Виртуально Я. Литература для всех Стихи, проза, воспоминания, философские работы, исторические труды на "Виртуально Я"
RSS for English-speaking visitors Мобильная версия

Главная     Карта сайта     Конкурсы    Поиск     Кабинет    Выйти

Ваше имя :

Пароль :

Зарегистрироваться
Забыли данные?



(Написать письмо )

Кодекс для обезьяны

 

 

 Александр Супрун

 

 Кодекс для обезьяны

  или

 принудительное ознакомление

 с азами капитализма

 

 Документальная повесть в двух частях

 

 .. Подлинная история о том, как австрийская компания возводила высотное здание в столице России в 1990-е годы, рассказанная участником событий. Хамство, грубость, обман, презрительное отношение иностранцев к персоналу из СНГ, рабские условия труда, зависть, подсиживание, тяжелый моральный климат в коллективе… Такова, увы, реальность нашего времени… В повести раскрыты многие секреты современного "западного" строительства. Вторая часть произведения посвящена "своим" – московским "новым русским", у которых герой повести продолжил свою строительную эпопею, приводя в порядок загородные дачи и особняки, городские квартиры. И там тоже оказались свои секреты… Публикуется впервые

 

 

 Прозаическая увертюра

 

 Купейный вагон оказался полупустым. Повезло. Такая удача редко случается на маршруте Ужгород – Москва. Не наблюдалось суетящихся и озабоченных; не орали дурниной пьяные компании. Проводницы – сама заботливость, вежливость и предупредительность. Прямо как в транспортной рекламной утопии. Расслабившаяся от безмятежной обстановки, бригадир поезда вяло предположила, что причиной такой идиллии стало недавнее подорожание купейных билетов. Возвращавшиеся на родину, гастарбайтеры предпочли «гудеть» в дешёвых плацкартах.

 Один в четырёхместном купе, я безмятежно проспал всю ночь.

 Лишь утром, ко мне подселили попутчика – невысокого лысеющего гражданина. Половину дня мы промолчали; шелестели газетами и смотрели в окно. А, после Киева, когда поняли, что нашего коллектива больше не прибудет, законтактировали, и решили пообедать вместе. Появилась бутылочка коньяка, домашняя снедь, завязался разговор. Темы разные: безнадёжно и вяло – про политику; мемуары – о личном; немножко нытья. Обычный вагонный репертуар. Но, несмотря на безэмоциональный тон изложения, одна байка попутчика меня просто поразила. Не знаю, правда ли то, что довелось мне услышать, или правдоподобная выдумка – решайте сами.

 Мой новый знакомый представился ветеринарным врачом. Двадцать лет назад, его, выпускника Львовского зооветеринарного института, распределили на работу в обезьяний питомник – где-то на восточном побережье Чёрного моря. Там, неизвестно зачем, по заказам министерства обороны СССР, исследовался интеллект приматов. И делались попытки разработки языка жестов – для облегчения дрессуры обезьян. Довольно успешные. Одна способная шимпанзиха, по сообразительности, оказалась уникумом – с ней удавалось вести полноценную беседу. Интеллект обезьянки приравнивали тогда к семи – десятилетнему ребёнку. Она формулировала не только простейшие просьбы и желания – излагала даже абстрактные мысли. Экспериментаторы замирали с раскрытыми ртами – обращались к лохматой на Вы! И, хотя, подопытная уставала от суеты и приставаний, ей проходу не давали – часто возили на "смотрины" к генералам и большим начальникам. Закончилось это трагедией. Однажды, при очередной перевозке, обезьяна сбежала в горы. А через восемь дней её труп нашли в лесу. Вскрытие показало, что бедное животное отравилось буковыми семечками. Обезьяна поела их с голодухи, не подозревая, что вкусные орехи богаты ядовитыми цианидами…

 Полноценной замены талантливой «говоруньи» не нашлось, и эксперимент постепенно увял. А потом: развал Союза, Большой Бардак и конец Науки. Питомник растащили до гвоздей; животные пропали. Научные сотрудники разбрелись торговать по базарам.

 Мой собеседник не остался без дела. Зверья в городах наплодилось!.. Одних псов сторожевых – спасу нет! Работы для ветеринара в избытке. Но, что это, в сравнении с прежними делами, – ремесло рутинное. Творческому мозгу нужна большая задача. Сокрушался ветеринар о незавершённых экспериментах. По памяти пересказал мне содержание протокола одной из бесед между животным и человеком. Не поленился – записал. Допускаю, что перевод с языка жестов избыточно очеловечен, но содержание его удивительно! Последняя фразу протокола я вообще назвал бы диагнозом-пророчеством! А кто больной?... Поймёте по прочтении повести…

 Спросили обезьяну: «Как тебе живётся?»

 Она изобразила жестом: «Хорошо»...

 - А почему тебе так хорошо?

 - Есть еда и вода.

 - Когда ты жила в лесу – было хуже?

 - Было плохо.

 - Почему плохо? – не унимался вопрошавший. – В лесу еды мало?

 - Еды достаточно; драться нужно: боль; страх; раны.

 - Но, в лесу есть свобода. Там ты вольна делать абсолютно всё?

 - В лесу бьют, кого могут. Сильный слабого гоняет! – возразила обезьяна.

 Экспериментатор стал обобщать:

 - У людей – хорошо?

 - Человек – добрый. Человек – не бьёт.

 - А люди смогут жить по правилам леса?

 - …Да! – после паузы ответила обезьяна: - Когда озвереют!..

 

 

 

 

 Часть первая. У чужих

 

 1.

 

 Чтобы «въехать в тему», немножко расскажу о себе. Это необходимо для понимания мотивации моих «залётов».

 Жизнь, до «перестройки», опускаю. Там было молодо, живо, интересно – но, это не про нас, современных. То были иные времена, совершенно другие люди. Плевать на них не стану, да и вам не посоветую. Хотя, в те далёкие годы, я сильно скалился на общественные порядки. Не нравилось мне государство, а особенно его начальники. Злился на мизерные зарплаты, убогость быта, дурацкие условности и мероприятия. Хотелось воли, хоть немножко Америки, побольше денег… Казалось, вот ослабит «партия» вожжи и мы рванём – доскачем за «пятьсот дней» до уровня помпезных «небоскрёбов» капитализма.

 Надежду подогревала горбачёвская болтовня: «Так жить нельзя!»… Я очень соглашался с генсеком. Поверил – придурок: наконец-то позволят зарабатывать достойно. Без колебаний примкнул к вольным кооператорам.

 Занялись газификацией сёл. Дело пошло удивительно гладко. Налоги тогда были маленькие; зарплата – приличная. Работали по государственным расценкам – быстро и качественно. Даже селяне, в благодарении, руки нам тискали. Бодренькие и счастливые, гоняли мы «по долинам и по взгорьям», уверенно размечая трассы и дальние перспективы. Принарядились, повеселели жены и окрепли семейные бюджеты.

 Но в Беловежской Пуще уже накрывали столы. «Наследнички» запировали – вошли в «загул». Решили делиться – вместе начальникам тесно. Никого не спрашивая, порезали «одуревшую» державу, как плавленый сырок. Со страной, «ушли» колхозы – основные наши заказчики. Дела обрушились. Вдобавок, мода на «переделы» достигла «низов». Из «своих» вызрели «индивидуалы», возжелавшие «хапануть» совместно нажитое. Начался раздрай и грызня. Обманутый «костяк» поувольнялся. А без квалифицированной работоспособной команды, заверховодили проходимцы. Деградация происходила медленно, но неотвратимо...

 Энергии и азарта на новую авантюру ещё хватало. Семеро недобитых оптимистов решили производить мебель. Арендовали сгоревшее здание, отремонтировали его. Установили станки и оборудование; начали работать. Отбились от инспекторов, бандитов; освоили технологию. Появились клиенты, и даже прибыль… Но, история повторилась. «Самый умный» попытался подъедать «общак» в одиночку. Не съел – подавился бедолага, но доверие убил. После мордобоя «фирма» разбрелась.

 Облаяв и прокляв всё «человечество», я решил зарабатывать на жизнь самостоятельно. Слава Богу, талантами не обижен; пригодилось давнишнее увлечение живописью. Стал писать и продавать картины. «Живописал» всерьёз. Позже реализовывал работы в Москве, за немалые деньги. За границу ушло многое. Но городской вернисаж прозябал – в обнищавшем городе Львове, «массам» было не до «картинок». Там, и в добрые-то времена, местный прижимистый люд не очень спешил тратить «копийку – на цяцькы». Вырученных денег едва хватало на еду.

 Вот тут меня и прижало! Доходов нет, перспективы никакой, настроение висельника! Стоял возле окна и смотрел на землисто-серое лицо женщины, выбросившейся из дома напротив.

 Как с «неба», раздался звонок из Москвы. Приятель предлагал работу в австрийской фирме. Он предупреждал: работа не простая. Но я, уже не слушая, дал согласие.

 Желание «сорваться» с места стимулировалось не только безденежьем. Тогда, обстановка во Львове сложилась ужасная. Предприятия остановились (стоят ободранные и сейчас). Их корпуса походили на декорацию к военным фильмам: пустые оконные проёмы, битое стекло, ободранные стены, ржавое железо… Работы нет. Там, где недограбленное производство ещё шевелилось, заработанную плату не выдавали годами. Да и подачку в тридцать долларов трудно назвать зарплатой. Осмотришься вокруг – жить не хочется: грязь, мусор, разбитые дороги. Из квартиры не выползал бы. В транспорте: одни тоскливые лица, или злобные «морды». Ночью, на улицах сплошной мрак. Дети, от незанятости и беспризора, ставшие «шпаной», сбиваются в стаи, рыщут в поисках развлечений. Вдобавок, приторно-нудная атмосфера лжи, лицемерия и трусливой ненависти, привнесенная, добравшимися до власти, нацистами. Жить в подобной среде возможно, лишь изолировав себя «коконом» из приемлемого быта. А «кокон» требует кучу денег…

 

 2.

 

 Но долой тоску! Пора действовать! Промозглым ноябрьским утром 93-го я «пёр» от Киевского вокзала тяжеленную сумку. Ковылял в неизвестность! А точнее – на Краснопресненскую набережную Москвы. О фирме, которая меня наняла, был наслышан. (Ранее она бралась возводить отель в центре Львова, да передумала). Считалась фирма российско-австрийской и именовалась, сокращённо, АМР. Что в ней российского, я не понял и позже – всё руководство было австрийское.

 Московская стройка, где мне предстояло работать, располагалась на улице Николаева, в двух шагах от Белого Дома – прямо на берегу реки. Место живописное, но зажатое между «хрущёбами». Очами видно – строительные командиры не из «наших», - не наблюдалось привычной глазу славянской расхристанности и разбросанности. Громадина возводимого здания лезла ввысь прямо из-за забора, как доспевшее тесто из формы. В тесной щели между оградой и растущими стенами, подрядчики умудрились разместить: бетонный завод, два башенных крана, грузовой лифт, вагончики «бытовок» в два этажа, склады, проходы. Явно, кто-то, с «нерусской» мелочностью, стремился оправдать каждый цент земельной ренты.

 Перед воротами – классическая картинка времён "великой депрессии": тёмно-серая толпа людей жаждущих работы, и плотные охранники с «демократизаторами». По гулким деревянным трапам меня препроводили в комнату к начальнику, громкий голос которого слышен был уже при подходе, сквозь дверь.

 Шеф произвёл Впечатление! «Морской Волк», определил я про себя (очень походил на капитана Ларсена, из советской экранизации Джека Лондона). Пятьдесят шесть лет; плотный; слегка вытянутое лицо, с хищным тонким ноздрястым носом. Глаза мутные, выпученные. Разговаривал громко, медленно, лаконично, не глядя на собеседника. Скорее командовал, чем разговаривал. Без сомнения, то был Хозяин над собой и подчинёнными. Звали его Герберт Гаузер. (В просторечье, при переводе с немецкого, согласную «г» всегда меняют на «х»; поэтому рабочие обращались к герру Гаузеру: «хер Хаузер»). Помню, в голове мелькнула тревожная мысль: с этим «хером» скучно не будет!

 Вначале, босс объяснялся со мной через переводчика, но, когда услышал что я отвечаю по-немецки, общаться стало проще. Правда, лишь в словесном плане. От австрийца не исходило ни капли приветливости или доброжелательности. Взгляд холодного равнодушного «таксатора», намеренного только ставить отметки и выбраковывать, без поблажек!

 В первый день шеф очертил круг моих обязанностей, не познакомив ни со структурой стройки, ни с хозяйством, ни с людьми. Всё это мне пришлось «догонять» самому. Не буду повторять его «методу», нарисую вам общую картину предприятия.

 По проекту предполагалось выстроить шестнадцатиэтажное здание из монолитного железобетона. Заказчиком выступал московский Токобанк. Генеральным подрядчиком, то есть главным распорядителем отпущенных на строительство денег, была (теперь «моя») австрийская фирма АМР. Гаузер уверял: это большая фирма европейского масштаба, - во что верилось с трудом. Причина сомнения: почти полное отсутствие у предприятия собственных строительных мощностей. Всё оборудование, механизмы и большая часть коллектива принадлежали подрядчикам низшего ранга, которые и выполняли основную работу. Роль АМР была руководяще-спекулятивная. Лишь небольшая бригада, в тридцать-сорок сотрудников, непосредственно подчинялась Гаузеру. При почившем социализме, такую фирму осудили бы как пиявку-эксплуататора.

 А громче всех гремела механизмами швейцарская фирма «ЛЯЙ». Она рыла котлован, укладывала фундамент, возводила бетонную коробку здания. Самосвалы, подъёмные краны, бульдозер, бетонный завод – всё это «ЛЯЙ». Соответственно, на «ЛЯЙе» и коллектив был самый многолюдный. Руководила там ещё одна колоритная фигура – инженер Урс. Невысокий, рыжий, вечно, то ли поддатый, то ли обкуренный швейцарец, щеголявший массивной золотой цепью на шее. Знавшие его, говорили, что Урс толковый инженер. Вполне похоже на правду – работали «ЛЯЙевцы» быстро, и на момент моего приезда, успели соорудить коробку шестого этажа.

 По мере надобности, АМР нанимала множество других подрядчиков со всей Европы, но о них расскажу позже.

 Работу на фирме я начал в должности геодезиста. Смысл службы состоял в предварительном прочтении строительных чертежей и в разметке всех рабочих операций. Линиями наглядно размечались проекции мест монтажа будущих объектов: стеновых перегородок, дверных проёмов, или сантехники…. В отличие от наших строек, здесь мастер не бегал с рулеткой, чтобы определиться в «натуре». Контуры разметки наносились синими линиями заранее: на стенах, потолках и на полу. Всё, до мельчайших подробностей. Пользуясь разметкой, рабочий, не задумываясь, делал потом своё дело. Такой подход мне нравился. Он существенно повышал производительность труда. Определялись даже параметры, которые у нас вообще никогда не учитывались. Например: все окна фасада выставлялись строго в единой плоскости. Красиво, когда отражённые в стёклах облака образуют не искажённую целостную зеркальную картинку.

 Понятно, что забот у геодезиста хватало – он один готовил разметку для всех. Спешка, цейтнот, большая ответственность. Любое неправильное прочтение чертежа, или ошибка в промере, могла привести к скандалу и издержкам. Пришлось сходу принять резвый темп и бегом перемещаться по зданию. Из-за того, что я постоянно маячил перед глазами, поддатый Урс обозвал меня «шпионски». И был близок к правде, всю нужную мне для работы информацию приходилось добывать с огромным трудом.

 Условия труда не предполагали уюта и комфорта. Рано пришла зима; сырой бетон стен промёрз и заиндевел. Ледяные сквозняки гуляли по зданию, свободно подпитываясь от промозглых ветров с набережной. Погреться негде. Серый зимний день заканчивался быстро и в здании воцарялся тяжёлый суматошный мрак. Австрийцы жмотились на общее освещение, поэтому кромешную тьму, лишь местами, разрывали «галогенные» переноски. Темнота укрывала и настоящие опасности. Новичок, не знающий топографии здания, элементарно мог «гулькнуть» в не огражденные межэтажные проёмы. (Инспектор по технике безопасности накатал бы там тома актов о нарушениях… Но про такие должности на стройке и не слыхали).

 Морально я был готов ко всему, и сильно от дискомфорта не страдал. Больше поразила отчуждённость и холод в общении. Стройка шумела и грохотала механизмами, раздавались возгласы и даже ругань, но никогда я не слышал раскатов смеха. Меня, привыкшего к труду в коллективах, к атмосфере ироничных и доброжелательных «подколок», такая обстановка настораживала. Правда, называть коллективом эту массу людей некорректно. Похоже, никто и не задавался целью сплотить работяг в команду. Даже иерархические построения не служили идее «коллективизации». Никаких бригад, бригадиров, мастеров. Производственная единица – рабочий (часто с помощником). Утром получал он задание, инструменты и участок работ, где, ни с кем не общаясь, тупо «молотил» в своём «забое». Дисциплина жёсткая. Перекуры, приседания вводили австрийцев в бешенство и грозили нарушителю немедленным увольнением. Никаких хождений в «гости», или «поболтать». Полчаса на обед – весь отдых. Опасность быть «застуканным», угнетала лишь какое-то время (наши люди обязательно нащупывали «слабину» в надзоре и умудрялись «посачковывать»).

 Постепенно и я «вмерзал» в стройку. Не скажу, что гармонично. Хотя прошли первые бесконечные две недели, по-прежнему большинство мелькавших равнодушно-неприветливых лиц оставались мне незнакомыми. Это обстоятельство слабо поощряло мою самоуверенность.

 Я мог рассчитывать только на поддержку профгруппки «братьев-геодезистов». Они помогли разобраться с немецкими чертежами, подсказывали в тонкостях строительной технологии. Для меня, брошенного на произвол, удовлетворение любого «что? где? когда?» стоило многого. И болезненный жилищный вопрос друзья помогли решить.

 Ночевали мы с коллегами в «хрущёвке», в двух шагах от места работы, что среди «нашего брата» считалось большой удачей. Для многих проезд до места работы напоминал побег под обстрелом. Добиравшиеся на стройку из Подмосковья, каждый день несли «потери» в борьбе с милицейскими патрулями. Те безошибочно вычисляли «гастарбайтеров», выдёргивали их из людского потока в метро, в электричках, издевались и «общипывали» нещадно.

 А у нас – три «королевские» раскладушки, в отдельной тринадцатиметровой комнате, трёхкомнатной квартиры. Несколько смущало постоянное присутствие хозяев. Но, отсутствие такого «довеска» означало бы немедленный рост цены за проживание до запредельных высот. Жаловаться на тесноту мы считали за грех. Собственниками квартиры оказались милые люди – чета пенсионеров. Хозяйка сутками не отводила глаз от телевизора, а больной хозяин вообще не ходил, зато, не переставая, кашлял. Понятно, что в такой обстановке, каждый стремился забиться в свой угол и поменьше шуметь. Но нашим телам требовалась ванная, кухня, туалет. Поэтому, случались и накладки.

 Периодически скромными квартирантами интересовался участковый инспектор, но никак не мог нас застать. Мы уходили – он ещё спал; приходили – уже спал. Однажды – застал таки «паразит»! Ежемесячно пришлось его «убеждать», что мы «хорошие».

 Понемножку всё утряслось, и моё внутреннее состояние перестало напоминать зудящий от напряжения трансформатор. На службе уже понимал, чего от меня хотят; быт устроился. Родилась иллюзия стабильности. Но покой нам только снится!

 

 3.

 

 От удара тяжёлой ладони дверь распахнулась настежь!.. Плавно и неумолимо, словно океанский лайнер, в «прорабскую» заплыл Гаузер. Огибая стол, ни на кого не глядя, швырнул он мне на стол тяжёлую подшивку с документами: «Так, Александр!.. Будешь главным специалистом по Кнауф-системе!» - прорычал австриец нежданный «приговор». Поскольку сказано было по-немецки, я подумал, что чего-то недопонял. Никакой Кнауф, тем более его система, не числились в моих знакомых… «Что смотришь?!» - продолжал убивать Гаузер: «С сегодняшнего дня ты прораб («Polier» по нем.) по внутренним работам, с зарплатой 2,35 доллара в час!.. Изучай!» - кивнул он на подшивку. Довольный моим обалделым видом, «хер» хмыкнул и приказал: «Пошли на обход!»

 «Никакой», как туман, я последовал за ним. Шёл и считал до четырёх: «Я – четвёртый!.. И двух месяцев не протянул»! Ранее, коллеги рассказывали: шеф сменил до меня уже троих прорабов. Самый стойкий предшественник продержался три месяца. Совершенно ясно – мне конец! Этот «гад», решив человека прикончить, даже оклад в утешение не поднял. (Мой прежний был также 2,35).

 «Ну и чёрт с тобою!» - вздохнул я, про себя: «Влез в ярмо – так поехали!»

 Выбор отсутствовал – я уныло поплёлся в «обход».

 Ох уж этот обход! Любимое мероприятие Гаузера. Почти «крестный ход»! Начинался он обычно в девять; случался каждый день. Этот обряд продержался до завершения строительства. Внешне, он уподоблялся обходу врачей в больнице. Недоставало лишь коек да белых халатов. Больных, однако, хватало – особенно после обхода…

 Процессия внушала страх и трепет. «Профессор» Гаузер, в окружении понурой свиты, медленно и чинно обследовал все строящиеся этажи. Заглядывая в каждую дырку, выискивал недоделки, брак в работе; делал разносы и давал указания. Правда, все участники мероприятия и так знали о своих слабых местах. Но руководству важен сам процесс констатации их наличия.

 По будням, свиту представляли три-четыре человека; а часто вообще один я. Мне и доставалось за все недочёты и упущения. Зато раз в неделю, во вторник, «голову мыли» всем. То был «царский» выход, и «государь» готовился к нему тщательно.

 Начинали обход с подвалов и медленно продвигались к небу. За главным «церемониймейстером» топталась «сборная» прорабов. У всех – мрачные надутые физиономии. Кроме меня, непременно присутствовали три завсегдатая: невысокий, плотно сбитый бородач Вилли, представляющий фирму «ЛЯЙ»; поблескивающий очками, рыжий балагур Эмиль – руководитель большого коллектива польских рабочих; правая рука шефа – прораб Саша (достойный отдельного описания). По мере подключения других подрядчиков, свита могла увеличиться до двадцати человек.

 Теоретически цель мероприятия – оперативный контроль хода строительных работ. Но кроме деловой составляющей, существенную роль в спектакле играли личностные отношения. Поскольку, они изначально сложились непростыми, страсти бурлили «шекспировские». Лишь не было кинжалов, да ядом не травили. Без натяжки, взаимоотношения можно было назвать конфронтацией. Всё – на в нервах! Производственные проблемы обсуждались и решались, но под «косые» и злобные взгляды, и с плотно сжатыми губами. Каких-то реверансов и подвижек навстречу друг другу не предполагалось. Каждый «субъект» исполнял обусловленные договорами обязанности и, ни на йоту больше. Такие понятия как «помогать» или «выручать» не произносились, и в делах отсутствовали напрочь. Зато, часто практиковались «подножка» и «подстава».

 У вражды имелись экономические предпосылки. Фирма АМР, как «захапавшая» основной пакет заказов, стремилась лизать «сливки» где только можно. Даже такому крупному «слону», как «ЛЯЙ», навязали пункт об обязательном использовании рабочей силы генподрядчика. То есть «ЛЯЙ» не имела право свободного набора рабсилы. Рабочих принимали и увольняли исключительно через «контору» Гаузера…

 Посмотрим их «арифметику». Российский заказчик платил австрийцу за каждого сметного рабочего 5 – 7 долларов в час. Гаузер нанимал под воротами двухдолларовых «рабов», и сплавлял их «ЛЯЙю». Ему оставалась «пенка» в 3 – 5 долларов с головы. «Чистоганом», ежедневно, набегало по 30 – 50 долларов прибыли с трудяги, как разница между сметной и фактической оплатой труда. По моим прикидкам, размер «навара» за бригаду – половина тысячи в день, минимум! А если учесть манипуляции с численностью, то гораздо больше. «ЛЯЙевские» прорабы, только облизывались. Им «дармовщины» не перепадало. Конечно, такие деньги – мелочь для хозяев фирмы. Я думаю, что эти «крохи» традиционно расклёвывались прорабами и считались «законной» добычей «низов». Потому «полиры» и «крысились», переживая об утраченных довесках. Но, вряд ли только денежные манипуляции возбуждали столь сильные гримасы у «европейцев». Спекуляция есть законная норма рынка и не вызывает открытых эмоциональных проявлений: сегодня повезло тебе, завтра я «на коне». Причиной «скалозубских» отношений скорее был сам Гаузер, его грубость и беспардонность в общении с людьми.

 А общение, при «обходе», выглядело так. Гаузер, во главе процессии, приближался к интересующему его месту и останавливался, ожидая, когда стихнет визг «болгарок» и грохот перфораторов. На рабочего, вовремя не сообразившего «заглохнуть», он вначале тупо смотрел, а потом, нагнувшись к самому его уху, широко разевал пасть и гортанно орал, как на скотину: «Эээээээээээ!…» После его рыка, любой звук мгновенно обрывался, и воцарялась тишина… Очумелый от неожиданности, трудяга срывал с лица защитные очки и испуганно прятался в темноту.

 Удовлетворённый, Гаузер обводил всех покровительственным взглядом и констатировал: «So!»… («Так!» - нем.) Затем, пользуясь лучом фонаря, как указкой, высвечивал провал в бетоне и, скривив рот в издевательской ухмылке, обращался к Вилли: «Что это?.. Когда!?.. Когда ты заделаешь эту дыру!?»… Ответное, скорострельное многословное бухтение: это, мол, технологическое отверстие, скоро будет заделано, вызывало у Гаузера ехидное кивание головой: мели Емеля... Потом начиналась словесная перепалка, в которой начальник неизменно держал тон величавого превосходства, с явным удовольствием играя роль верховного судьи. Злорадными подколками, сдобренными красноречивыми жестами и гримасами, он загонял противника в угол и, как носорог, беспощадно затаптывал его самолюбие в прах. Исполняя прокурорскую функцию, шеф всегда формально был прав и с лёгкостью побеждал ответчика в споре. Тот, обозлённый, уходил. (Аксиома стройки: производитель работ всегда неправ и виноват!)

 После перемены диспозиции и участников действа, сцена повторялась, с незначительной импровизацией. Менялся лишь накал и объект террора. Некоторым Гаузер невыносимо хамил; с иными общался нормально. По моим наблюдениям, уровень нормальности в общении зависел от степени «закрепощённости» субъекта Гаузером. Случались фирмачи, демонстративно «чихавшие» на «его величество» и делавшие свою работу, вообще не встречаясь с австрийцем. А над полностью «повязанными» славянами (вначале особенно надо мной) он иногда измывался до экстаза. Как американский сержант, брызгал в лицо слюной: «Я оторву твой длинный нос!» В такие минуты я, как йог в трансе, отключал все свои эмоции, тупо безучастно смотрел на жёлтые прокуренные зубы крикуна и, про себя лишь сожалел: «Старый дурак! Чего ж так распинаешься? Разговаривай ты нормально, горы для тебя своротил бы!» Но, лающий петь не умеет. Дождаться доброго слова от «австрийца» было немыслимо – я ни разу не услышал…

 Так, редея от потерь, процессия приближалась к верхним этажам. Наконец, отваливал и я, оставляя шефа осматривать «ЛЯЙевскую» стройплощадку, где вязали арматуру под заливку очередного этажа.

 Теперь можно передохнуть, собраться с мыслями и спокойно обдумать ситуацию.

 Изначально, она представлялась мне безысходной. Настроение было паническим: Стройки не знаю! Технологии не знаю! Людей – не знаю! Полное приехали!

 Воспитанное коммунистами чувство ответственности вопило: «Бросай всё! При таких вводных ты завалишь дело!»

 Но, с другой стороны, «сволочное эго» возражало: «Кто я здесь? И что я здесь?» У того же Гаузера, болит за меня голова?.. Как же!.. Выжмет, растопчет и выбросит!.. Вот и предоставим ему это сделать. А моя задача – заработать на жизнь (в буквальном смысле слова). Нечего голову сушить. Вспомним заповедь Будды: «Не бери на себя больше отпущенного тебе судьбой!» В конце концов – это не моя игра, и дом сей мне чужой…

 Примерно с подобными мыслями, пришло успокоение и простое решение: терпеть. Делать, что в состоянии, и терпеть до конца. Терять мне нечего. Дома полный «голяк».

 От таких рассуждений стало даже весело. И я пошёл считать свои денёчки, невыносимо тягучие вначале и безоглядно галопирующие позже.

 

 4.

 

 С чего начинать? Как простодушный советский инженер, начал знакомиться с кадрами и подсчитывать наличные в моём распоряжении ресурсы. Почти сразу столкнулся с фактами, противоречащими стереотипным представлениям об идеальном обеспечении «капиталистического» труда. В ту пору, «баек» на эту тему распространялось множество. В основном, восхищённо-хвалебных: о дармовой спецодежде, «кока-коле» – залейся, о бесплатном питании, сказочной зарплате… Может, где и случался рабочий рай, с заботливыми и праведными отцами-командирами, – на нашей стройке правил «Его Величество Жмот»!...

 Подчинённые мне двадцать шесть человек выглядели как оборванцы. Носили они собственные старые «лахи», которые изорвать и испачкать уже невозможно (давно дырявое и не отстирать). Посему эстетика внешнего вида отдыхала, и «труппа» имела колорит банды анархистов времён гражданской войны. Кто в «камуфляже», кто в фуфайке, кто в валенках, кто в клетчатых домашних тапочках. Лишь один имел, когда-то белый латаный комбинезон, украденный с предыдущего места работы. Национально–державная идентификация личного состава пёстрая: три москвича, один питерец, три молдавца, два белоруса, один «вологодский», и остальные – «хохлы». Оснащённость орудиями труда страдала «красноармейским» синдромом сорок первого года: на одну винтовку – два бойца. Дрались между собой за самое необходимое: за «стремянки», фонари, электроудлиннители… Но такие обстоятельства для эсэнговского люда не в диковинку.

 Сильнее шокировали непривычные для нас производственные порядки и отношения. К примеру, резкая реакция Гаузера на мою попытку завести книгу учёта стройматериалов. «Не твоё дело!» - рявкнул тот. Я недоумённо уставился на него: «Прорабу не знать о движении материалов?!»

 Значительно позже, стала ясна причина непонятной грубости. Шеф элементарно воровал, и не желал иметь документального контроля…

 За период адаптации, подобные «недоумения» случались со мною довольно часто. Однако Гаузер и не помышлял облегчать мою «нескучную» жизнь советами и наставлениями. В обучении надменный европейский учитель явно отдавал предпочтение методу «плыви – если выплывешь», холодными глазами наблюдая за моей способностью выкарабкаться из затруднений. Думаю, он получал удовольствие, следя за потугами новичка. Возможно, повторял методику «школы», пройденной когда-то им самим, считая такой жесткий подход единственно правильным. Но, это уже мои гипотезы.

 Так, или иначе, и я помаленьку постигал его науку. Натерпевшись «обломов», сообразил, чего хочет и чего терпеть не может мой патрон.

 Хотел он от меня «не так уж много». Утром, принять людей, раздать им инструменты, определить объёмы работ и расставить всех по рабочим местам. Следить за производственной и технологической дисциплиной. Контролировать качество работ и расход материалов. Оперативно управлять процессами. Организовать взаимодействие с другими подразделениями и фирмами. Вести учёт и отчётность. Вдобавок, я делал разметку конструкций, так как должность геодезиста Гаузер «зажилил» и нового «разметчика» не нанял.

 А не мог «шефуня» терпеть инициатив. Никаких! Все начинания должны исходить только от «бога». (Кто «бог» – понятно). Лишь увольнять рабочих мог я самовольно.

 Мой обычный день состоял из беготни по текущим нуждам: то помочь разобраться с чертежами; то переставить бригаду на другое место; то шурупы закончились; то немцы зачем-то зовут. Секунды свободной не имел. Даже вечер не приносил послабления – приём инструментов на склад, возня с бумагами.

 Ежедневную рутину разнообразили «авралы» по случаю прибытия транспорта с материалами. Разгрузка «фуры» – наипротивнейшее дело! Не для рабочих, для меня. Те были рады выбраться на свежий воздух, на небо взглянуть. А мне, в цейтноте, нужно «выбить» кран; в жуткой теснине выкроить места для промежуточного складирования, и безошибочно распределить очерёдность подъёма разнообразных грузов по этажам. При этом расставить людей и организовать хоть подобие безопасносного ведения работ. Вот где нервы горели!

 Требовалось быть вездесущим, на ходу решая возникающие сложности. Помощи, не дождёшься. Скорее – наоборот. Практически все европейские прорабы имели «зуб» на Гаузера; соответственно, этот «зуб» кусал и меня – гаузеровского «адъютанта»…

 Однажды «фура» встала под разгрузку в конце рабочего дня, когда все австрийские начальнички уже отдыхали. Мне позарез нужен был башенный кран, которым командовал «ЛЯЙевский» прораб Вилли. Узнав, что «командир» крана ещё не ушёл и сидит в «кают-компании» (месте сбора всех немцев), я, бегом, взмокший, ворвался в зал…

 Там… витала блаженная расслабленность. Клубы сигаретного дыма; янтарное пиво на столах; развалившиеся в креслах вялые тела… Разом, все уставились на моё явление и молча, холодно, даже враждебно глазели. Я ощутил себя негром, попавшим в салун «для белых».

 Оплывший, на мягкой коже, бородатый Вили из-под полуприкрытых век жевал меня недобрым взглядом. Вытащить «расплавленного» пивом немца, можно было только с креслом. Понял, что просить тут не у кого. Хмыкнув, я побежал дальше…

 В тот вечер выручили братья-поляки, непосредственно обслуживавшие кран. Помогло знание языка. Услыхав от меня польскую речь, – полезли обниматься; ещё и сто грамм «выборовой» налили…

 

 5.

 

 Недели три осваивался, и шеф особо на меня не давил, только спрашивал каждый день: «Нравится Александру на стройке?» Врать я не собирался, и только пожимал плечами: «Что здесь может нравиться?». Кажется, такими ответами я сильно его разочаровывал. Полезнее было блеять от восторга. Но, у раба нет восторгов. Удовольствие получают от творческой работы. А все мои попытки ввести хоть какую-то систему (сколотить из сброда коллектив, сделать что-то по-своему), мгновенно ревниво пресекались. От меня требовалось лишь неукоснительно выполнять чужую волю.

 Смешно, но саму суть этой воли часто понять было весьма непросто. Поражала австрийская манера ставить задачу. Предположим, нам нужно изготовить решётку на проём в вентиляционной шахте. Любой славянин, строя пояснения, идёт в рассуждениях: от общего к частному. Примерно так: нужна решётка, с такими-то размерами, собранная из уголкового алюминия, из таких-то деталей, способ крепления такой-то… Задача предельно ясна…

 Привожу пояснения Гаузера: «Берёшь уголки, соединяешь их так-то; а затем, (показывая руками), вдавливаешь в шахту». На моё недоумение: а что, собственно, должно получиться? Следует раздражённый повтор предыдущего; слово – в слово?!… И так, раза три-четыре, как обезьяне! Хорошо, если речь идёт о простой решётке. Уразумев наконец, чего от тебя хотят, сплюнешь, рассмеёшься, и в двух словах пояснишь всё рабочему. (Они у нас сообразительные, и всё понимают уже после слова «решётка».)

 А если предмет обсуждения более сложен? Тогда, при бессистемном изложении, в конце сумбурных пояснений забываешь, что же было в начале?

 Однажды, перед группой рабочих, шеф объяснял мне, как следует сопрягать элементы разноуровенных крыш. Пояснял в своей манере, с жестикуляцией в «натуре». Я уловил смысл, нашёл аналогичное сочленение на соседней крыше и спросил, указывая на сходный узел: «Так же… как там?..»

 «Слушай сюда!» - зарычал австриец, даже не глянув, куда я показываю. И – пошёл на второй круг. Лихорадочно соображая, я пришёл к выводу, что иначе как на соседней крыше, вообще не получится!.. А этот… крутит свою шарманку в третий раз; но уже закатывая к небу глаза… У меня – самоощущение полного идиота! Хочется соврать, что всё понял, но совесть не позволяет!.. А «фашист» талдычит заученно в шестой раз!..

 Когда прояснилось, что всё же я прав, доказывать правоту было некому. Ликующий Гаузер удалялся обсудить с немцами безнадёжную тупость русского…

 Конечно, свою роль в создании недоразумений играл мой неуверенный немецкий. Но сейчас я убеждён, что австриец специально разыгрывал «дурочку» – своеобразный спектакль-развлечение, необходимый для подкормки его непомерно раздутого самомнения. А может, ему казалось, что униженным и «задолбаным» подчинённым легче управлять. Но он ошибался. Подобные «штучки» рождали в душе тихую злобу, нерастворимой мутью оседавшую на дне сознания. Доверие и уважение к австрийцу постепенно таяло. Но приходилось терпеть и играть отведенную мне роль. Далеко не всегда это получалось. Хотя многим «приёмчикам», способным облегчить жизнь, можно было поучиться у ближайших коллег. Там было много «лицедеев». Про одного не могу не вспомнить.

 Звали его Саша Крамаренко. Происхождения львовского; образование – инженер-строитель. Работал с Гаузером давно, и тот доверял ему полностью. С моим приходом Сашу «продали» фирме «ЛЯЙ», где тот курировал бригады бетонщиков, возводящих коробку здания. Но с АМР он не порывал. Вёл денежные дела Гаузера и, на первых порах, приглядывал за мной. Внешне, Крамаренко не производил внятного впечатления. Женоподобное тельце; вялые, сонные движения; носик – птичий клювик; очки с большим увеличением, делающие из глаз куриные яйца. Но… какой актёр!..

 К примеру: идёт обсуждение вопроса по проблеме отвода грунтовых вод из подтапливаемого подвала. Присутствующие высказывают свои предложения. Один Саша молчит, умиротворив белы ручки на столе, а голову – на ладошках. Кажется: кроткий котёнок, насосавшись молочка, спит, прикрыв веки. Гаузер нервничает, резко критикуя предлагаемые варианты. Наконец, он переводит взгляд на любимца и спрашивает на ломаном русско-украинском: «Саша – твой думка?..» В ответ, густой домашней сметаной медленно разливается тишина… Саша не реагирует… Саша молчит… Они думают… Его клюв воткнулся в мягкие пальчики… Гаузер напряжённо безотрывно смотрит на хохлацкую макушку… Идёт четвёртая минута молчания (без преувеличения )!.. Мухи отменили дальние перелёты, пошли на посадку; перестали сучить лапками – замерли в ожидании. Мне становится не по себе! Начинаю ёрзать, тревожно поглядывая на обоих: «Заклинило?!»… Чувствую себя пассажиром самолёта, с заглохшими в полёте моторами… Состояние тихой паники!.. Хочется дать по башке: «Ну, давай!.. Рожай!.. Заводись!..» И когда стало ясно, что из этого пике нам не выйти никогда, вдруг, выстрелом вскидывается веко! Сашин глаз, увеличенный линзой до размеров дыни, вылупляется на Гаузера. Глаз излучает такой УМ, такое хитрое лукавство, что всем присутствующим становится совершенно неважно, какое конкретное решение выдаст мягкий ротик. Понятно главное – такой глаз знает Истину!… Гаузер в полном восторге! Притом, что Сашино предложение наибанальнейшее, (прорыть по периметру дренажную канаву), оно принимается сходу.

 Меня от этого «индийского кино» просто передёрнуло. Никак не предполагал, что такие «примитивы» могут работать.

 Способностями лицедейства я не пользовался и, скорее всего, выглядел задёрганным и мрачным типом. На приставания начальника: «Александр! Почему ты невесёлый?» - отвечал: «У меня морда такая».

 Ему после обязательного послеобеденного пива легко впасть в игривое настроение. А я постоянно находился в состоянии напряжения. Да и позже, то, что называется нормальной стабильной работой, ко мне так и не пришло. Вначале я считал причиной дерганины собственную некомпетентность и неосведомлённость. Но теперь, оглядываясь назад, ясно вижу – был бессовестно перегружен.

 

 6.

 

 Время летело. Я осваивался, приобретал опыт и многое стал понимать. На фоне ежедневной суеты обрисовались и главные проблемы. Первой, как мне тогда казалось, была проблема рабочих.

 Упоминал ранее, что два десятка человек уже было под моей опекой. Но, Гаузер предупредил: скоро их станет шестьдесят! Эта новость меня беспокоила. Я не видел в команде костяка будущего коллектива. Люди были разобщены и ходили на работу как на каторгу. Запуганные, они чуждались даже друг друга. Приходили утром, холодно здоровались, и скреблись весь день по рабочим углам. Очень все разные, но одинаково угнетённые.

 Одни, хлебнувшие горя, пахали, как затравленные. Например, бывший белорусский народный депутат «демократического созыва» Юра Бейзаров. Попал человек в переделку: прокатили на выборах; лишился работы – единственного источника доходов; серьёзно заболела маленькая дочурка. Девочке требовалась дорогая операция. Жена впала в истерику. Что называется, пришла беда – отворяй ворота. И дошёл Юра до состояния «богомола». Кто не знает, есть такое худющее, как палка, насекомое – глаза навыкате…

 Другая категория работников, к счастью малочисленная, легко мыслящие субъекты. Для них немецкая дисциплина – непреодолимое препятствие. Их характерная черта – патологическая страсть к опозданиям. Хоть минуточку, но украдут. Стиль поведения заискивающее-нахальный; цинизм в высказываниях; приблатнённые повадки – в манерах. Их «задницы» пребывали в непрерывном режиме поиска – где бы присесть? А то ещё припрутся с «бодуна», да втихаря опохмелятся. Этих не жаль, и я таких особо не задерживал. Троих алкашей пришлось выгнать сразу.

 Оставшиеся, были нормальными людьми и хорошими специалистами. Мне казалось, они понимали слова. Требовалось лишь завязать контакты, выделить самодостаточные натуры, на которые можно опереться, и наладить человеческие отношения. «Нутро» моё не принимало «гаузеровских» методов запугивания. Страха вокруг и так витало в избытке. Обстановка давила на психику: серый мрачный холод; в темноте, невидимый, затаился надзиратель – буравит недобрым глазом. Прервёшь работу – раздаётся раздражённый «окрик», после которого летишь на улицу «белым лебедем», искать себе новый «хомут»…

 Подобные взгляды на отношения рабочих с начальством укоренились. Приходилось признать, такой стереотип поведения был максимально близок к реальным обстоятельствам. Согласно устоявшимся понятиям, любой представитель администрации, в том числе и я, вызывал неприязнь и даже ненависть. Как враг.

 Мой жизненный опыт подсказывал, что снизить вероятность получения пакостей от деструктивно настроенных подчинённых можно одним способом – снять конфронтацию и заслужить доверие. У нормальных людей только взаимная симпатия вытесняет вражду и цементирует сообщество. Страх – для «быдла». А для «быдла» я пастух плохой. Нет во мне куражу и желания гонять себе подобных. Наоборот, хотелось вспомнить простые созидательные стимулы: энтузиазм, дружбу, поощрения. Конечная цель – избавиться от австрийского тюремного надзора; перейти на бригадное самоуправление. Упор на привычный нам коллективизм. Эта утопия могла стать реальностью, если конечным её продуктом была бы высокопроизводительная и качественная работа.

 Чуть позже наш коллектив доказал, что прекрасно работает без внешней опеки. Но это было позже. А в тот момент мои предложения, изложенные на сходке с рабочими, вызвали споры. Публика разделилась на три группы. Одни с энтузиазмом меня поддержали. Другие подозревали, что нововведения приведут лишь к большей эксплуатации. Третьи, вообще кисло отмалчивались, желая лишь отмотать свой срок и смыться. Стало очевидно – сильно недоверие. Правда, я иного и не ждал. Лиха беда начало.

 Но был ещё Гаузер. Он видел, что происходит какая-то возня, и я вынужден был изложить ему суть моих планов. Технически просил немного: 1. Отдать право формирования коллектива мне (до этого, даже Крамаренко самовольно приживлял нам уволенных из своей «бетонной» бригады бездельников); 2. При успешной работе разрешить премировать отличников.

 По сути я просил нормальные рычаги управления.

 Гаузер долго смотрел на меня своими красными выпученными «буркалами», а потом вытянул руку и согнутым пальцем постучал у меня по макушке: «Александр! Они насрут тебе на голову!» Затем, решительным тоном продиктовал мне основной принцип решения кадровой проблемы: «Так! Слушай сюда!.. Идёшь за ворота! Выбираешь из толпы десяток соискателей! Через неделю, шестерых изгоняешь и набираешь «свеженины»! Так – до полного комплекта!.. Понял»!?..

 Такая рецептура! Просто, дешево и без тени сомнения. Дальше – больше! Пару раз он всерьёз рекомендовал бить рабочих, демонстрируя свой кулак. Бедный австриец. Он жаждал простоты. У тех же немцев есть хорошая пословица: «Просто – в голове у дурака». Будущее показало: стучать по башке следовало не у меня!..

 Занятно, однажды на тему отношения к личности начальник даже вступил со мною в «философскую» дискуссию. Гаузера рассмешило цитирование мною пословицы из «Корана»: «Потеря одной жизни – равна утрате целой вселенной». Свой взгляд на проблему он озвучил тоном многоопытного мужа, поучающего недоросля: «Представь себе, плывёт корабль!.. Кто-то свалился за борт!.. Что изменится?.. Плыл корабль, и плывёт себе далее!»

 И возразить нечего. Разве только поменять акценты. Допустим, герр Гаузер за бортом. Что тогда изменится?.. Не на корабле – для самого «философа»?.. И для его вселенной?.. Где и чем он тогда станет «лепить» и оглашать свои примитивы?.. Но, видимо, личный его опыт не позволял допустить и мысли, что Гаузер может оказаться за бортом. Герберт Гаузер непревзойдённый, непотопляемый «капитан»!.. Immer!..

 

 7.

 

 А опыт у «хера» действительно имелся. Он сам рассказывал, что долго работал в Африке и на Ближнем Востоке. Узнав про это обстоятельство, я понял, откуда проистекает (у него, и у его австрийских коллег) предвзятое отношение к «чёрным».

 В фирме «ЛЯЙ», за доллар в час, работал огромный двухметровый чёрнокожий Али. Кажется, он происходил из Судана, но давно ассимилировал в Москве. Женился на русской, завёл детей, защитил кандидатскую по экономике. Жена служила на телевидении, а он, от безденежья, подрабатывал на стройке. По десять часов кряду, безостановочно сбивал плоским ломом бетонные наплывы. Другой работы австрийцы ему не поручали. Мне нравился этот добродушный гигант и его добросовестная работа. Мы подружились, и я задумал переманить его к нам. Но Гаузер даже слышать о неграх не желал. Похоже, в его представлении, все этносы и расы имели свою цену. «Чёрные» там стоили вполовину дешевле «хохлов». Возрадуемся, братья-славяне, что не сильно загорели!.. Любопытно, возвышался ли по этой иерархической шкале кто-то выше австрийцев?.. Впрочем, ответ предсказуем. Национализм есть некритическое отношение субъекта к себе и своему этно-культурному пространству.

 Если быть объективным, не все иностранные фирмы, работавшие тогда в столице, руководствовались принципами, подобными «гаузеровским». Строившие недалеко от нас шведы понимали важность атмосферы стабильности и предсказуемости в коллективах. У них имелась целая система поощрений и стимулов. Годами использовались неизменные рабочие команды, которые время не разлагало, а цементировало в монолит. Цементом служил постоянный рост квалификации, заработной платы и доверия.

 Восточные европейцы, работавшие в Москве по договорной системе, также ощущали себя увереннее. Поляки, словаки, югославы… У них в контрактах заранее оговаривались условия труда и быта. Наши «братья по соцлагерю» получали: пять долларов в час; стабильный выходной; горячий завтрак и обед; оплаченный отель, двухнедельный отпуск; бесплатный самолёт – домой и обратно. Можно не сомневаться, что подобная забота окупалась сторицей.

 Но подобное не про нас. Все наши льготы: вкалывать за доллар семьдесят пять в час… Остальное – за свои кровные. Желаешь сберечь заработанное, экономь. Экономь на всём. Во-первых, на жилье. Я слышал про логово, где на двадцати квадратах ночевали двенадцать «рабов»… Про отдых можно не упоминать. За восемь месяцев службы, я имел четыре дня выходных и две недели отпуска, за свой счёт. Даже медицинской аптечки на работе не было. Тайно удалось упросить приятеля-снабженца приобрести минимум перевязочных материалов и медикаментов. (Гаузер был сильно недоволен, но, посопев, промолчал).

 Совсем туго росла зарплата. Я в конце карьеры дослужился до 2.75 в час. Потолок рабочих – 2.35 (не ранее, чем через год безупречной работы).

 Прикинем, сколько выходило им «чистыми»? При двух долларах в час за тридцать десятичасовых рабочих дня счастливый «земеля» получал шесть сотен «зелёных». На еду и жильё улетало по сотне. Двадцатку – на транспорт. Остаётся триста восемьдесят. Скажите, москвичи, это много?!..

 А если спросить у «белых» людей? (Так мы называли рабочих из Западной Европы.) Эти имели немыслимые для нас деньги. Жестянщик из Германии получал 22 – 24 доллара в час.

 Я задавал себе вопрос: почему такая разница?! Неужели «наши» настолько хуже работают? Со всей ответственностью заявляю: нет! Не хуже!.. И если не набирать случайных людей с улицы, то мы дадим «фору» многим.

 Как-то отважился я спросить и у Гаузера: «Почему такая дискриминация? Ведь за наших нелегалов не «отстёгивают» государству ни налогов, ни страховки?!»

 Не знаю, сам ли он придумал ответ, или где-то подслушал, но выразился ясно цинично и хлёстко: «Каждый имеет ту цену, за которую готов продаться!» Впечатляет!?.. После таких откровений, иллюзии о добрых учителях-миссионерах, просветителях-демократах тают быстро. И, рано или поздно, от осознания, что тебя держат за дурачка, приходит ожесточение. Пропадает желание работать. С этого момента агитпроп бесполезен. Стена отчуждения отражает любые «праведные» слова. Начинается «сачкование». Рабочими разрабатывается хитроумная система оповещения о приближении «капо». Начальник становится врагом подчинённому. Вот тогда учение Гаузера остаётся единственно верным методом. Только результат такого правления непредсказуем… Впрочем, в конечном итоге – предсказуем…

 Но я, как всякая двуногая тварь, желал жить и чего-нибудь натворить. Поэтому тихо и помаленьку гнул свою линию. За полтора месяца основательно вычистил бригаду от пьяни и бездельников. От тридцати пяти осталось двадцать шесть отборных бойцов. Интересно, что производительность бригадного труда сохранилась прежняя. Похоже, наша лодка освободилась от балласта. Легче планировалась работа; ликвидировали дефицит инструментов; меньше стало суеты и проколов.

 Но пошли дела непонятные!..

 Шеф как-то притих; ходил задумчивый. Ко мне не лез. Казалось, он что-то решает… Вдруг, стал резко набирать людей… Причём набирал сам! Да такой «непотреб», в сравнении с которым, ранее уволенные казались просто безгрешными ангелочками! Например, шеф приволок лично, за руку, двоих питерцев. Представил их знакомыми своей жены. Один – маленький, щупленький, чёрненький, с серьгой в ухе и с золотым черепом на шейной цепочке. Оказался «сатанист». Другой – «афганец», с разрушенной психикой; органически обиженный «правдоискатель», с лёгкостью переходящий от нытья и слёз, к угрозам. Несмотря на спортивное телосложение, «афганец» по работоспособности равнялся «сатанисту». Один городил бредни о своём «рогатом» духовном патроне; другой – безостановочно доказывал всем свою правоту и повторял любимое слово: «Обидно!».. Жаль их – больные люди. Но я был в отчаянии! Из одиннадцати приведенных Гаузером, лишь шестеро, более-менее, умели работать.

 Я – недоумевал… Зачем это?!.. Не мне же назло?

 Те коллеги, что были ближе к администрации, утверждали, что понимают мотивацию подобных действий, намекали на «раздувание» сметы и другие бухгалтерские штучки. Может, и так. Но сейчас, логика сих «реформ» мне представляется проще. Гаузер всегда предпочитал любые проблемы решать прямым нахрапом.

 Такая инъекция «свежих» сил не осталась без последствий. В работе снова присутствовала толкотня, нехватка инструментов, свары. Случились даже стычки между «стариками» и «салагами». Лучшие специалисты, не боявшиеся остаться без работы, открыто поговаривали об увольнении. На «раздрай» и «брожение», Гаузер прореагировал привычным методом: стал «крутить гайки». И «пружина» лопнула!

 Однажды, делая внеочередной обход, шеф застукал за досужей болтовнёй двоих «мастеров»: Сашу – харьковчанина, и Дмитрия – бывшего офицера из Белоруссии. Вердикт был жёсткий: Дмитрия – за ворота; Сашу, как заслуженного специалиста, оставить, но предупредить.

 Харьковчанин поступил ещё хуже – прибег к помощи русского национального «лекарства». Явился утром навеселе и поднял «бузу». Искра попала на горючий материал. Устроили митинг. Бригада забастовала.

 Мне пришлось выслушивать всё, что у них накипело. Главные требования: прекратить обращаться с людьми, как со скотом, и вернуть назад «офицера»!

 Я понимал, что дело не в Дмитрии. Просто, всем всё осточертело. А подспудное желание покончить с унизительным положением, созрело давно. Предсказуем был и исход бунта. В душе парни это понимали. Но уже понесло! Им захотелось, сбросив постылое иго, громко хлопнуть дверью. Попытки вернуть рабочих к разуму оказались тщетными. Эмоции сорвались с цепи. Кричали, что их «с ногами-руками» возьмут другие фирмы; требовали австрийца для разговора!

 «Уволить!» - приказал шеф, после моего доклада о митинге. Видя недоумение, он зыркнул своими белёсыми буркалами: «Да! Да!.. Всех!..»

 Похоже, подобная ситуация в его практике не являлась уникальной, и стереотип поведения был отработан. Меня взяла досада и злость: «Что я, челнок тебе!?.. Иди, и объясняйся сам!» Не поднимая головы, произнёс: «Я должен им это сказать?»

 Решив, что я струсил, Гаузер порывисто встал: «Пошли!..»

 Пробравшись сквозь толпу, он обвёл всех насмешливым взглядом:

 - Что господа имеют мне сообщить?!

 Выслушав требования, велел мне переводить: «Кто не хочет работать, пусть уходит!»

 Братва загалдела: «Давай выясним!.. Давай поговорим!..»

 Ответ прозвучал короткий и на русском языке: «Зачем?!..»

 Митинговальники и сами не знали зачем. На этом дебаты закончились и стороны разошлись. Наши – заметно удручённые…

 Если не брать в расчёт конечный результат конфликта, шеф выглядел орлом! Не поддался шантажу. Но результатом побоища была потеря лучшей и квалифицированной части «войска». С кем теперь «воевать»?..

 Сей вопрос, всплыл уже в день погрома. Я предложил, на подмену, вызвать знакомых мне и проверенных рабочих со Львова. Но придется отыскать сразу много жилья. Это хлопотно и дорого. Как всегда, начальник предпочёл простоту. Часть «бойцов» рекрутировали с улицы, а другую часть «оторвал от сердца» Крамаренко. Боекомплект набрали быстро, но не все «патроны» стреляли. «Уличных» требовалось обучить ремёслам, и Гаузер принял в этом деятельное участие.

 «Оторванные от сердца», показались работящими и толковыми ребятами. Почти все, они были обывателями украинского города Шостки; призывного и допризывного возраста, скрывавшиеся от военкоматов. Меня беспокоило, что в поведении молодых людей присутствовал сильный налёт «приблатнённости». Оказалось, что он не случаен и, не единожды с этим возникали проблемы. Как молодые волчата, хлопцы быстро двигались, схватывали суть дела мгновенно. Но были себе на уме, и взгляд их выражал всё что угодно, кроме приветливости. Держались отчуждённо и недоверчиво. Впрочем, с некоторыми удалось наладить отношения, и они раскрыли мне истоки такого поведения.

 Из рассказов следовало, что причиной блатных тенденций были нравы, царившие в их родном городишке.

 

 8.

 

 Ещё с пятидесятых годов течение жизни в Шостке определял гигантский химический комплекс, выпускавший взрывчатку, порох и фотоматериалы. Почти всё население города так или иначе связывало свою жизнь с комбинатом. А, по существовавшей ранее практике, именно в небольшие промышленные населённые пункты, на перевоспитание рабочим классом, направлялся уголовный элемент: «зеки» – после отсидки; ссыльные – на поселение; так называемые «химики», которым срок заменяли вредными работами. Криминал в такой степени заполонил город, что тот стал похож на «зону».

 «Бытие определяет сознание» – учили нас когда-то. И сознание, особенно молодое, приспособилось к реалиям. Творцами ментальной среды города стали «урки». Наглые, не знающие преград и тормозов, – чем не «герои»? Они определяли мировоззрение, вкусы, повадки, законы поведения молодых; и даже их походку. Законы эти просты. Жизнь – собачья свалка, где сила определяет всё. Беззубому – конец! Сочувствие – слабость! Искренность – для идиотов! В банде – сила: «Заяц с шоблой – хрен ложил на льва!»… Взращенные на таких принципах юнцы, неминуемо сбивались в уличные стаи, враждующие между собой. Начались «разборки», «войны», «шутки»… «Шутки» незатейливые. Например: угнать в лес бочку с пивом и неделю упиваться всей шпаной. Можно ещё избить до полусмерти «чужака», неосторожно забредшего на подконтрольную банде улицу. Самые «отмороженные», в своих фантазиях предела не имели. Рассказывали про такое развлечение: покупается рыболовная блесна с тройным крючком; к ней крепят тротиловую шашку с запалом, поджигают шнур и бросают в толпу «врагов» (пацанов с соседней улицы). Зацепится блесна за куртку – половины спины у человека нет…

 Печально, что скрыться молодым от подобных порядков было некуда; как рыбёшке в протухшем пруду. Ни одна душа не оставалась без блатной опеки.

 Работал у нас из шосткинских девятнадцатилетний Саша. (Простите, так повезло, в бригаде половина сотрудников звались Александрами). Интеллигентный, эрудированный, симпатичный парень – из семьи школьных учителей. Толковый работник, легко справлявшийся с любым заданием. Попросил он у меня однажды отпуск на десять дней. Причина: у любимой бабушки курей украли!.. «Не в курах дело!» - пояснил Саша: «Если я не соберу свою банду, и не затею поиск-разборку, мой статус в квартале понизят… Причём, разборку непременно следует завершить наказанием воров. Не обязательно истинных. Просто кого-то нужно побить. Иначе, меня начнут «опускать». А «опущенному», и в магазин спокойно не выйти…». Хочешь, не хочешь – кати к бабушке! Тем, кто пытается жить вне законов улицы, хуже всего. Им прохода не дают!

 Такие нравы. Они, конечно же, оставили след в формирующихся мозгах. На всю их последующую жизнь, во взгляде молодцов будет читаться жесткая печать: «Сделано в Шостке!»

 Но, что удивительно, вырвавшись в Москву, всё шосткинское землячество держалось дружной компанией. Бывшие заклятые враги из соперничающих банд, обнимались как братья. Туалеты измарали дурацкими надписями: «Шостка – Сила!» Врагами для них теперь стало все московское окружение. Я спросил: будет ли продолжаться дружба дома? «Неее!..» - хором оскалились граждане Шостки... Надеюсь, с тех пор они поумнели. О том, что подобрели, даже не заикаюсь…

 

 9.

 

 Вернёмся к нашим делам. Обучение принесло свои плоды, и производство зашевелилось. Спустя две недели после бунта нам удалось достичь сносных темпов работы. Мне здорово помогли некоторые «самородки», такие как Александр Камаев из Донецка. Умный и обаятельный мужик (очень похож на Шевчука, из ДДТ). Парень работал как заведённый, быстро и качественно. Его помощник жаловался, что Саша и во сне орёт про работу. К сожалению, Александр имел пристрастие к «стакану». Позже, Гаузер выжил Сашу со стройки (за дерзкие высказывания).

 Между тем, "ЛЯЙевцы" возвели уже двенадцатый этаж. Фронт внутренних работ расширился, и к работе подключилось множество фирм, подрядившихся начинить домину трубопроводами, вентиляцией, подвесными потолками, полами, дверьми, сантехникой… Всем тем, что превращает пустые стены в жильё. Зачастили «фуры» со стройматериалами. Иногда, по три на день. Начались погрузо-разгрузочные «авралы», в гонке и сутолоке которых про безопасность труда мало кто вспоминал… И, что должно было случиться, случилось…

 По приказу Гаузера, я сформировал команду из восьмерых рабочих и откомандировал их в распоряжен




Повесть

      Версия для печати
      Читать/написать комментарий                    Кол-во показов страницы 68 раз(а)





Рекомендовать для прочтения


Проверить орфографию сайта.
Проверить на плагиат .
^ Наверх




Авторы Обсуждения Альбомы Ссылки О проекте
Программирование
Hosted by Хостинг-Центр