к стихийным бунтам на улицах Иерусалима. Во время очередного столкновения некий торговец-зелот Иисус бар-Абба, изредка промышлявший разбоем, за что часто был ловим римской стражей, пытался подговорить торговцев не платить налоги сборщикам. Его слова о том, что некий сборщик податей, мытарь Матвей, называемый Левием, бросил деньги от налогов на дорогу и пошёл за Иисусом, и слушал его проповеди, разжигали в соотечественниках бунтарский дух. Демонстрация силы в этот раз не помогла. Пришлось её применить. В результате столкновения на центральном рынке Иисус бар-Абба с криками: «Смерть римлянам!» убил одного из воинов. Однако крик центуриона о том, что сюда пригонят конницу и перебьют всех, кого достанет меч, возымели действие. Торговцы не воины, и они предпочли разбежаться. В руках римлян остался Иисус бар-Абба с окровавленным ножом-сикой и несколько других бунтовщиков.

 

 

 Серое течение дня, прерываемое только сообщениями о Спасителе, сегодня снова было прервано. И довольно грубо. Запыхавшийся шпион ворвался прямо на колоннаду, где Пилат имел обыкновение заниматься делами: читать и диктовать бумаги или допрашивать заинтересовавших его преступников. Вот и сейчас он диктовал очередное послание кесарю в Рим, когда его так неожиданно прервали. Безразличие к жизни не победило впитанные чуть ли не с детства муштру и привычку к порядку. Выполнению долга не препятствовали ни болезнь, ни смены настроения, связанные с ней. Железной рукой он правил в Иудее, за что его ненавидели и боялись все, кто тут проживал. Прервав диктовку писцу, он грозно взглянул на нарушителя. Шпион, знавший, как и все во дворце, о переменчивом характере Пилата и о вспышках его ярости, тут же бросился на колени.

 - Выслушай, великий прокуратор, - с мольбой протянул он руки к встающему Пилату. – Это о Иешуа Назорее, - сказал он тише, опустив голову.

 Пилат сел. Взмахом руки он отпустил писца, слуг и рабов, оставив у дверей только стражу.

 - Что ещё сотворил этот сумасшедший, что ты пришёл сам, а не доставил отчёт, как всегда?

 - Это очень необычно и серьёзно, - не поднимая головы и не вставая с колен, проговорил шпион. – Иешуа Назорей выгнал всех торговцев из Храма Давида. Он бил их столы и кричал, что это дом его отца – Бога, а они превратили его в рынок, хлев и меняльную лавку. Он кричал, что в храме надлежит молиться, говорить с богом, а не торговать и держать животных. Жертвенные голуби разлетелись как песок во время песчаной бури, а монеты валялись под ногами и втаптывались в грязь. Не только варварские медяки и наши священные шекели, но и римское серебро. Прокуратор, ты бы видел, что он творил! Все эти толстобрюхие торговцы как семечки высыпали из дверей! Шум стоял, что и тебе, наверно, было слышно.

 - Да, волнения я слышал. Но не думал, что ваш Иисус может быть его причиной. Он всегда был кроток, судя по твоим отчётам. Даже фарисеев он не лупил по спине. Даже саддукеев.

 - То было раньше. Сегодня он говорил о том, что этот Храм, Давидов, он может разрушить и отстроить в три дня.

 - Вот это да! Если он такой чудесный мастер, почему бы ему не придти ко мне? У меня много зданий и дорог нуждается в ремонте.

 - Он объяснял это нематериальным.

 - То есть?

 - Он говорил об истине Храма Давида. О Храме Истины.

 Пилат задумался. Что-то всё же в этом Иисусе из Назарета (или Вифлеема – этих евреев не поймёшь) есть. Простой сын плотника не может быть философом. Может, всё же, посвящённый? Он снова пожалел, что не может с ним встретиться.

 - Донесение из Галилеи, прокуратор.

 Высокий светловолосый воин атлетического сложения от дверей прямиком направился к прокуратору. Не обращая внимания на стоящего на коленях шпиона, он подал прокуратору, преклонив колено, свиток с печатью царя Ирода на верёвке. Прокуратор развернул донесение. Писал ему его знакомый ещё по учёбе в военной школе, а теперь ставший вельможей при дворе кесаря. Находясь в данное время по делам при дворе Ирода, он предупреждал Пилата о новой беде Иудейского царства: набирают силу последователи Иисуса, называющие себя галилеянами. А после того, как дочь Иродиады, Соломея, подговорённая своей матерью, потребовала за свой танец на пиру Ирода голову Иоанна Окунателя на блюде, возмущённого женитьбой Ирода на бывшей жене его брата, разведённой по римским, но не по иудейским законам, последний впал в помрачение ума. Поскольку первая его жена была не абы кто, а дочерью царя сопредельной державы, и развод с ней грозил нешуточной войной и так обескровленному Риму, Ирод, на которого заботы сыпались как из рога Фортуны, стал говорить, что Иисус - это Иоанн, который воскрес и пришёл за ним, чтобы покарать его. Он заперся в своих покоях, и даже свою новую жену Иродиаду не подпускал к себе. Он очень зол на Пилата за то, что тот не поставил его в известность о том, насколько могущественно влияние Иисуса на толпу. Друг советовал Пилату быть осторожнее. Сейчас царь вроде бы пришёл в себя. Даже собирается почтить своим присутствием в Иерусалиме иудейский праздник Пейсах, который скоро наступит. По Иерусалиму ходят слухи, что царь тайно сговаривается с иудейскими первосвященниками о том, как бы незаметно убрать этого Иисуса. Но те на незаметно не согласны. Иисус переиначил их верования, не оправдал надежд на восстание и уничтожение власти Рима, а, значит, должен быть казнён. И казнён публично, с шумом, поруганием и самым постыдным образом – на кресте с прочим сбродом: ворами и убийцами. Пилат закончил чтение и задумался. Кто же, всё-таки, этот человек, никому не причинивший зла, кроме как побил – и побил ли? - недавно торговцев в Храме? Но они того заслужили. Даже в развращённом Риме в храмах торговля была запрещена, а животные присутствовали только в качестве жертвоприношения. Здесь же первосвященники жили не хуже самого императора, имея виллы на берегах рек и озёр, золота в изобилии на столе и в одежде, слуг и наложниц, которых прятали в темных комнатах подальше от глаз обычных людей. Кто же он, которого так ненавидят фарисеи, сами далеко небогатые люди, которого в каждом городе преследуют саддукеи, надменные аристократы и пренебрежительные разбогатевшие торговцы, которого так любит народ, и боятся первосвященники?

 Взмахом руки Пилат отпустил воина.

 - Что ещё делается в городе? Как идёт подготовка к вашему празднику? – не глядя на шпиона, Пилат встал и, заложив руки за спину, прошёлся по колоннаде.

 - В городе волнения, прокуратор. Не всем нравится, что Иешуа исцеляет в шаббат и прощает падших женщин, ест за одним столом с язычниками, - Он бросил быстрый взгляд на прокуратора. – и не соблюдает постов. Что не омывает руки после прикосновения к любой нечистой вещи, - Прокуратор ухмыльнулся. - и говорит о себе как о божьем сыне. Что проповедует непротивление злу насилием и запрещает разводы. Это против заповедей, данных Моше на горе Синай. Не всем понятны его слова, его притчи. Он говорит богатым людям, что для спасения их душ надо продать всё своё имущество и раздать его бедным и жить в скромности.

 - Хорошая теория. Если раздать своё имущество, то бедные станут богатыми, а ты - бедным. В чём тогда будет разница?

 - Бедных всегда больше, прокуратор.

 - А что он говорит о кесаре? Всё ещё называет себя иудейским царём?

 - Он называет себя божьим сыном и человеческим. Исцеляет и отпускает грехи именем Бога.

 - И как к этому священники относятся?

 - Очень недовольны, прокуратор. Для них он человек, не Бог. Шарлатан, смущающий народ своими фокусами и речами.

 - А люди?

 - Им всё равно, с какими словами им облегчают боль или успокаивают сердце. Но знаешь, прокуратор, его слова, его чудеса заставляют ему верить. Многие считают его святым. Однако, много и завистников. Человеческая доброта всегда вызывает подозрение.

 - Это ты сам понял или тебе подсказал кто? – Прокуратор резко повернулся к шпиону.

 - Я это вижу, прокуратор, - шпион опустил голову. – Мне жаль его. Я не знаю, Бог он или нет, но он очень необычный человек. Я был бы рад ему служить, - шпион вдруг поднял голову и взглянул в лицо прокуратору.

 - Ты последователь Иисуса? – Брови прокуратора сошлись в одну линию.

 - Нет, прокуратор. Я недостоин этого, - шпион снова опустил голову.

 - Как? – Лицо прокуратора потемнело. – Эта непотребная секта фанатиков-детоубийц?! И ты для себя считаешь недостойным её? Люди, которые едят детей и сжигают по ночам живых стариков? Совокупляются с животными и приносят кровавые жертвы живыми людьми? Пьют кровь и проповедуют при этом чистоту души? Ты безумен, раб!

 - Выслушай, прокуратор, - Шпион удивлялся сам себе – в первый раз он осмелился говорить с прокуратором в таком тоне. В первый раз он высказывал ему своё мнение и пытался убедить его. Он понимал, к чему этот разговор может привести – прокуратор просто его убьёт. Сам. Без суда. Но он уже не мог остановиться. Он видел Иешуа, видел его чудеса, слышал его слова. Он не знал об истине верований Иешуа толком ничего, но как шпион он знал многих, кто считали себя последователем Иешуа Назорея. Он знал некоторых из тех, кого тот сам называл своими учениками. Эти люди вовсе не были кровожадными дикарями, питавшимися по ночам мясом младенцев. Да, один из его учеников, Пётр, не любил Марию Магдалу, сопровождавшую их, из-за её прошлой жизни, одержимой бесами истерии и служением главной жрицей в храме Исиды в Египте, где она пользовалась своим телом как сосудом знаний для посвящения мужчин в мудрость богини-матери. Видно, слишком многим мужчинам открыла она тайные знания, и это помрачило её ум до того времени, пока не повстречался ей Иисус. Но ведь сам Иисус простил ей грехи, и Пётр не выражал желания побить её камнями или выпить её кровь. Всё это шпион говорил Пилату, смело глядя ему в лицо. Настроение Пилата понять было сложно. Он ходил по колоннаде из конца в конец, сжимая и разжимая кулаки за спиной. Лицо его меняло цвет с той же быстротой, с которой проносятся облака по небу в ветреную погоду. Он от своих шпионов слышал всякое про поверивших Иисусу. И хорошее, и плохое. Часто всё сводилось к тайным собраниям и песнопениям. Но сегодня этот трусливый обычно раб разговаривал с ним как ни один из них до него. Наконец, шпион замолчал. Пилат резко обернулся к нему.

 - Прокуратор, к тебе Иосиф Каиафа, - сказал раб, робко просунув голову в дверь. – Он очень настаивает.

 - Хорошо, - Пилат взмахнул рукой. Дверь тут же закрылась.

 - С тобой мы ещё не договорили, - обратился Пилат к шпиону. – Сейчас ты пойдёшь выполнять свою работу, а вечером придёшь с отчётом. Тогда я тебе и объявлю, чего стоит твоя нынешняя дерзость.

 Шпион встал с колен и, не поднимая головы, вышел.

 Прокуратор сел на скамью. Тут его взгляд упал на писца, притаившегося в тени одной из колонн.

 - Ты всё записал? – спросил он.

 - Да, - пролепетал писец. Ведь, несмотря на приказ, он остался из любопытства. А записал по привычке.

 - Теперь иди. С этим священником ты мне не нужен.

 Писец направился к дверям.

 - Постой. Дай то, что ты записал.

 Писец настороженно приблизился к Пилату и робко подал свитки.

 - Убирайся. И позови Каиафу.

 Писец бегом кинулся к двери.

 Иосиф Каиафа вошёл и остановился в дверях. Пилат просматривал свитки. Наконец, он поднял голову.

 - Чего ты хотел от меня?

 Иосиф Каиафа медленно приблизился к Пилату, не скрывая недовольства тем, что он, правоверный иудей, должен входить в жилище язычника. Теперь ему придётся долго сидеть в купели ,чтобы смыть с себя нечистоту языческого жилища.

 - Я бы хотел, чтобы ты подумал, прокуратор.

 - О чём?

 - Скоро ты отдашь приказ арестовать Иешуа из Назарета. А затем распять его.

 - И ты говоришь это мне? – вспылил Пилат, в гневе хлопнув рукой по скамье. – Иудейский первосвященник диктует римскому прокуратору как поступать?

 - Да, я тебе диктую, - спокойно сказал Иосиф Каиафа. – Ибо вижу, что ты склоняешься к этому Иешуа.

 - Твои шпионы не зря получают деньги, - усмехнулся Пилат.

 - Как и твои. Но не в этом дело. Слишком много людей стало верить ему.

 - И это подрывает веру в вас?

 - Это вызывает беспорядки. Иисус бар-Абба не просто так убил твоего воина. Да и царю Ироду не понравится, если он узнает, что самозванец ещё жив.

 - Ты угрожаешь мне?

 - Нет, что ты. Просто, если волнение не уляжется, а наоборот, будет возрастать, царь Ирод повелит арестовать не только его причину, но и того, кто ему не препятствует. Я не говорю о кесаре. Боюсь, он тоже будет недоволен.

 - Иными словами, если я не арестую вашего Иисуса сегодня, завтра арестуют меня вместе с ним?

 Иосиф Каиафа промолчал. Пилат прошёлся по колоннаде.

 - Почему бы вашему Сангедрину не арестовать и не казнить его? Зачем вам благословение римского прокуратора, которого вы и без того ненавидите?

 - Самоуправство никогда не поощрялось, разве нет? – тонко улыбнулся Иосиф Каиафа.

 - Собирайте свой Сангедрин, заседайте и к концу недели можете его казнить, - Прокуратор, не отводя глаз, смотрел на первосвященника.

 - В субботу праздник Пейсаха. В этот день нам нельзя работать. Нельзя осуждать, нельзя казнить.

 - А-а, так именем твоего бога ты хочешь прикрыть то, что хочешь казнить этого сумасшедшего чужими руками?

 - Сумасшедшего? Разве сумасшедший собирает толпы последователей, ходящих с ним из города в город? Разве сумасшедший навлекает на себя неминуемую смерть за то, что смеет богохульствовать прилюдно? Наконец, разве сумасшедшего встречают как царя, когда он въезжает через Сузские ворота на осле?

 - Даже так? Твой народ считает его царем, на худой конец спасителем. А что будет, если я отдам приказ его арестовать, не говоря уж о распятии?

 - Народ поймёт меня. Народ будет на моей стороне. Я смогу убедить эти заблудшие души и направить на путь истинный их сердца. Главное, чтобы мне не мешали. А этот самозванец мне очень мешает.

 - О боги! Что за проклятый город! Что за проклятая страна! – Прокуратор прошёлся по колоннаде.

 Иосиф Каиафа молчал. На его бесстрастном лице живы были только глаза, горевшие мрачным фанатизмом и ненавистью к прокуратору.

 - Вера скрепляет народы, - наконец произнёс он. – А раскол ведёт к войне. Ты этого хочешь? Я знаю, тебе и всем римлянам наплевать на иудеев и их веру. Вам нужны территории и рабы. Но не играй на национальных чувствах, прокуратор.

 - Я тоже знаю, что чаще всего мои неприятности связаны с тем, какие доносы, кляузы и сплетни ты посылаешь своему царю Ироду, которого презираешь, и самому кесарю Тиберию, которого ненавидишь. Я знаю, что благодаря тебе и твоим воинственным речам я снял щиты кесаря, за что меня презирает легат Сирии и чуть ли не прилюдно называет трусом и твоим рабом. Что благодаря тебе я убрал статуи кесаря и не построил водопровод, без которого вы задохнётесь в своих нечистотах. Я тоже это всё знаю. Я знаю, что твой Храм набит золотом, как дворовая собака блохами, что ты и твои священники купаетесь в нем, не зная, куда его девать. В то время как твой народ нередко голодает на улицах твоего Города Мира. Ты не за религию ратуешь, а за власть свою. Ты не веры этого нищего проповедника боишься, а боишься, что твой народ восстанет, но не против Рима, а против тебя. И да, мне наплевать на вашу страну и ваш самонадеянный народ. За гордыню ваш бог вас карал столько раз, но вы до сих пор не учли его уроки и не услышали его голоса.

 Первосвященник, сжав губы, помолчал.

 - Что ты, язычник, имеющий легион богов и ни в одного всерьёз не верящий, можешь знать про мою веру и моего Бога? - наконец сказал он. - Что ты можешь знать о том, как нас Бог любит, испытывает или карает? Что ты вообще знаешь об истории моего народа? О том, как он появился и как любил своего Бога? И всё же наш Бог, хоть и наказывает нас как суровый отец, но он и защищает нас от врагов наших, – голос Каиафы гремел под сводами колонн, набирая силу. - Что случилось с Помпеем, посмевшим пройти за завесу храма, наше святое место? Его голова была принесена в дар Цезарю. Голову и правую руку Красса, посмевшего забрать храмовую казну для войны с парфянами, кинули как кость собаке перед пиршественным столом парфянского царя. Легат Сабин, покусившийся на казну святилища, был обезглавлен. Ирод, ограбивший сокровищницу царя Давида, был ещё при жизни изъеден червями, что, очевидно, так повлияло на его мозги, что в помрачении ума он убил любимую жену, трёх сыновей и половину родственников, и скончался в страшных муках, моля окружающих ускорить его смерть. Сокровища Храма и его служители неприкосновенны. Мы служим Богу, как можем. И не наша вина, если это у нас получается лучше, чем у тебя императору или у твоего императора народу, как он любит говорить. Да, я богат. Но это не моё богатство, а Храма. Этого же новоявленного пророка, посмевшего говорить от имени Бога, ждёт та же участь, что и всех врагов иудеев. И ты мне в этом поможешь, прокуратор.

 Внимательно слушавший Пилат содрогнулся, глядя в горящие фанатическим блеском глаза первосвященника. Во имя веры и иудейского народа, во имя спасения своего статуса и собственной власти этот человек не остановится перед поголовным уничтожением тех, кого посчитает препятствием. Может, стоит пожертвовать только одним?

 - Но боги! Я не знаю, где он, - Пилат остановился перед ним.

 - Завтра он будет праздновать вечер Пейсах за потоком Кедрон в саду Гефсимании.

 - Откуда ты знаешь?

 - Как ты сказал, мои шпионы не зря получают деньги. К тому же об этом мне донёс один из его учеников.

 - Кто же этот предатель?

 - Почему же он предатель? У каждого на этой земле своя миссия. Не только у этого Иешуа.

 - И у тебя?

 - И у меня. Думаешь, я не знаю, как ты и твои солдаты ненавидите Иудею? С какой радостью вы выбили бы из моего народа все до последнего гроша и выбросили в пустыню? Думаешь, слова этого Иешуа о Боге, истине и любви к ближнему не нашли отклика в моём сердце? Но представь, если он будет жить, толпы людей будут ходить за ним стадом. А кто будет работать, и отдавать вам налоги, которых кесарь вовсе не отменял? Кто будет приносить жертвы в нашем Храме, чтобы Бог не прогневался на нас ещё больше? Я не хочу видеть резню на улицах Ершалаима, я не хочу, чтобы Рим поглотил Иудею, как он это сделал с другими покорёнными странами. Смерть Иешуа объединит иудеев…

 - Против нас? – вставил Пилат, грозно хмуря брови. – Я понимаю твою мысль, и мне она не нравится.

 - Нет, не против вас, а вместе с вами. Иудея будет Иудеей в составе Рима, а не его служанкой, рабой.

 - Хоть твои слова и противны моей душе, но ты прав. Однако, если я буду вынужден, я поступлю так, как скажут жители Иерусалима.

 Иосиф Каиафа наклонил голову и повернулся, чтобы уходить.

 - Так всё же, кто тот человек, который сказал тебе, где завтра следует искать Иисуса? И что он получил за это?

 - Ты хочешь это знать?

 - Да, я хочу знать имя того, кого будут проклинать больше меня.

 - Что ж. Это любимый ученик Иешуа, самый пылкий и верный его последователь. Зовут его Иегуда Симеонов Ушгуриуд. Получил он тридцать тетрадрахм, чтобы помочь жене своей, Марии, и сестре её, Марфе. А также чтобы раздать милостыню от имени Иешуа. По крайней мере, это его слова.

 - Иуда… Да, жаль мне его. С завтрашнего дня он будет проклят не только на земле, но и на небе. И это всё из-за тридцати серебряных монет? Паршивый раб стоит пятьдесят.

 - Как я сказал, у каждого на этой земле своя миссия.

 Он поклонился и медленно и с достоинством вышел.

 Пилат походил ещё некоторое время по колоннаде. Наконец, он обратился к стоящему у дверей воину:

 - Позови мне начальника стражи.

 Солдат стукнул копьём в пол и вышел передать распоряжение прокуратора.

 Когда начальник стражи пришёл, прокуратор сидел на своём месте и просматривал свитки с записями своего разговора со шпионом.

 - Сегодня ты получишь приказ об аресте Иисуса из Назарета, называемого Спасителем. Завтра вечером ты пойдёшь к Иуде Сикариоту. Адрес тебе даст Иосиф Каиафа или его тесть Ана. Оба едины в своей ненависти, - пробормотал он. – Иуда тебе покажет, куда следовать, чтобы произвести арест.

 - Сколько для этого ареста взять людей и куда после поместить арестованного? – безразлично спросил начальник стражи.

 - Вместе с Иисусом будет человек десять. Возьми один отряд. Если Каиафа захочет тебя сопровождать и сам произвести арест, не препятствуй ему. Приведёшь его потом туда, куда тебе скажет Каиафа. Нет. Приведёшь его ко мне. Дело об оскорблении кесаря должно рассматриваться римским судом. Иди.

 Начальник стражи вышел.

 

 

 Новый день не принёс облегчения от жары, стоявшей уже около месяца. Духота делала людей злыми и лишала способности трезво мыслить. Ожесточение заставляло искать виновных в их бедах. Тайные нашёптывания шпионов священников и вовсе сбивали с толку. Пришествие, как считалось, царя Иудейского, не принесло облегчения иудеям. Римский прокуратор никуда не делся, а римская власть всё ещё требовала отдавать себе налоги. Науськанные саддукеями люди роптали. И когда ближе к вечеру стало известно, что Иуда привёл стражников к Иисусу, и его арестовали, город заволновался. Ещё недавно встречавший своего, как казалось спасителя, триумфом и выстилавший перед его ослом дорогу пальмовыми ветвями, теперь город насупился, насторожился и, похоже, сожалел о своей поспешной радости.

 Несмотря на приказ Пилата, Иосиф Каиафа настоял, чтобы Иисуса отвели сначала к Ане, его тестю. Ана ни во что вмешиваться не хотел. Он единственно хотел окончания всего этого, поскольку с появлением Иисуса почтения к священникам стало меньше, недовольных больше, а в храмовую сокровищницу поступало все меньше и меньше шекелей. Созванные люди должны были присутствовать при его разговоре с Иисусом, чтобы видеть триумф священников и жалкое поражение бывшего кумира, чтобы стройный крик о казни дошёл до прокуратора, и он принял решение о казни мешавшего им выскочки, какими бы словами этот выскочка ни прикрывался.

 - Ответь мне, - обратился Ана к Иисусу. – Чему ты учишь людей? Чему учат твои ученики? Почему ты называешь себя Богом и Божьим сыном? Ты разве не знаешь, что Бог у нас один, и мы следуем тем писаниям, которые дал нам праотец наш Моше, получив их от Него? Это мы учим людей соблюдать божьи заповеди, а не ты – сын простого плотника, нигде и ничему не учёный.

 - Если бы вы были дети Божьи, то делали бы Божьи дела, - отвечал Иисус. – А не искали причин очернить и убить меня. Если бы вы были дети Божьи, вы бы услышали мои слова, приняли бы и полюбили меня. Вы соблюдаете закон Моше, забыв его дух. Вы следуете букве в любой его мелочи, забывая, что Богу нужны не обряды, а душа ваша. Не я пришёл к вам. Бог, отец мой, меня направил. Вы не понимаете моих слов, потому что не хотите их слышать. Сейчас в вас говорит не Бог, а бес. Если бы вы раскрыли сердца ваши моим словам, то вам и смерть была бы не страшна. Поскольку смерти нет. Есть только вечная жизнь.

 - Ты хочешь сказать, - вскричал Ана. – что и Авраам, и Давид, и Илия, и прочие пророки не умерли? Что они живы? И после этого ты говоришь, что бес в нас? Да ты сам Мастема! «Кто уверует в меня, тот спасётся», - это твои слова! Кем ты себя возомнил? Может, ты скажешь, что ты и есть сам Бог?

 - Нет, Ана, я сын Божий и сын Человеческий. И я сам ничего не говорю. Бог говорит с вами через меня. Я никогда не таился, я всегда говорил с людьми, как сейчас с вами. И почему вы спрашиваете меня? Спросите людей, с которыми я говорил. Их открытые души приняли мои слова. Они поняли, что я им говорил.

 Тут один из священников, стоявших ближе всех прочих к Иисусу, с размаху ударил его по лицу.

 - Как смеешь ты, плотников сын, так разговаривать с первосвященником? Смири свою гордыню перед служителями Господа!

 Иисус кротко улыбнулся, приложив к покрасневшей щеке руку.

 - Загляни в свое сердце и скажи, что я не прав, - произнес он. – Если я не прав, докажи мне. А если я прав, то почему ты меня ударил?

 Священники заволновались, заговорили все разом. Ана поднял руку, призывая к тишине.

 - Ведите его к Иосифу Каиафе, - приказал он. - Но сначала его надлежит связать.

 Слуги кинулись к Иисусу с верёвками и вывели его, связанного.

 - Ведите его в Сангедрин! Туда же приведите свидетелей его вины. Он слишком ловок, его слова слишком запутанны. Тут нужны мудрые священники, которые поймут его лукавство.

 Стража, подхватив Иисуса, вместе с толпой направилась к Сангедрину, на Храмовую гору. Перед зданием толпа собралась ещё больше, чем та, что сопровождала Иисуса на всём протяжении его пути к Ане. Внутри собрались все священники Иерусалима, настроенные приговорить его, чего бы это ни стоило. Подговорённые лжесвидетели находились тут же, скрываясь за спинами соплеменников.

 - Вот, уважаемые, перед вами стоит Иешуа, называемый многими заблудшими душами Мешиахом, - обратился Каиафа к священникам, стоявшим вокруг Иисуса. – Мы все знаем его вину. Однако требуется для вынесения приговора озвучить обвинения, предъявляемые ему, вызвать свидетелей и вынести приговор. Призовите свидетелей его слов.

 Слуги священников вышли и ввели за собой двух мужчин.

 - Скажите нам всем, что говорил Иешуа про Храм Давида?

 Один мужчина замялся, теребя край своей одежды. Другой, не глядя на Иисуса, тихо сказал:

 - Он говорил, что может разрушить Храм и отстроить его в три дня заново, - и, глядя в пол, тихо добавил. – Он сказал, что он Бог и Божий сын.

 - Он так сказал?

 - Да, - ответил первый, не переставая мять свою одежду.

 - Вы все слышали? – обратился Каиафа к священникам. – Что же ты скажешь? – Он повернулся к Иисусу. Но тот молчал.

 - Почему ты молчишь? Они говорят правду?

 Но Иисус продолжал молчать. Тогда вперёд вышел священник с белой от возраста головой и, простирая к Иисусу руки, сказал:

 - Богом единым прошу, ответь, ты ли Мешиах, сын Божий? Ты ли царь Иудейский, обещанный нам пророками?

 Иисус поднял на него глаза и ответил:

 - Ты сам дал ответ на свой вопрос. А вам я теперь вот что скажу: отныне вы увидите меня, сына человеческого, сидящего рядом с Богом и идущего к вам через века по небу. Милостию Божией я вас прощаю.

 Услышав последнюю фразу, Каиафа вскочил и, разорвав на себе одежду, закричал:

 - Это ли не богохульство? Что ещё нам надо? Все мы слышали его слова! Каково ваше решение?

 Священники заговорили все разом. Наконец, престарелый священник, спрашивавший, не Мешиах ли Иисус, ответил:

 - Никто не вправе приписывать себе Божий замысел и говорить от имени Бога. Этот человек богохульник. Он смущает народ своими речами, он лечит в шаббат, когда каждый правоверный иудей должен отдыхать и посвящать этот день только мыслям Богу нашему. Он не почитает наши обычаи, установленные предками нашими и освящённые прародителем нашим Авраамом, хотя сам он и иудей. Он прощает падших женщин и общается с ними и с язычниками как с равными. Он не соблюдает постов. Наш приговор – пусть исполнятся его слова. Он должен быть казнён. И казнён немедленно.

 - Мы не можем казнить в праздник, - сказал Каиафа. – Этот человек нарушил не только наши обычаи, но и посягнул на власть царя и кесаря, когда стал называться царём Иудейским. Поэтому казнить его должен римский суд. Я призываю вести его в преторию, к Пилату.

 Под одобрительный гул Каиафа, связанный Иисус, священники и толпа направились к Пилату. Пилат встретил их на ступенях претории. Увидев связанного Иисуса, Пилат вспомнил слова его учителя философии в военной школе: будьте осторожны с вашими желаниями, они имеют свойство исполняться. Тогда он не понимал смысла этих слов. Но теперь, когда его желание исполняется, он захотел, чтобы этого никогда не было. Он хотел говорить с Иисусом и вот, теперь у него есть такая возможность. Ревущая толпа, настроенная растерзать арестованного, непреклонный Иосиф Каиафа, который пойдёт на всё, лишь бы добиться своего, лишь бы не запятнать всесилия своей церкви, лишь бы не отдать и пяди её могущества, власти и богатств, права толковать Закон Моисея к своей выгоде, и Иисус, покорно стоящий, как овца, ведомая на заклание. Иисус, который ни слова не говорил в свою защиту, который не обличал ложь и лжесвидетельства первосвященников и нанятых свидетелей, который не призывал толпу поверить ему - всё это казалось кошмаром после триумфального шествия этого человека всего три дня назад. Он должен проснуться. Пилат тряхнул головой, отгоняя ненужные мысли и внезапно нахлынувшую боль.

 - Чего вы хотите? – обратился он к священникам. – В чём вы обвиняете этого человека и чего хотите от меня?

 Вперёд вышел один из священников и сказал:

 - Ты прокуратор в Иудее. Ты закон в Ершалаиме. Если бы этот человек был безвинен, мы бы не привели его к тебе. Суди его и поступи по закону.

 - Что он совершил? Почему вы не хотите судить его сами?

 - Он нарушил не только наши законы. Он посягнул на престол кесаря. Суди его.

 Пилат велел страже привести Иисуса к себе и позвать писца.

 Когда двери за Иисусом закрылись, отгородив его от возмущённых священников и толпы, Пилат как будто забыл о нём. Он медленно прохаживался по залу, думая о своём. Надменные первосвященники не захотели пройти в дом, где находился он, язычник. Сейчас наверняка они побежали совершать омовения, так как их ноги коснулись нечистого места. Проклятые гордецы. Их Бог столько раз их наказывал, а они всё равно считают себя превыше всех остальных людей. Пилат не знал священных текстов, но, живя в Иудее, ему приходилось вопреки своему безразличию вникать в сказания и мифы народа, которым он управлял. Хотя, знал он обычаи или не знал, иудеи всё равно бунтовали, на какие бы уступки по повелению кесаря он ни шёл.

 Вдруг он остановился прямо перед Иисусом.

 - Так значит это ты царь Иудейский? – спросил он, пытливо глядя ему в глаза.

 Иисус промолчал, не отводя глаз.

 - Ты Иудейский царь? – снова спросил Пилат после недолгого молчания.

 - Это ты сам решил или тебе кто-то сказал? – спросил в ответ Иисус.

 Удивлённый его смелостью, Пилат приподнял брови.

 - Тебя привели ко мне твои соплеменники. Они требуют от меня решения казнить тебя. Я тебя спрашиваю, за что я должен тебя казнить? В чём твоя вина?

 - Моя вина в том, что я не сумел помочь открыть людям сердце Богу. Что вместо восстания и войны с Римом я призывал к любви ко всем людям. Со времён наших прародителей Авраама, Соломона, Давида прошло столько времени, что вера в Бога единого стала верой в исполнение обрядов перед Его лицом. Сама вера ушла. Остались только здание Храма, шекели, храмовые жертвы и первосвященники, цитирующие Слово Божье, забыв его смысл. От того Рим и смог завоевать Иудею. От того иудеи и хотят выбраться из-под власти Рима. Все забыли смысл, оставив только мертвые слова и тексты. Ты спрашиваешь, царь ли я? Но мое царство не здесь. Оно от Бога. Если бы моё царство было земным, никто меня бы не предал и не привёл бы к тебе. Более того, на руках моих соплеменников я вошёл бы в твою преторию и именем иудейских предков лишил тебя и кесаря власти над Иудеей. Я же пришёл в этот мир говорить людям истину, заставить их открыть ей свои души и сердца.

 - Что же, по-твоему, истина?

 - Истина одна. Она исходит с Неба.

 - Значит, здесь, на земле, нет истины?

 - Ты же сам видишь, как говорящих истину предают на суд люди, имеющие власть на земле. В суете мира они забыли, кто они и для чего. Их надо жалеть и любить.

 - И чего стоят твои слова о любви к ближнему, если эти ближние хотят твоей смерти? Неужели ты не зол на них за это?

 - Нет. Эти люди ещё не поняли, что они сотворили. Их сердца очерствели и души закрыты. Они слепцы, и не видят света. Разве можно злиться на ребёнка, отрывающего крыло у бабочки? Дитя неразумное ещё не знает, что такое боль, наказание, раскаянье. Оно бездумно, потому что ещё глупо. Придёт время, и эти люди раскаются в том, что желали и делали.

 - И тебя не страшит смерть? Не страшат мучения? Ты знаешь, что в моей власти как казнить тебя, так и помиловать? Как обречь тебя на муки, так и избежать их?

 - Ты в этом не властен. Не ты дал мне жизнь, не ты её и отнимешь.

 - Да понимаешь ли ты, что твоя жизнь в моих руках? Ты можешь осознать, что она сейчас висит на волоске? – вспылил Пилат.

 Иисус улыбнулся.

 - Я всё это осознаю и понимаю, - медленно и спокойно, как душевнобольному, объяснял он. – Но ты не можешь понять простой истины. Если не ты послал меня и ввёл меня в этот мир, то, как ты можешь меня из него удалить? Если не ты подвесил волосок моей жизни, то не тебе его обрезать. Ты такое же орудие Божье, как и Каиафа, и Иуда.

 - И ты не проклинаешь Иуду, предавшего тебя в руки моей стражи?

 - Нет, прокуратор. Иуду я не проклинаю. Без него я бы не стал тем, кем скоро буду. Я принимаю на себя все грехи, а Иуда – все пороки человеческие.

 - А есть разница?

 - Да, прокуратор. Грех – это то, что человек осознаёт и в чём может раскаяться, о чём сожалеет и мучается, что может искупить. А пороки искупить нельзя. Порок – это часть человека, как его рука или нога. Это фанатичная уверенность в своей правоте. Это слепая гордыня, это осуждение и проклятие Иуды. Хотя один Бог может судить и казнить. Иуде же ещё никто не дал слова оправдаться.

 - И ты не боишься мук и смерти?

 - Я всё же сын человеческий, и муки меня страшат. Но смерти я не боюсь. Смерти нет. Есть только вечная жизнь.

 Пилат снова прошёлся по залу. Всё, что говорил этот странный человек, было необычно и заставляло задуматься. Смутно Пилат понимал, что некоторые слова находят отклик в его душе, других он принять не может. Но равнодушным не оставляют, это точно. Это слова идеалиста, решившего переделать мир, наподобие Великого Александра, только вместо меча он решил действовать словом. Опасное заблуждение, ведь слова могут переврать. Нет, это не преступник, это просто блаженный мечтатель, вся вина которого, что он ухитрился родиться не в пресвященном Риме среди философов и мудрецов, а в грязной Иудее, среди жестоких и завистливых людей, которые понимают только язык денег и силу. Как он сам говорил? Пилат вспомнил одно из донесений шпионов: нет пророка в своём отечестве. Нет, он не преступник, не пророк, он просто новоявленный философ со своей новой философией о том, что нет плохих людей. Он достоин не казни, а хорошей плётки, чтобы усмирённая зрелищем толпа оставила его в покое. Пилат коротко взглянул на Иисуса и широкими шагами подошёл к дверям. Рывком распахнул их и вышел к первосвященникам.

 - Я не вижу никакой вины. Я не знаю, за что вы хотите его казнить. Однако, как я знаю, он галилеянин. Это область царя Ирода. Я направляю его к нему. Если царь повелит его казнить, я выполню приказ. Но не ранее.

 Он приказал вывести Иисуса. Как только он и стража переступили порог, толпа, как волна, нахлынула на него.

 - Смотрите! Идёт царь Иудейский! – бесновались в толпе. – Где же твой венец? Если ты спаситель, почему не спасёшь себя? Сотвори чудо, сын плотника!

 Крики раздавались с разных сторон. Вдруг какой-то чернобородый человек с бойкими глазами, прорвавшись к Иисусу, смачно плюнул ему в лицо.

 - Это твоё помазание на царство!

 Вокруг раздался гогот, и в Иисуса полетели камни.

 

 

 Помрачение ума, о котором Пилату писал его друг, длилось у царя Ирода недолго. Суеверный как все люди, он боялся знамений и примет. Не наблюдая ничего необычного или страшного для своей сумрачной души, царь вновь обрёл былое бесстыдство, бесшабашность и жестокость. Находясь в Риме, он присутствовал при новом развлечении кесаря: разысканные по всем уголкам империи люди, называвшие себя последователями Иисуса из Назарета, предавались на растерзание и съедение львам, тиграм, диким кабанам, быкам в Колизее Рима и цирках других городов, затаптывались слонами и табунами дикий лошадей. Сначала его забавляло зрелище безропотной, покорной смерти людей, которая проходила то в молчании, то под заунывное пение. Но и это ему скоро наскучило. Поэтому он решил не надолго уехать из Рима. Выбор его пал на Иерусалим. Хотелось самому посмотреть на самозванца, расспросить его, увидеть его чудеса, о которых ему доносили не только шпионы, но и говорили, почти не скрываясь, люди в городе. Поэтому, предупреждённый с вечера, он с нетерпением ждал стражу с арестованным.

 Когда Иисуса ввели, Ирод поразился его виду: он ожидал увидеть типичного мошенника, с ловкими пальцами, бегающими глазами, заискивающей улыбкой и трусившего перед всесильным Иродом, которого должен был терпеть даже кесарь Тиберий. Но он увидел высокого стройного человека, лет тридцати, прямые каштановые волосы которого так не были похожи на чёрные курчавые жёсткие волосы иудеев; его ясные глаза с мягким взглядом не выражали ни страха, ни подобострастия.

 - Так это ты царь Иудейский? – спросил Ирод, обходя вокруг Иисуса. Ему не очень нравилось беседовать с людьми, рост которых был выше его собственного. А тут еще какая-то спокойная уверенность, к которой царь не привык видеть ни у придворных, ни у солдат. Даже жрецы и священники при нём опускали глаза и склоняли спины. Пилат в последнее время тоже не выказывал покорности, особенно, после того как по совету друга-врага Сеяна, в котором кесарь души не чаял, последний повелел ему жениться и сам выбрал для него жену. Но тут дело другое. Пилат – человек кесаря, и не обязан склоняться перед царем одной из его провинций. А во-вторых, Пилат всё ещё не мог забыть смерть своей первой жены и ребёнка, и хоть Клавдия Прокула и любила его, ему эта любовь была не нужна. Хотя… Судя по донесениям шпионов, Пилат, если и не любил жену, то и безразличия не испытывал. В конце концов, он же мужчина. Да и на её общение с некоторыми видевшими Иисуса смотрел сквозь пальцы, даже изредка прислушивался к её просьбам о смягчении наказания осуждённым. Кстати, об Иисусе. Он до сих пор не ответил на его вопрос.

 - Так это ты Иудейский царь? – повторил Ирод. Иисус молчал. – Это тебя грязный нищий Иоанн, которого я поначалу считал святым, помазал на царство? – Иисус молчал. Ирод подошёл к возвышению и сел. Теперь, возвышаясь над этим молчуном, он чувствовал себя увереннее. – Позволь спросить тебя: а я тогда кто? Я Ирод, царь Иудеи. Я сын Великого Ирода. Властитель Галилеи и Переи наравне с моим братом Филиппом, властителем Паниаса, Гавландиды и Батанеи. Это признал и кесарь Рима Тиберий. Я избран по праву – праву рождения и праву крови, которую я пролил, оберегая трон от всяких врунов, чужаков и глупцов! Кто ты такой? Откуда пришёл? Где твоё царство? – Иисус молчал. – Тебя и всех тех, кого ты сбил с толку, обвиняют в том, что вы поклоняетесь тёмным силам, едите людей, а беременных женщин заставляете совокупляться с козлами. Что вы пьёте кровь невинных младенцев, а стариков вынуждаете бросаться со скал. Что ты на это скажешь? - Иисус молчал. Ирод вскочил со своего возвышения и снова подошёл к Иисусу. – Ты знаешь, что я твоему Иоанну приказал отрубить голову? – спросил он, заглядывая Иисусу в лицо. - Ты знаешь, что твоих последователей я скармливаю львам на арене цирка? Ты знаешь, что самое моё большое желание – это переловить их всех, сбросить в ров и сжечь? – Иисус молчал. – Ты знаешь, что я хочу сделать с твоей матерью, когда найду её? – Иисус молчал, только серебристая слеза покатилась по его запачканной щеке, оставляя светлую дорожку, и пропала в густой бороде. – Плачь! – взревел Ирод, и ударил Иисуса по щеке. – Ты не царь Иудеи! – кричал он, нанося новые удары по лицу. – Ты вообще не царь! Никогда не был и не будешь царём! Ты даже не собака! Та хоть кусается, когда её бьешь! Ты грязь под моими ногами! Пошёл прочь! – он с силой оттолкнул Иисуса и повернулся к нему спиной.

 - Эй, кто-нибудь! Уведите этого… этого раба обратно к Пилату. Пусть поступит с ним, как захочет. Мне всё равно, что он сделает с этой грязью. Пусть высечет его как следует и выкинет из города. Мне это не интересно.

 Начальник стражи Ирода стукнул копьём и, подойдя к Иисусу, потянул его за верёвку, которой он был связан. Иисус, всё так же молча, вышел вслед за ним.

 - Развели панику! «Иисус! Царь Иудеи! Новый учитель! Мессия! Спаситель!» Самый обыкновенный юродивый, возомнивший себя посланцем богов. Хотя, бог у них, иудеев, один. Ну, да мне какое дело? Пусть жрецы с ним разбираются. Мне не интересно.

 Ирод снова уселся на возвышение, и некоторое время рассматривал перстни на своих руках. Потом он вздохнул и протянул руку за свитками. Бесшумно возник слуга с кучкой свитков и протянул ему один. Ирод снова вздохнул и углубился в чтение.

 

 

 Между тем стража вела Иисуса обратно в преторию к Пилату. На всём протяжении пути Иисуса встречали озлобленные лица, яростно кричавшие ему ругательства и жестокие руки, рвавшие на нём одежду и швырявшие в него камни. Ещё недавно встречавший его ликованием, Иерусалим готов был сегодня разорвать его на части. В окне одного из сумрачных домов, стоявших в глубине переулка, Иисус мельком увидел напряжённое лицо Симона Петра. В этом доме у сочувствующего Иисусу не так давно находили приют и Иисус, и Иуда. Теперь там находились Симон Пётр и Мария, которая со своей сестрой Марфой недавно сами принимали Иисуса в своём доме под Иерусалимом. Мария тогда заинтересовалась словами Иисуса, всё свободное время проводила у его ног, слушая его рассказы и притчи. А Марфа тогда всё ворчала, что ей и так никто по хозяйству не помогает, а теперь Мария совсем обленилась. По сути Марфа просто выставила Иисуса и Андрея, который был с ним. Мария решила следовать за ними. Уж очень её заинтересовал этот человек. Да и чего греха таить, влюбилась она в него. Однако когда по дороге в Иерусалим к ним присоединилась Мария Магдала, Мария разозлилась. Эта падшая женщина, швырявшаяся деньгами и мирром, смела прикасаться своими грязными руками к человеку, на которого Мария лишний раз боялась поднять глаза! Хуже того, с ней разговаривали и другие, примкнувшие к ним. Они ей давали деньги, которые могли собрать, она покупала продукты и готовила для них, она раздавала милостыню нищим и из своих собственных средств. Иисус говорил с ней как с равной, посвящённой в им одним ведомые тайны. А её, Марии, как будто не было рядом. Иисус не замечал, как тщательно она стелила ему постель, как чисто стирала его одежду. Да и она сама… Иуда ей уже некоторое время говорил о любви. И, наконец, она решилась. Если не Иисус, которого любила она, так Иуда, который любил её. К тому же, он любимый ученик Иисуса. А значит, Мария тоже будет чаще его видеть. И они стали мужем и женой ещё до прихода Иисуса в Иерусалим, в очередное посещение его и учеников её дома в Вифании. А потом Иуда предал Иисуса. Теперь, видя, как идёт связанный Иисус среди стражников в преторию, как кричит и беснуется толпа вокруг него, на глаза Марии выступили слёзы ярости.

 - Это Иегуда во всём виноват. Ненавижу его, - негромко сказала она Петру. – Ему мало было денег, что вы собрали? Ему мало было богатств этой египетской твари? Богатств, неизвестно как нажитых? Я отрекаюсь от него. Я его проклинаю.

 - Но ведь он твой муж, - Пётр всё никак не мог оправиться: этой ночью он трижды отрёкся от Иисуса, хотя ранее яростно отрицал даже саму мысль об этом.

 - И что? Иегуда совершил тяжкий грех. Его грех тяжелее, чем грехи язычников, верящих в многобожие, приносящих человеческие жертвы и имеющих бесчисленное множество жён и мужей. Он очень плохой человек.

 - Чем же он настолько плох?

 - Тебе мало того, что он предал учителя? Что отправил его на поругание и смерть? Мало того, что он общался с этой тварью Магдалой? Давал ей деньги, уж не знаю за что? Её место на ложе, её дело ублажать мужчин. Она очень хорошо делала это в Египте. И какими бы словами она это ни прикрывало – блуд есть блуд. Она не смеет показываться днём среди честных людей! Она не смеет прикасаться к святому! Она не смеет утверждать, что он открыл ей тайны, которые не открывал вам! Её ложь губительный яд для неокрепших умов!

 - Марию Магдалу даже Иешуа простил. Простил настолько, что женился на ней.

 Мария резко повернулась к нему.

 - Не может быть! Этого не должно быть! Кто тебе сказал? Иешуа?

 - Нет, просто слышал.

 - Невероятно! Но это же бросает тень на него! Этот святой человек женился на шлюхе – да все наши последователи отвернутся от нас! Саддукеи ухватятся за это событие и переиначат его на свой лад. Ведь это бросает тень на всё, во что мы верим!

 Мария ушла в глубь небольшой комнаты. В задумчивости она сделала несколько шагов.

 - Ведь это ты первый заговорил о том, что Мария ублажает мужчин, - вдруг сказала она. – Ты её так ненавидишь? – Симон Пётр внимательно глядел на неё. – За какие грехи её простил учитель? – Пётр молчал. – Ладно. Как бы то ни было, эти два грешника должны умереть, - решительно сказала она. – Я убью Марию Магдалу, а ты, Кифа, Иегуду.

 Симон Пётр тяжело вздохнул.

 - Утром Иегуда повесился. Ночью он вернул деньги священникам, а на заре повесился.

 Мария недоверчиво смотрела на него. Пётр не смог выдержать её испытующего взгляда и отвернулся.

 - Да ты права, - раздражённо произнёс он. – Это я его повесил. Повесил и сбросил его труп со скалы так, что внутренности его разлетелись, на землю одного горшечника собакам, чтобы не было его душе успокоения не на этом свете ни на том. Я знаю, он должен был нести свою судьбу – жить долго жизнью презираемого всеми предателя, и умереть под всеобщие проклятия. Но я не смог, не сдержался. Как подумал, что он будет жить, а учитель нет…

 - Потому, что ты сам отрёкся? – ехидно спросила Мария.

 - Да, - Симон Пётр снова тяжело вздохнул. – Так я должен был искупить свою вину.

 Он склонил голову.

 - Но Магдалину я убивать не буду. Я грешен. Но не настолько. А ты, Мария, не лучше своей сестры Марфы, - Пётр надолго замолчал. Мария вернулась к окну.

 

 

 Тем временем процессия приближалась к претории.

 Пилат сидел на своём обычном месте и разбирал бумаги. Рядом, как всегда, находился писец, вокруг стояла стража. Отличие было одно: вместо криков торговцев, менял, псевдонищих и мошенников, вместо обычного гула большого города теперь слышны были крики ярости, проклятия, хвалы кесарю, изредка звон мечей. Неспокойно стало в и так неспокойном Иерусалиме, и Пилат прекрасно это осознавал.

 В дверях показался начальник стражи. Пилат поднял голову.

 - Говори, - приказал он.

 Начальник стражи стукнул копьём.

 - От Ирода пришли священники с арестованным самозванцем Иисусом.

 - Что сказал царь?

 - Что ты можешь поступать так, как хочешь. Высеки его и выкини из города.

 Пилат задумался. Но тут вошёл Иосиф Каиафа и стал на пороге.

 - Я слышал, что сказал царь, - обратился он к Пилату. - Но ты не можешь так поступить.

 Пилат поднял голову и прищурился.

 - Это почему?

 - Ты видишь, какое волнение в городе? Ты слышишь эти крики? Они не утихнут, если Иешуа будет жить. Они усилятся. Хуже того, его последователи могут восстать, чтобы посадить на престол своего кумира.

 - Я говорил с ним. Он не помышляет о престоле.

 - И это говоришь ты, Пилат Понтийский? С каких пор ты стал верить людям на слово? Если Иешуа и не помышляет о троне, то его последователи помышляют. Он не хочет царствовать, но говорит о себе как о царе. А это что-то значит. Народ не успокоится, если ты не накажешь его прилюдно. Или он царь вместо кесаря Тиберия, или войска Тиберия в Ершалаиме.

 - Тебе-то что до всего этого? Так трясёшься за своё золото?

 - Если иудеи восстанут, они погибнут, - словно не слыша издёвок, говорил Иосиф Каиафа. - Они хорошие торговцы, проповедники, рыбаки, менялы. Но со времени Иисуса Навина, Саула Виньяминьяна и Иуды Маккавея прошло слишком много времени и слишком велика вера в свою богоизбранность и милость Адонаи, чтобы быть хорошим воином. Египетское рабство не то, что римское правление. Воинское искусство забыто. Теперь осталась только ярость, вызванная появлением этого Иешуа. Не будет его, не будет и бунта. Не будет его, не будет и обманутых надежд.

 Пилат встал.

 - Я не хочу его убивать. Достаточно будет максимального числа плетей.

 - Но…

 - Я решение принял, - взмахнул рукой Пилат, словно отгоняя Каиафу. – Пусть его высекут. Это достаточное наказание. После него он долго не будет называть себя царём – отсутствие сил отобьёт охоту.

 Пилат кивнул начальнику стражи. Тот, стукнув копьём, развернулся и ушёл.

 - Ты совершаешь ошибку, Пилат, - прошипел Иосиф Каиафа.

 - Думаю, мои боги и твой Адонаи простят мне её. Я сохраню жизнь невиновному.

 - Кровь сотен иудеев будет на тебе. Берегись, Пилат Понтийский. Я могу и ошибаться в своих соотечественниках. Они могут быть и не такими плохими воинами, как я думаю. Особенно разозлённые зелоты и сикарии.

 В это время стража ввела Иисуса. От хождения по жаре его одежда, некогда белая, основательно запылилась, волосы слиплись от пота, на руках появились ссадины от верёвок. Местами одежда была порвана, а тело в синяках, но взгляд его по-прежнему был кроток и покорен, словно он знал, что его ждет, и был готов к этому. Вместе с ним и стражей прошли и несколько священников, возмущённо потрясая кулаками.

 - Что я слышу, прокуратор! – воскликнул один из них. – Ты собираешься помиловать этого человека?

 - Царь ваш распорядился высечь его. По-моему, этого достаточно.

 - Ты не иудей! – вскричал другой, подходя ближе к Пилату. – Твою веру не оскорблял проходимец! Над твоим богом не издевался какой-то мошенник! Твои надежды не растоптал самозванец и обманщик! По нашим законам этот Иешуа Назорей должен умереть!

 Пилат посмотрел на Иисуса. Тот молчал. Весь его вид говорил о том, что он не здесь, что не о его судьбе сейчас спорят два непримиримых лагеря – завоёванных и завоевателей.

 - Я решил, - сказал Пилат. – Максимум плетей у позорного столба.

 Он махнул рукой, и конвой увёл Иисуса. Следом за ним, недовольно переговариваясь, вышли и священники. Пилат огляделся: Иосифа Каиафы не было, очевидно, он скрылся раньше.

 Пилат вернулся к своим бумагам. Но мысли его всё время возвращались к Иисусу. Почему этот человек не борется, не защищается? Почему не доказывает свою правоту? Он смирился, а Пилат, которому, по большому счёту, нет дела до религиозных распрей завоёванного народа, всё ещё хочет его спасти. Что значат его слова о том, что смерти нет? Пилат потёр лоб. От духоты, шума и хлопот нынешнего дня голова его снова разболелась. О, как он хотел в полумрак своей опочивальни, где под журчание фонтанчиков он мог бы побеседовать с Иисусом! Тихо вошла Клавдия Прокула. Пилат рассеянно посмотрел на неё. Крепкая фигура, тёмные курчавые волосы, собранные в высокую причёску, и решительный характер – она так не походила на его первую жену, нежную, хрупкую, кроткую, которую хотелось уберечь от всего на свете. Клавдия Прокула в этом не нуждалась. Как истинная римлянка, она сама могла защитить и себя, и кого угодно. Но сейчас она в нерешительности остановилась в дверях.

 - Пилат, ты занят? – с непривычной для себя робостью спросила она.

 - Не особенно. Что ты хотела?

 - Не убивай его, Пилат. Я прошу тебя. Он некому не сделал зла. Не убивай его.

 Пилат посмотрел на жену.

 - Ему дадут максимум плетей и выкинут из город




Повесть

      Версия для печати
      Читать/написать комментарий                    Кол-во показов страницы 54 раз(а)





Рекомендовать для прочтения


Проверить орфографию сайта.
Проверить на плагиат .
^ Наверх




Авторы Обсуждения Альбомы Ссылки О проекте
Программирование
Hosted by Хостинг-Центр