Самиздат Текст
RSS Авторы Обсуждения Альбомы Помощь Кабинет

ТЁТЯ ШУРА. Из цикла «Поэзия Прозы»

Из цикла «Поэзия Прозы»

Всем матерям безвинно

убиенных детей своих

посвящает автор

коленопреклоненно

Мы молоко из Вологды не возим.

Мы в Воркуте построили совхозы,

не два, не три, а дюжину пока.

А может, скоро их число утроим -

коровников, питомников настроим,

чтоб городу – залейся! - молока.

Мы сена у Тамбовщины не просим.

Мы сами травы тундровые косим,

они здесь часто – в человечий рост…

И вот в такую травяную пору

направил город армию шахтёров

в совхоз, на двухнедельный сенокос.

Мы сколотили добрую бригаду

(для дела надо, а не для парада).

Приехали в подшефный свой «Горняк»;

среди ромашек вздыбили палатки,

взялись за косы и за сеножатки,

и закипело дело – только так!..

А солнце незакатное светилось,

росли стога, ложился в ямы силос…

Не отставали дамы от мужчин.

Не только нам досталось в эту пору,

досталось трактористам и шофёрам,

не покидавших сутками машин.

Не знаю почему, но как-то сразу

мне примелькался допотопный «газик».

Не столько «газик», - женщина на нём:

солидная, давно не молодая;

из-под косынки прядь её седая

упрямо выбивалась над рулём.

И взгляд таил ухмылку балагура.

А звали шоферицу – тётя Шура.

Она метала шутки по лугам.

Она здесь полководицей казалась,

и всё ей безупречно подчинялось.

А почему? – не понимаю сам…

Она руководила и басила:

-Грузи полней, чтоб зря не жечь бензина,

а то, поди, настроятся дожди,

тогда не переждёшь их до мороза.

Эх, и люблю я время сенокоса!

И что за красотища, погляди!.. –

Она ко мне как будто обращалась.

И я в её глазах заметил жалость;

ту жалось, что на лицах матерей,

когда от них надолго уезжают,

когда они любимых провожают,

и незаметно крестят у дверей…

-Не откажи, родимый, тёте Шуре.

Давай присядем, по одной искурим.

Кури мои. Я только «Беломор»

употребляю с некоторых пор.

Любил мой Вася эти папиросы.

Он был шофёром. А потом матросом.

Мы жили с ним на Волге до войны.

Построили домишко и хлевишко,

родили трёх здоровых ребятишек,

и ни одной девчонки: все – сыны!

Скажу не для хвальбы, а просто к слову:

была я работяща и толкова,

Любила Ваську и его дела;

не отставать от мужика стремилась,

и у него шофёрству обучилась,

и на «права» экзамены сдала…

Но в сорок первом – в пору сенокоса

отправили любимого в матросы,

а я осталась с пацаньём одна.

И накрепко уселась за баранку,

впряглась в тугую шоферскую лямку…

А что попишешь?! По стране – война!

Я непогодь осеннюю месила,

В разбитый Сталинград зерно возила,

обратным рейсом – мины и солдат.

И страшное со мной случилось горе:

вернулась я однажды на подворье,

а хаты нет - в неё попал снаряд.

Влетел он, смертоносный, на рассвете,

когда спала свекровь, и спали дети,

и всех накрыл он разом под собой.

Теперь представь, какое было дело…

Тогда я жить минуты не хотела,

но за селом уже метался бой.

И я в него метнулась как шальная.

И воевала, продыху не зная.

Я раненых возила из огня.

Несчётно раз бывала под обстрелом,

с утра до ночи смерть в глаза глядела,

но мне казалось будто я – броня.

Всё лихолетье об одном мечтала:

дожить, забыть, и всё зачать с начала;

уж так у нас в России повелось…

Но раннею весною в сорок пятом

мой Вася подорвался под Кронштадтом.

И снова всё во мне оборвалось…

Я от тоски сюда завербовалась.

Ушла в себя. И навсегда осталась

одна как перст. На всей земле – одна.

А в общем, не одна. Спасают люди:

они меня жалеют и не судят,

когда я напиваюсь допьяна.

Меня в совхоз направили.

И сразу я получила этот самый «газик»,

он сделался мне домом и семьёй.

Рождённый и крещённый после фронта,

он прожил у меня без капремонта.

А уж теперь - на пенсию. Со мной!..

-Не откажи, родимый, тёте Шуре.

Страде конец. Давай ещё покурим.

Давно мне не случалось поскулить.

А вот к тебе я сразу пригляделась,

и вдруг невыносимо захотелось –

по-бабьи, душу горькую излить…

А если хочешь, заходи погреться.

Я не для слова говорю. От сердца.

Цейлонским чаем с мёдом напою.

А пожелаешь – выставлю хмельного.

Но только я сама до выходного –

ни с Богом, ни с директором не пью.

Мне отстучало пятьдесят четыре.

Всего хватает у меня в квартире:

и мебель, и красивые ковры,

и шуба, и другие одежонки,

на чёрный день отложены деньжонки.

Но смертно не хватает детворы.

Хочу тебе по совести признаться:

я в сорок лет придумала отдаться

лишь только для того, чтобы родить.

И мужика наметила покраше,

и в тундру увезла его подальше,

да не посмела Ваське изменить…

Меняла осень тундровые краски.

Мы в «газике» тряслись до Сивой Маски,

ни слова, ни о чём не говоря.

И только заворожено глядели

как за семидесятой параллелью

рождается багровая заря.

Перекликались в кузове бидоны,

я на ухабах отбивал поклоны,

покорно подчиняясь тормозам.

Потом полез в карман за «Беломором»,

сам закурил и прикурил шофёру.

И загрустил по маминым глазам…

Воркута - станция Сивая Маска,

совхоз «Горняк», август, 1968.


Оценить, написать комментарий



Проверить орфографию сайта.
Проверить на плагиат .
Кол-во показов страницы 15 раз(а)


Персональные счетчик(и) автора
Купить книги Валентина Гринера






Поэзия


Что пишут читатели:



Любовь (2016-10-22)
Спасибо большое автору! С грустью вспомнилось детство и школьные годы, прожитые в том самом совхозе"Горняк"наш папа работал там главным инженером(механиком). И стёрлись в памяти многие лица с которыми жили бок о бок много лет. Но пора сенокоса, горняцкая страда, вспомнилась очень живо! А вот тетю Тоню (Шуру) припоминаю правда с трудом. Про её семейную трагедию и знать не могла-мала была. И папы уже нет в живых, чтобы расспросить про неё! Спасибо за простые но до глубины души пробирающие стихи- историю, каких в послевоенные годы было множество!

К началу станицы