Виртуально Я. Литература для всех Стихи, проза, воспоминания, философские работы, исторические труды на "Виртуально Я"
RSS for English-speaking visitors Мобильная версия

Главная     Карта сайта     Конкурсы    Поиск     Кабинет    Выйти

Ваше имя :

Пароль :

Зарегистрироваться
Забыли данные?




ВОЗВРАЩЕНИЕ, или Пять дней пса Николая Васильевича

 Константин Руднев

 

 ВОЗВРАЩЕНИЕ,

 или

 Пять дней пса Николая Васильевича

 

 

 

 

 I

 

 …Коля, Коленька!… Не уходи…

  Её голос набатом стоял в ушах Николая Васильевича.

  …Живи!…

 

  «…Живи… – Николай Васильевич задумался и почесал левой лапой за ухом. На хвосте опять что-то кольнуло. – Это разве жизнь? Холод да сукины блохи! Причем буквально…»

  Если бы набор мышц на песьей морде Николая Васильевича позволил, он бы сейчас саркастиче-ски ухмыльнулся. Встреченная им утром достаточно опрятная на вид болонка наградила его целым коче-вым блошиным цирком. Хорошо хоть не преодоленная пока брезгливость заставила его не подпускать премилую собачку слишком близко, но блохам, очевидно, тесные контакты вовсе и не требовались.

  «Однако, до чего же хочется жрать…»

  Два дня бытия в собачьей шкуре отнюдь не улучшили лексикон Николая Васильевича. Он бук-вально на собственном опыте испытал собачий голод и холод.

  «…И напрасно это я индусам не верил – про жизни прошлые, настоящие да будущие. Получше к собакам относился бы, наверное..»

 

  Становилось все холоднее и голоднее, и Николай Васильевич принялся лихорадочно вспоминать, где находились ближайшие места скопления поклонников индуизма, сносно относящихся к бездомным собакам. Таковых в памяти не возникало. Вот разве что заведения питейные – бескорыстные любители Бахуса на первой стадии опьянения в основном отличались определенным радушием по отношению к животным. Очевидно, предчувствуя, что сами через пару минут будут мало чем отличатся от братьев наших меньших, мужики в пивнушках иногда подкармливали четвероногих собратьев. Правда, возможен был и побочный эффект – могли и побить. Но это уже зависело от удачи и от количества выпитого.

 

  С такими-то грустными мыслями Николай Васильевич завернул в ближайший к больнице бар «Нектар». Вообще-то, надпись над дверью горделиво возвещала: «Кафе «Нектар», но словом «Кафе» об-мануть кого-либо было невозможно – на человека, вздумавшего заказать здесь кофе, посматривали по-дозрительно и с опаской.

  Потенциального кормильца Николай Васильевич заприметил издалека. Приличного вида мужичок в кожаной куртке, эдакая помесь инженерного состава низшего звена с бригадиром средней руки, уверенно шествовавший к стойке бара с недвусмысленными намерениями. «Главное – попасться ему на глаза, когда он будет идти обратно. Пусть почувствует, что нехорошо начинать трапезу без заботы о ближних», – думал Николай Васильевич, как бы невзначай увязываясь за мужичком.

  «Ну-с, и что же мы будемте заказывать?» – молча, разумеется, любопытствовал пес Николай Ва-сильевич, наблюдая искоса, снизу вверх, за диалогом мужичка с одной стороны стойки и женщиной-продавцом – с другой.

  - Сто пятьдесят грамм,… - доверительно сообщил продавцу о своих планах мужчина в кожаной куртке. – Пару сосисок…

 «..Ура! Хорошо, что две!…» - порадовался за мужика Николай Васильевич.

  …и бутылочку..

  «Чего ?! – Николай Васильевич не мог не заинтересоваться.

  … «Жигулевского».

  «Пиво с водкой среди бела дня? Это смело!…Прощай, работа, утром свидимся!»

  Дальнейшие действия повергли Николая Васильевича в прям таки шок. Мужичок попросил разбавить водочку, указав жестом на электрочайник с клубящимся над ним паром, и , получив в стакан порцию кипятка, чинно проследовал к столику.

  «Ave, Caesar! Morituri te salutant!» - вспомнилось Николаю Васильевичу жуткое приветствие гла-диаторов, и он едва успел увернуться от непомерно уверенной поступи мужичка. «Надо непременно ус-петь выпросить колбаску до того, как он все это употребит!» – пронеслось в мозгу у Николая Васильеви-ча, и он попробовал присесть в стандартную позу пса-попрошайки, чем сразу заслужил внимание окру-жающих: какой-то явный пролетарий с несознательно красным носом попытался его лягнуть, а старушка, подрабатывавшая к пенсии у дверей бара сбором милостыни, посмотрела на него с искренним пониманием и сочувствием.

  «Да... И в бытность людьми приходится попрошайничать, только позы при этом не столь откро-венные. Энто государство у нас такое своеобразное… Ну, ты, камикадзе, поделись колбаской перед вы-летом!» - Николай Васильевич твердо посмотрел в глаза мужичку в куртке.

  Тот ответил Николаю Васильевичу долгим и грустным взглядом, вздохнул и, расчленив пласти-ковой вилкой одну сосиску, кинул половину оной под самый нос Николая Васильевича. Сосиска не успела даже коснуться напольной плитки, так как Николай Васильевич словил её на лету. Словил не потому, что стал по-собачьи нетерпелив, скорее потому, что все ещё осталось некое чувство брезгливости, мешавшее подбирать жизненно важные продукты питания с земли.

  Мужичек тем временем вытащил какой-то потрепанный блокнотик, извлек из него чистый листик, достал ручку и принялся в нем что-то задумчиво писать.

  «Прощальная хокку, не иначе. Что еще может написать человек, собирающийся освежиться эда-ким «коктейлем Молотова?»

 Мужичек отложил свой блокнотик. Отрешенность японских самураев при священном обряде ха-ракири меркла по сравнению с сосредоточенностью, с которой он поглощал свою взрывоопасную смесь.

 Внезапно грохнула форточная рама. Промозглый ноябрьский ветер рывком растворил ее и до то-го, как подоспевшая охрана в виде старушки-уборщицы успела преградить ему путь, захлопнув форточ-ку и зажав для верности шпингалетом, успел ворваться вглубь помещения. Он вдоволь наигрался со шторами, сбросил пару выбитых чеков с прилавка и широким размашистым движением вырвал у му-жичка-самурая его листочек и, покрутив его немного в воздухе, бросил к ногам Николая Васильевича. И пока уже несколько полупьяный субъект нелепым пауком пытался возвратить себе свое сокровище, Николай Васильевич успел прочесть несколько строк:

 

 …Треплются ветром разбитые чувства,

 С неба, прорвавшись, падает дождь.

 В небе так серо, в жизни так грустно.

 Все, что не слышишь, кажется – ложь…

 

 «Поэт, блин…Ядрены макароны! Спиваются они нынче, бедняги! Такова, видать, судьба боль-шинства российских поэтов, - Николай Васильевич вздохнул, повернулся и грустно засеменил к выходу. – Эх, Россия! Никакого искусства пития, пьянство сплошное!»

 Ему припомнились их веселые шумные семейные застолья. Он во главе стола, поизносит тост за здравие почтивших их своим присутствием гостей, Надежда Петровна хлопочет вокруг, следя, чтобы все были всем довольны, все чинно и благопристойно

 «А как же теперь? В моем новом обличии тосты особо не попроизносишь, - горестно усмехнулся пёс. – Но я ведь и такой кому-нибудь ценен? Наде, дочкам?»

 Да, только они могли дать ему на это ответ, и лапы сами понесли его домой…

 

 

 II

 

  «Ты помнишь, как все начиналось?.. Мм-да, а начиналось все, как это ни пошло звучит, с самого что ни на есть конца…»

 

  В тот день Николая Васильевича на работе ждали с большим нетерпением. На одной сделке он умудрился заработать для фирмы более десяти тысяч долларов, и теперь его проценты за работу состав-ляли около двух с лишним тысяч, а такого его директор еще ни одному сотруднику не прощал - его ис-кренним убеждением было то, что человек голодный работает в два раза охотнее сытого, а потому он всеми правдами и неправдами стремился сводить доходы своих работников до официального прожиточ-ного минимума.

  -Николай Васильевич, зайдите, пожалуйста, к Вадим Вадимычу, - прощебетала секретарша Ле-ночка, едва он ступил на порог офиса. – Страстно желали вас видеть.

  Она показала глазами на директорский кабинет.

  «В сущности, прелестнейшее создание, - думал о секретарше Николай Васильевич, заходя в каби-нет директора. – а все не замужем. Не складывается, хоть и деньги вроде есть, да все не то…»

  Директор встретил его с обычной двойственной улыбкой.

  - Проходите, Николай Васильевич, присаживайтесь.

  Настроение у Николая Васильевича было паршивое, но к бою он был готов, как всегда. Опасаться, в принципе, ему было нечего, да и собственно сам страх действует на каждого по-разному: люди отступают назад, кошки замирают на месте, собаки бросаются вперед, на объект угрозы. Поэтому Николай Васильевич считал собачий страх более действенным, и на давление отвечал давлением (там, где это было целесообразно, разумеется). Он сел и выжидающе посмотрел на директора.

  - Ну что, Николай Васильевич, с заказом на текстильный комбинат вы сработали вроде как непло-хо, сумму выплаты вам сейчас в бухгалтерии уточняют, но я хотел бы заострить внимание на других за-казах… Тех, на которых мы, откровенно говоря, недополучили…

  И тут пошло-поехало…

  «Какие именно заказы?… Давайте разберемся… Да вот хотя бы… Да это ж глупости!… Ну, в об-щем, двадцать процентов за такую работу – многовато... Договор показать?… И что ты с ним сдела-ешь?…. В суд!… А, может, - в морду?… Можно и в морду!…»

  В общем, славно пообщались. В итоге сошлись на полутора тысячах, выплачивать которые, разу-меется, будут постепенно. На выходе немного поболтал для успокоения с секретаршей.

  - Что ж вы так все время? Каждый раз такой крик – никаких нервов не хватит.

  - А куда деваться? Жизнь такая! – бросил избитую ничего не значащую фразу Николай Василье-вич, и, испытывая двойственное чувство полупобеды, проследовал в бухгалтерию. И так весь день – сплошные нервы с частичным материальным вознаграждением.

 

  « Там он доподлинно узнал, по чем она, копеечка…» - слова из старой песни Высоцкого крути-лись в его мозгу весь путь от автомобильной стоянки, где он ставил свой видавший виды «жигуленок», до самого двора. Был уже очень поздний вечер, плавно переходящий в ночь. В висках немного ломило, все тело как-то занудно сигнализировало об усталости, и только небольшая упругая пачка купюр в бар-сетке придавала какую-то неприличную энергию и уверенность.

  «Пошлый век, пошлые стимулы… Что греет наши очерствевшие души? Вот эти разноцветные дензнаки? Неужели все ради них?» Такие мысли иногда обуревали Николая Васильевича. Все-таки нату-ру философа не прикроешь никакими костюмами среднего менеджера. Рутина в работе еще не заедала в виду отсутствия таковой – каждый день нес какие-то сюрпризы, поэтому способность мыслить, выходя за рамки общего быта, у Николая Васильевича еще наблюдалась.

  «Нет, не мы – ради денег, а деньги – на службе у нас. Это всего-навсего универсальный инстру-мент оценки необходимости наших действий, самый простой и эффективный, а потому и самый по-шлый… Денег надо иметь ровно столько, чтобы о них не думать…»

  И тут внешние обстоятельства довольно грубо вывели Николая Васильевича из состояния вселен-ской задумчивости. Три неприметных тени, мелкой поступью следовавшие за ним и не представлявшие ровным счетом никакого интереса на освещенной улице (трое парней лет восемнадцати, лысоватых, мутноватых, в общем, обычная молодежь), в полумраке дворов преобразились в лихих рыцарей ночи без страха и упрека, джентльменов удачи, проще говоря – в наркоманов-отморозков, мелочным разбоем добывающих себе на заветные коробочки конопли или что-либо посущественнее.

  Боковым зрением Николай Васильевич уловил, как быстро и слаженно перестроились они в бое-вые порядки: первый с ненормальным ускорением пошел вперед перерезать путь, второй стал подби-раться сзади, а третий остался чуть позади, «на стреме». И тут Николаю Васильевичу припомнилось всё: и что уже двенадцатый час ночи, что в такое время их двор представляет собой, собственно говоря, без-людную пустошь, и что времени на оформление разрешения на газово-дробовой пистолет, мирно поко-ившийся у него дома, он так и не выкроил, а зря… А еще Николай Васильевич вспомнил о том, что в его барсетке, помимо небольшой пачки купюр, лежит большой реечный ключ от подъезда, который с небольшой натяжкой мог сойти хоть за какое-то подобие оружия.

  Спокойно запустив руку в барсетку и вынув ее оттуда с зажатым меж пальцев кулака подъездным ключом, Николай Васильевич резко повернул вправо, в просвет между домами, туда, где невдалеке све-тилась яркими «филлипсовскими» фонарями родная улица. Забежавшего вперед нарика сей маневр по-верг в полное недоумение, и заставил остановиться в растерянности. Нагонявший сзади нарик слегка опешил, а затем рванул, как мог за Николаем Васильевичем. Внезапно Николай Васильевич обернулся, и его кулак с зажатым в нем ключем вспороло воздух всего в нескольких сантиметрах от уха присевшего от страха и неожиданности нарика.

  «Смелее, их всего трое мудаков!…- подбадривал себя внутренне Николай Васильевич. – по край-ней мере, оставлю на них особые приметы – выколотый глаз, разорванный рот…» Николай Васильевич одним прыжком очутился над поверженным врагом и с чувством вогнал закованную в кожаную броню истоптанных туфель ногой куда-то в корпус по самое не могу. Прилив ярости и праведного гнева, в со-четании с чувством близкой опасности настолько овладели Николаем Васильевичем, что он готов был осыпать упавшего наземь грабителя-неудачника до тех пор, пока тот не перейдет в состояние покойни-ка-неудачника, но внезапная боль от тупого удара сзади атомной бомбой взорвалась в его голове. Дело в том, что забегавший вперед грабитель был на время оставлен без внимания, чем, очевидно был немало обижен, вследствие чего он извлек из неприметной доселе хозяйственной сумки обрезок водопроводной трубы, и что было его наркоманских сил, врезал ею по многострадальной голове Николая Васильевича.

  Но странное дело – дикая боль, вместо того, чтобы оглушить Николая Васильевича, наоборот, придала ему на несколько секунд нечеловеческих сил и быстроты. Он развернулся и выбросил кулак с острым реечным ключем навстречу похабно маячившей в полуметре от него рожи нарика. Непонятный хруст вкупе с понятным бульканьем почти совпали с нечеловеческим воем в виде сплошного неприлич-ного мата, издаваемого владельцем грозного обрезка водопроводной трубы. Это уже не столь грозное оружие выпало из его испещренных наколками худющих рук и бессильно звякнуло об асфальт. Но даже обе плотно прижатые к носу руки не были в силах сдержать нецензурного вопля, способного разбудить все живое в радиусе двух километров.

  Стоит упомянуть, что до этого все разворачивалось почто в полной тишине, прерываемой только стуком шагов и звуками падающих тел. Теперь же положение звезд и героев российских задушевных пе-сен, в народе ласково именуемых «шансоном», то есть «мальчиков-да-вы-налётчиков», осложнялось тем, что один из них в полупобитом деморализованном состоянии сидел на асфальте, а другой, зажав лицо ладонями, через которые густо сочилась кровь, завывал не хуже любой пожарной сирены. Третий же стоял, лихорадочно соображая: ему убегать уже сейчас, а потом все отрицать, или лучше подождать ос-тальных? А несколько облегчал их состояние тот факт, что единственный на данный момент источник опасности для них, а именно Николай Васильевич, вдруг особенно остро ощутил все последствия преда-тельского удара водопроводной трубой. Не выпуская из рук ни реечного ключа, ни барсетку, он грузно осел на мокрый холодный асфальт. Все дальнейшие мысли у него перемешались, и всё последующее воспринималось как-то покадрово, с явственными временными промежутками.

 

  Вот, ошалело озираясь, деморализованный нарик подходит к кровоточащему.

  Вот он толкает кровоточащего куда-то вглубь дворов, туда же устремляется третий.

  Вот он подходит с трубой в руке к Николаю Васильевичу, в подъезде напротив открывается дверь, и полоска света выхватывает их обоих из тьмы…

  Вот труба снова звякает об асфальт, и все скрывается куда-то в темноту.

  «Как я устал от всей этой быдлоты… Шакалы жрут одних зебр на глазах других зебр, и только потому, что зебры позволяют им это делать. Я не захотел быть зеброй, и теперь мне так хреново…»

  Чьи-то руки пытаются его поднять, чьи-то голоса раздаются где-то над головой.

  - Мужик, кажется, с соседнего дома…

  -…вы видели?..

  - Скорую вызвали?.. А милицию?…

  - Так сто лет назад вызвать надо было!…

  Свет, фары...

  Пустота.

 

 

 III

 

 

 …Коля, Коленька, родимый!… - все стоял в ушах бедного пса Николая Васильевича голос едино-жды и навсегда любимой женщины.

  «Надя, милая моя Наденька! Только ты примешь и поймешь меня в любом обличии…» - лапы са-ми несли Николая Васильевича все быстрее, а в морозный воздух рано подступающей зимы все настой-чивее вплетались запахи родных слега обветшалых дворов. Навстречу попался сосед из квартиры напро-тив. Сосед был добрым малым, но обладал одним большим недостатком – огромной зверюгой -ротвейлером, каковую Николай Васильевич и в бытность-то человеком несколько опасался, всегда гото-вый отразить любые выбрыки добротным пинком. Сейчас же одна мысль о левиафане в форме ротвейле-ра заставляла шерсть Николая Васильевича вставать дыбом, а из горла сам собой прорывался глухой рык. Благодарение Всевышнему, на сей раз сосед был без собаки.

  Наверно, Николай Васильевич слишком не по-собачьи прямо глядел в глаза соседу, и тот почему-то остановился и так же выжидающе уставился на приближающегося к нему черно-белого спаниеля. Иногда, когда Николаю Васильевичу удавалось рассмотреть свое отражение в стеклянных дверях, вит-ринах он внимательно и придирчиво изучал свою новую внешность. Свое собачье отражение он полагал вполне пристойным - ныне Николай Васильевич представлял собой некую помесь русского спаниеля с неизвестно кем. Белые в серую точечку лапы создавали впечатление незаслуженно обиженного судьбою аристократа.

 «Еще скажи, что узнал!» - чуть насмешливо подумал Николай Васильевич, присаживаясь на тро-туар.

 - Ну, что смотрим, изучаем? Эх, жаль, пирожок вот только что доел. – сосед заглянул в сумку – нет, там тоже ничего. – Позже приходи..

 « Ты смотри, какой сердобольный. А по жизни так и не скажешь. Видать, из той породы людей, которые к собакам относятся с большим доверием, чем к людям.»

 Володя был, фактически первым человеком, который заговорил с Николаем Васильевичем, если не считать, конечно, разговором окрики «пшел!» и «фу!».

 «Ну вот и подъезд – закрыт, как обычно. Ничего, подождем. Торопиться мне некуда…»

 

 Надежда Петровна появилась только поздно вечером. Весь мир уже успел превратиться в холод-ный полутемный двор с пятнами фонарного света на асфальте да в сплошную череду бывших соседей, входящих и выходящих из его подъезда.

 И вот в этот мир торопливой поступью вошла Она – горячо любимая, самая желанная девушка юности, женщина зрелости, жена и мать двоих любимых дочурок. Она ворвалась в морозный воздух за-мерзающего дворика порывом горячего весеннего ветра, одарив теплом своего присутствия все вокруг. Знакомая, с одному Николаю Васильевичу ведомыми маленькими заплатками курточка плотно облегала ее почти не тронутую годами фигурку. Николай Васильевич смотрел на подходящую к подъезду Надю, и видел теплые волны Черного моря, июльское солнце, запутавшееся в ее волосах, и бесконечные го-лубые просторы ее глаз. Память так закрыла глаза Николая Васильевича кинопленкой воспоминаний, что он едва не упустил момент, когда Надя уже начала несколько отрешенно перерывать свою замшевую сумочку в поисках подъездных ключей. «В боковом карманчике, как обычно!» - мысленно подсказал Николай Васильевич и со всех лап бросился к подъезду.

 Радостное поскуливание вперемешку с негромким лаем, бешеное верчение хвостом лучше всяких слов показывали радость Николая Васильевича от встречи с Надеждой. В тот момент Николай Василье-вич чувствовал даже некую гордость за весь собачий род – в отличие от людей, те могли предельно от-кровенно выражать свои чувства по отношению к другому живому существу.

 Надежда Петровна на секунду застыла с ключем в руке, как-то заторможено глядя в абсолютно плоскую поверхность металлической двери прямо перед собой, затем как-то нелепо оглянулась по сторо-нам, и лишь потом обратила внимание на вьющегося у самых ног спаниеля.

 - Ой, песик! – немного растерянно обратилась к нему Надежда Петровна. - Тебе чего? Хозяина перепутал, бедолага? Фу, не наглеть! – она сбросила с себя грязные лапы Николая Васильевича, в порыве счастья упершегося в бывшую ранее чистой Надину курточку.

  «А ты исхудала, моя хорошая… - Николай Васильевич чуть отстранился, дабы не быть неуместно откровенным. – Ты только дверь не вздумай закрыть… Все равно просочусь! Откуда у тебя мода такая взялась – ногами проход загораживать?… Куда дверями хлопать? Не закрывать, я сказал!… М-мда-а…»

  Последний мысленный вздох Николая Васильевича совпал со стуком захлопываемой двери, и лишь холодный осенний ветер с издевкой присвистнул в его правое ухо.

  «Положим, узнать в нагловатом кобеле интеллигентного мужа с первого взгляда не так уж и про-сто, но где же твое, Надя, христианское человеколюбие? Или атеистическое собаколюбие?… Короче, надо что-то делать».

  Подстегиваемый холодным ветром и грустными мыслями, Николай Васильевич исступленно за-тарабанил лапами в железную дверь подъезда. Стук каблучков по лестничной площадке замедлился, и воспрянувший духом Николай Васильевич тотчас перешел с хаотичного колошмачивания на упорядо-ченную «морзянку».

  «Так, вспомним первое правило по Дейлу Карнеги – надо общаться с человеком на том языке, ко-торый он понимает. Плохое общение на понятном языке лучше хорошего на непонятном».

  Николай Васильевич попытался вспомнить, чем же таким он отличался в бытность человеком, что могло бы сейчас доказать его аутентичность. В голову лезли только нелепые мысли, и Николай Васильевич не нашел ничего лучшего, чем попытаться бодрым лаем воспроизвести «Спартак - чемпион, гав-гав-гав-гав, Спартак!». Получилось довольно похоже. Не то, чтобы Николай Васильевич был большим поклонником футбольного клуба «Спартак», но уж больно отчетливым и узнаваемым был мотив.

  Стук каблучков затих где-то между первым и вторым этажом.

 «Надя, Наденька, ну же…»

  И тут Николай Васильевич начал просто, по детски наивно и непосредственно нагавкивать «…Ландыши, ландыши, светлого мая приветы!..» Это была любимая песня Надюши, песня ее и его дет-ства. Даже переработанный до полуузнаваемости ремикс трогал в его душе сокровенные ноты. Она все-гда говорила, что от этой песни пахнет весной и мороженным. Шаги на лестничной площадке зазвучали снова, но теперь они, кажется, не удалялись, а приближались. Стук каблучков замер у самой двери так же, как замерло сердце Николая Васильевича. Ему даже показалось, что биться оно снова начало только тогда, когда железная подъездная дверь приоткрылась, и тусклый уличный фонарь вырвал ее образ из темноты дверного проема.

  «Лан… ды… ши…» - с замиранием протявкал Николай Васильевич, умоляюще глядя прямо в гла-за Надежде Петровне.

  - Ты? – она присела на корточки. – Песик, ты?..

  Николай Васильевич не стал понапрасну рассусоливать, а просто взял да и вывел на припорошен-ном изморозью асфальте букву «Я». И тут же пожалел, что не обладал больше комплекцией тридцатипя-тилетнего мужчины, иначе бы он подхватил свою Наденьку на руки, ибо она, негромко ахнув, села пря-мо на бетонный пол подъезда. Он просто стал, как мог, носом приподнимать ее локти, лизать ее руки, словом, приводить ее в чувство.

  «Наденька, миленькая, ну не надо так….»

  Надежда приподнялась немного и еще раз бессмысленно спросила:

  - Ты?…

  Молчаливое кивание Николая Васильевича было ей ответом. Она встала, и он осмелился еще раз нацарапать на примороженном асфальте – «КОЛЯ».

 Надежда Петровна как-то неестественно спокойно на этот раз наблюдала за творчеством выдаю-щегося спаниеля. Очевидно, она собирала воедино свои силы, стараясь не дать понять ни окружающим, ни, тем более, самой себе то, как она боится того, что стала сходить с ума. Бродячие по улице собаки, представлявшиеся ее мужем, очевидно, не вызывали у нее еще особого доверия. Но и упускать единожды даруемый судьбой шанс она тоже права не имела.

 - Ну, тогда пошли за мной, домой…

 «Почти та же фраза, с которой она меня, один раз в жизни в стельку пьяного, почти что потащила домой на своих хрупких плечиках, - думал Николай Васильевич, тихо семеня лапами вслед за Надей. - Она еще тогда уложила меня спать в зале, чтобы дети не видели, сколь пьяным может быть их папа».

 Они поднимались по лестнице тихо и благочинно. Николай Васильевич хорошо знал, какие мега-тонны чувств могут таиться в Наде, подобно тому, как спокойная вода таится за плотиной гигантского озера. Если начнется рев и причитания, можно будет до утра просидеть с ней в подъезде. За это, как ни странно, он ее и любил. То, что грубые психиатры назвали бы «истерикой», он ласково именовал «пол-нотой чувств». Надя и сама осознавала эту очень женскую, но не очень полезную сторону своей натуры, и поэтому всемерно сдерживала себя, давая себе волю в слезах лишь тогда, когда этого никто не видел. В этом плане исключением не являлись и домашние, ибо Надежда Петровна люто ненавидела пошлый принцип «бей своих, чтобы чужие боялись». Своих она всячески стремилась уберечь от всех невзгод, включая собственные слезы.

 - Заходи, - сказала, чуть всхлипнув Надежда, распахнув дверь их квартиры. – Заходи…

 Так началась для Николая Васильевича другая, хоть и по-прежнему собачья, жизнь.

 

 

 IV

 

 Прошло уже три дня, а Николай Васильевич все никак не мог ясно себе представить, кем же он таки в своем собственном доме является. Он находился в натуральном положении «умного пса»: все ви-жу, все понимаю, сказать ничего не могу.

 Поначалу Надя вела себя так, как будто пишущие по-русски псы встречаются в нашем городе на каждом шагу, но постепенно ее нервы начинали сдавать, и она уже сала подумывать о целесообразности посещения психиатра. Поэтому, как ни хотелось Николаю Васильевичу избежать преждевременной ог-ласки, отговорить ее от обращения к их знакомому бывшему врачу, а ныне процветающему бизнесмену Борису Михайловичу Ардынскому он не смог. Борьку Ардынского они знали еще со школьных и сту-денческих лет – когда Николай Васильевич еще всерьез верил в свою будущую судьбу инженера-механика, а Ардынский не сомневался в своей будущности врача-нервопатолога. Много воды утекло с тех пор, и вот уже сокурсница Коли Истафьева Надя Головлева сменяла свою фамилию на семейный по-кой и уют, а Борис Ардынский уже успел и жениться, и развестись. В бытие Ардынского женатым чело-веком их совместные посиделки в какой-нибудь кафешке оставались неизменным субботним атрибутом, но с тех пор, как его дороги с его женой Валей окончательно разошлись, эти посиделки стали явлением все более и более редким.

 Не хватавший когда-то звезд с небес Борис в середине девяностых умудрился глубоко внедриться в сферу бизнеса, у него появился сначала один небольшой аптечный киоск, а затем целая сеть аптек по городу. Конечно, в этом ему сильно помогла помощь его незабвенного папаши – бывшего председателя горисполкома, успевшего в самое подходящее мутное время начала девяностых спионерить немало не-движимости по городу, обеспечив себе таким образом вполне безбедное существование и после вынуж-денного ухода со столь рыбной должности. Как ни странно, именно эта внезапная зажиточность так фа-тально сказалась на семейной судьбе Бориса Ардынского: он обзавелся солидным брюшком и любовни-цами, стал больше времени уделять ресторанам, и меньше – дому, пока в один прекрасный день не выяс-нилось, что его мировоззрение настолько выходит за рамки семейного быта, что это стало всем слишком очевидно. И, как результат, - развод. И хоть где-то в глубине души Борис Михайлович все еще оставался прежним Борькой Ардынским, разглядеть этот факт было с каждым днем труднее и труднее. Тем не ме-нее в отношениях Истафьевых и Ардынского все оставалось как бы по-прежнему. Так что Борис был для Нади единственным человеком, кому она могла доверить тайну грамотной собаки.

 

 Увидев пса, который пристально посмотрел в глаза ему и Наде, а потом кивнул и деловито повел их на улицу, Борис почувствовал какой-то непонятный страх. Если поначалу он решил было, что все, о чем сбивчиво говорила ему Надежда, являлось плодом нервного срыва убитой горем женщины, то здесь уже налицо становился тот факт, что подобные тяжелые неврозы – явление жутко заразное, и он сам не избежал этой участи. Пес подвел их к припорошенной изморозью асфальтовой площадке и весьма коряво вывел передней лапой: «ПРИВЕТ БОРЯ»

 Тогда-то Борис и ощутил в полной мере, что находится на пороге либо Нобелевской премии, либо сумасшедшего дома (либо и того, и другого одновременно). Вот ведь оно – доказательство реального пе-реселения душ, открытие, за которое весь мир, наконец, бросится ему под ноги, все, и даже милая его сердцу Надя. Для этого он даже готов был простить тот факт, что лестницей ко всеобщему признанию его гениальности будет служить бывший муж его обожаемой женщины. Да-да, вот ведь какое странное, казалось бы, дело: врач-недоучка, продавец подержанных лекарств с приличным состоянием, имеющий все, что мог бы только пожелать средний и не только средний человек, смертельно завидовал маленько-му псу, которого, кажется, все еще любила добрая, верная и потому желанная женщина. Сколько денег было истрачено на цветы, венки, как долго он убеждал ее не падать духом, не сдаваться, как постепенно подводил к мысли, что от тяжелейшего нервного срыва ее может спасти только немедленный отъезд ку-да-нибудь в горы, побыть там одной либо, что гораздо лучше, с преданным другом… И тут на тебе – воз-вращение блудного мужа. Крах одних надежд, зарождение других. А что же важнее? И как они теперь будут дальше втроем? Или, все-таки – вдвоем? Тогда с кем – вдвоем? Вряд ли Надежда осмелится отка-заться от сверхъестественно посланного ей четвероногого друга с явными признаками интеллекта, неко-гда принадлежавшего его незабвенному другу Николаю Васильевичу.

 Борис Михайлович все отчетливее понимал, что у него теперь два пути – либо попытаться добыть праздную славу, сделав поистине бессмертным и знаменитым Кольку Истафьева, либо как-то это дело замолчать, а Надю успокоить, приголубить, и … В общем, надо на что-то решаться.

 Так прошли три дня.

 V

 

 Николай Васильевич пребывал в состоянии некоего недоумения. Дети, его очаровательные доб-рые дочурки охотно игрались с необыкновенно умным псом, удивляясь его поразительной чистоплотно-сти и понятливости.

  Надежда Петровна говорила с ним, как когда-то прежде, чувствовалось, что за каждым ее словом кроется какая-то нервозность, неуверенность в реальности и правильности происходящего.

 Старый полудруг Борис Михайлович неприлично часто и искренне помогал им (или, правильнее сказать, ей?) чем мог. Захаживал, заговаривал, как-то виновато поглядывая при этом на Николая Василь-евича. Словом, ситуация постепенно заставляла Николая переходить к активным действиям.

 «Ты смотри, да неужто просто мой факт чудесного существования не является чем-то настолько выдающимся, чтобы отбросить все сомнения и принять таким, как есть? На должность домашнего жи-вотного…- горько усмехнулся мысленно сам себе Николай Васильевич. - Богу – божье, а собаке – соба-чье, соответственно. Да только не хочется как-то – собачье. Ведь внутри-то все-таки человек обосновал-ся… И как теперь быть? Любовь сугубо платоническая – вещь понятная, но насколько целесообразная? Вот ведь давеча искренне хотелось выставить Борьку за дверь, а за что, спрашивается? На Надю не так посмотрел. То есть ревность обуревает типичная. А что я такое, чтобы ревновать? Что дать могу, чтобы спрашивать? – Николай Васильевич неуверенно заерзал на диване. – Итак, к чему же мы пришли? Гамлетовское – пить или не пить? Старо, как мир. И вывод тоже стар: вся жизнь – ринг, а мы – его боксеры. И бороться надо, даже когда кто-то над тобой уже просчитал «…восемь!» Живи, как велит совесть – то есть, будь человеком, а все остальное приложится. Тем более что биологически ты, разлюбезный Николай Васильевич, жизнь свою уже продлил в виде дочек, и теперь добиваться кого-то физически с природной точки зрения просто не столь жизненно важно. Теперь твое, дражайший Николай Васильевич, предназначение заключается в достойном их воспитании в гармонии с людьми и обществом».

 Николай Васильевич чувствовал, что мысли уносят его в какие-то непролазные казуистические дебри, но думать иначе он уже не мог. «Сейчас я не имею право на сугубо животное существование – надо чем-то послужить семье, людям, Родине… А что может от меня быть нужно Родине? Она даже над собственно существованием не задумывается. Денег? Родина всегда любила деньги в любых их прояв-лениях. Да только все равно они оседают где-то далеко от того места, где их забирают. Да и нет у меня сейчас ни денег, ни чего бы то ни было вообще. Общественно-полезной деятельностью заняться? Это интересно – пес, призывающий к миру и доброте в мире людей. Да только куда мне – и фасон не тот, и язык – не государственный. Надо брать локальнее. Что у нас есть первичная ячейка общества? Правиль-но, семья. Все большое начинается с малого. Если я смогу сохранить хоть какое-то счастье хотя бы трех близких людей, то Родина станет на трех счастливых граждан больше. Да и, откровенно говоря, это сей-час самое реальное из того, что я могу сделать. Так что вперед, навстречу своему предназначению!»

 Николай Васильевич бодро тявкнул, спрыгнул с дивана и аллюром прошествовал на кухню, где Надежда Петровна терла тряпкой последнюю тарелку, о чем-то глубоко задумавшись. У Николая Ва-сильевича закралось даже подозрение, что эту тарелку терли уже в течении как минимум десяти минут.

 «Начнем с малого. По хозяйству подсуетимся... Так, ведро у нас небольшое. Справлюсь!»

 Твердой поступью Николай Васильевич приблизился к мусорному ведру, стоящему подле самых ног Надежды Петровны, и взял его пластиковую ручку в зубы. Тяжесть полного на две трети ведра за-ставляла его напрячься всем телом, неприятный запах сразу ударил ему в ноздри. Он взглянул на Надю и, стараясь не падать, потопал в прихожую.

 «Благо хоть переобуваться не надо», - скользнула мысль из прошлого в голове Николая Василье-вича. Надя молча положила тарелку и уставилась на Николая Васильевича с мусорным ведром в зубах.

 - Ведро выносишь? Ай да молодец – раньше от тебя это было проблематичнее допроситься. Сей-час, я только сапоги обую…

 Николай Васильевич остановился, поставил ведро и многозначительно посмотрел на Надю. Со-мневаться в том, что он, здоровый спаниель сможет вынести без посторонней помощи какое-то малень-кое ведрышко?

 «Напрасно вы так, Надежда Петровна».

 - Ну, как знаешь, - Надя широко распахнула входную дверь. - Только смотри, у нас же на контей-нерах собак бездомных не меряно, осторожнее там с ведром...

 «Вот только о кошках да собаках на помойках мне не надо рассказывать, – подумал Николай Ва-сильевич, перешагивая через порог. – Насмотрелись уже за последнюю неделю… Из первых рук, так сказать, информацию черпали…»

 

 Поход к контейнерам и вправду оказался делом не из легких. Чего только стоило прохождение сквозь строй абсолютно сбитых с толку соседок-пенсионерок, мирно сидевших на лавочках у подъезда. Даже чокнутая болонка Марины Митрофановны, наверняка в прошлой жизни бывшая экзальтированной истеричкой, и потому беспрестанно тявкающее ныне создание, шокировано замолчала. Под аккомпане-мент недоуменных смешков, в окружении уставленных на него пальцев Николай Васильевич гордо про-шествовал через двор, и очутился один на один с самым трудным: в метрах тридцати от него стояли му-сорные контейнеры, густо заселенные бездомными собаками. Не всякая из них могла спокойно пропус-тить сумасшедшего спаниеля с ведром, полным различными собачьими деликатесами. Запах позавче-рашних куриных косточек и картофельной кожуры, так раздражавший Николая Васильевича заставлял его нынешних собратьев отрываться от давно вылизанных консервных банок и жадно принюхиваться к приближающемуся спаниелю.

 «Вот только дернитесь, сучки! Первую пополам перекушу», - что с ним сделает вторая, Николай Васильевич представлял себе достаточно ясно. Казалось бы, вот глупость – рисковать собой ради такой мелочи! Однако начинать быть человеком надо было с мелочей, и Николай Васильевич не спеша подо-шел к самому близкому контейнеру, поставил ведро на землю и обвел подходящих к нему с разных сто-рон собак долгим взглядом, заставив их остановиться. Какая-то маленькая шавка заскулила от нетерпе-ния, но с места никто не тронулся.

  Ощущая своей шкурой взгляды пяти пар голодных глаз, Николай Васильевич царским движени-ем лапы опрокинул ведро и, ловко извернувшись, перевернул его вверх дном. Заскулили уже две собаки, а один старый, видавший виды кобель глухо зарычал. Николай Васильевич не торопясь вернул опустевшее ведро в прежнее положение и бодро и четко, как солдат на плацу, подхватил его зубами за ручку и зашагал к подъезду. Свора позади него выждала, пока спаниель удалится на почтительное расстояние, и чуть ли не одновременно бросилась к рассыпанному под контейнером мусору. Это уже мало волновало Николая Васильевича. Для него первый шаг к человечности был уже сделан.

 Так незаметно для себя Николай Васильевич открыл еще одну истину: человечность есть не толь-ко доброта и всепрощение, но и сила, чтобы мог позволить себе быть добрым. Ибо доброту слабых часто путают с трусостью, и потому она менее заметна, чем доброта сильных.

 Так прошел еще один день.

 

 

 

 VI

 

 

 - Ну зачем ты такой ей нужен? – Борис твердо, как врач пациенту-алкоголику, глядел в глаза Ни-колаю Васильевичу. – Ведь кто ты теперь? Животное, извини, блохастое…

  «…Пардон, все блохи давно вымыты!» - мысленная реплика Николая Васильевича осталась, ра-зумеется, незамеченной.

 - Что ты можешь ей дать? А детям?

 «Любовь и ласку! - снова мысленно возмутился Николай Васильевич, и чуть было не гавкнул, но сдержался. – А детям я вообще такой больше нравлюсь!»

 Видя перед собой внешне невозмутимую морду пса, нервничать начал уже сам Борис Михайло-вич. Он встал, прошелся взад-вперед по комнате.

 - Ты, наверное, уже заметил, наши отношения с Надей после твоей.. – тут Борис замялся. – …после всего, что случилось, несколько изменились…

 «Заметил, сволочь ты эдакая! И всегда нечто такое замечал. Да только если всяким, кто на твою жену смотрит и ничего, слава Богу, не делает, морды бить – то вся жизнь превратиться в сплошное мор-добитие. Красивую, умную и верную женщину негоже унижать разборками с ее окружением. Если оно в хамство не перерастает, конечно же…»

 - В общем, я объясню Наде, все это – простые совпадения, галлюцинации на почве тяжелейшего нервного потрясения. Так будет лучше. Не надо тиранить ни ее, ни себя…

 «И себя, любимого, не забудь добавить!»

 - … И не вздумай мне мешать! – Борис сделал рубящий жест рукой, как бы отсекая все возможные пререкания.

 «Вот это молодец! Ай-да доктор! Все свои планы рассказал, а напоследок еще и простимулировал прямым запретом! Какой с тебя, на хрен, психоаналитик? Где ж твое хоть какое ни на есть медицинское образование? Сколько пациентов пришло к тебе с неврозами, а ушло с помешательством? Дипломы за сало покупают, а сами Гиппократа от гиппопотама не отличат! И сколько у нас таких врачей штаны по кабинетам просиживают?»

 Николаю Васильевичу сейчас было даже неважно, что Борис на самом деле должен был быть не психоаналитиком или психиатром, а невропатологом, гнев породил в нем ненависть к Борису во всех его возможных проявлениях. Николай Васильевич принялся даже внимательно осматривать Борю на предмет наиболее уязвимых для укуса частей тела, тут же осознал, что сейчас идет не борьба между недоучками и их жертвами, не между друзьями и предателями, а между людьми в собачьей шкуре и собаками – в человечьей.

 «Нет, нет, нет! Я вам не ревнивый недоумок, я наобум горло грызть не брошусь. Мы… - тут Ни-колай Васильевич мысленно перешел почему-то на множественное число. - …подождем и поступим, как нормальные люди. Так что можешь ноги пока не поднимать пока н подбородок не втягивать… пока…»

 Николай Васильевич только перемялся с лапы на лапу и уселся поудобнее на диване. И лишь глу-бокий вздох выдавал его внутреннее волнение.

 Борис еще раз пристально посмотрел на Николая Васильевича, вздохнул не менее глубоко, чем бедный пес, и медленно потопал на кухню.

 «На мою кухню! – негодовал Николай Васильевич. – А совесть-то гложет! Хоть и скотина поря-дочная… Однако, Надя и дети ему доверяют, и это не очень хорошо. Внушит еще, сволочь, им невесть что, и сдадут они собственного папаньку на мыло. Или еще проще – подмешает чего в еду, и делу конец – скончался бедный песик от колик в животике. Надо будет у него ничего с рук не брать. Да и вообще близко его не подпускать».

 Тем временем Борис Михайлович чем-то гремел на кухне, оттуда приятно потянуло разогревае-мыми котлетами. Николай Васильевич подкрался к двери, приналег лапами на дверь, та послушно отво-рилась, и он заглянув на кухню, увидел стоящего за кухонным столом Бориса Михайловича. Борис Ми-хайлович вытворял какие-то подозрительные манипуляции с котлетами. Он оглянулся и чуть заметно вздрогнул. Но от острого взгляда полупса нельзя было сокрыть ни этого едва заметного Борискиного смущения, ни пачку каких-то таблеток, которые тот с максимально невозмутимым видом пытался поло-жить обратно в навесной шкафчик.

 «Так… Обед на сегодня отменяется…» - с досадой подумал Николай Васильевич, приподнимаясь на задние лапы и настороженно втягивая в ноздри воздух. Так и есть – к запаху котлет примешивался еще и еле уловимый запах каких-то медикаментов.

  «Дай Бог, чтобы еще просто – снотворное…»

 На кухне воцарилось тяжелое молчание.

 «Это мы хорошего человека в тебе хороним, - подумал Николай Васильевич. – В каждом человеке есть нечто хорошее, просто многие успешно от этого избавляются».

 - Есть, я так понимаю, ты не хочешь, - Борис со вздохом отодвинул тарелку в сторону. – Пойдем, прогуляемся тогда, что ли?

 Эта мысль его, кажется, даже слегка рассмешила:

 - Гулять, гулять, пи-пи…

 Борис по-идиотски хихикнул и направился в коридор.

 - А где же поводок? – как бы сам с собой разговаривал он, теребя в руках попавшийся ему на гла-за ремень. – А нет никакого поводка. Собака есть, а поводка нет. Непорядок… - бормотал Борис, натяги-вая ботинки.

 «Кто из нас собака – это еще под вопросом, а гулять с тобой куда-то идти было бы чистым безу-мием», - раздумывал Николай Васильевич, наблюдая за слишком мощным для спаниеля торсом Бориса Михайловича. «Эх, Борька, Борька, что же это с тобою стало? Высокий, статный, неглупый хлопец, при-ятен в компании, всем и всегда хороший, что ж это тебя на старость-то лет на подлости такие потянуло? Хотя, в принципе, и в прежние времена добродушие твое не всем и не всегда добро означало».

 И пока Борис копался кладовке в поисках чего-либо, похожего на поводок, Николай Васильевич успел вспомнить множество поступков Борьки Ардынского, во многом объясняющих, почему они, зная друг друга со студенчества, так, впрочем, никогда в друзья и не ходили. Вспомнил, как с улыбкой и по-доброму Борис как-то на большом банкете предпринял попытки ухаживания за Надей, и как свел все к милой шутке, выставив Николая в смешном свете, когда тот объяснил Борису популярно и по-русски, что именно ему не нравится в поведении Бориса.

 «Мне бы сейчас мои нормальные габариты, ты бы уже сидел на ступеньках в подъезде, подаяние на починку разбитых зубов выпрашивал…» - Николай Васильевич чуть отошел назад, прикидывая воз-можные пути к отступлению. Борис тем временем докопался до какой-то бельевой веревки и теперь вы-таскивал ее из-под груды сумок. «Эй, висельник, ты так не шути! В кровь искусаю!» - Николай Василье-вич нервно выдохнул и пошел в зал, готовый уже ко всему. Борис проследовал в зал за Николаем Ва-сильевичем прямо в ботинках.

 - Гулять, кому сказал, лучше пойдем гулять! – в голосе Бориса уже слышалась неприкрытая угро-за.

 «Лучше, чем что?» - мысленно огрызнулся Николай Васильевич. В ответ он услышал свист белье-вой веревки, которой Борис попытался угодить в несговорчивого пса. Волна животного бешенства нака-тила на Николая Васильевича. «Меня пытаются отстегать в собственном доме! Ну, держись, садомазо-хист вероломный!» Следующий удар веревкой пришелся бы прямо по многострадальной собачьей голове Николая Васильевича, если бы тот не подкатился бы кубарем прямо под ноги Борису Михайловичу. «Это хорошо, что у тебя брюки такие тонкие! Почувствуй всю силу народного гнева!» - Николай Васильевич вцепился зубами в икру Бориса Михайловича и сразу же отскочил, не давая рукам Бориса до себя дотянуться. Борис взвыл от боли и схватился за икру поверх разорванных брюк.

 - Ну, сучёныш! – вышипел из себя Борис, вонзив в Николая Васильевича взгляд, не оставлявший уже ни одного сомнения в том, что все шутки и уговоры остались позади. Недооценивать Бориса было самоубийству подобно. Вращение в кругах среднего бизнеса пообточило в Борисе грани человечности и притупило понимание ценности человеческой жизни. И сейчас в его взгляде сквозила уверенность в ре-шении судьбы дважды рожденного Николая Васильевича.

 - Вот как у нас с тобой, Коля, получается… - Борис распрямился, отпустив еще кровоточащую ра-ну на ноге, и нервно зашарил по комнате глазами. Николай Васильевич догадывался, чего так лихора-дочно ищет взгляд Бориса. С некоторых пор потертая барсетка Бориса хранила в себе, помимо ключей и документов, еще и небольшой, устрашающего вида револьвер. Николай Васильевич помнил об этом, и потому на долю секунды весь мир превратился для него в комбинацию запахов, в которой самой желан-ной составляющей был запах потертой кожи Борькиной барсетки. Вот все запахи отступили на второй план, все, кроме искомого, и Николай Васильевич метнулся к журнальному столику. И только когда Ни-колай Васильевич уже сомкнул челюсти на ручке старой кожаной барсетки, только тогда Борис вспом-нил, что бросил ее на журнальный столик.

 Тяжесть барсетки с ее опасным содержимым нисколько не уменьшили скорости Николая Василь-евича, и он с ловкостью воздушного акробата переметнулся на стоявшее возле самого окна кресло. Глу-хой рык вырвался из глотки Николая Васильевича, и он, дико мотнув головой, отправил заветную бар-сетку прямо в оконное стекло. И тут же отскочил в сторону от опоздавшего на считанные секунды Бори-са Михайловича. Когда-то, в бытность человеком, Николай Васильевич все жалел, что у него никак не хватало то времени, то средств на то, чтобы обзавестись окнами покрепче, но сейчас он готов был обло-бызать каждый осколок того душа из разбитого стекла, который щедро лился на так кстати подбежавше-го Бориса Михайловича.

 «По крайней мере, без следов борьбы теперь явно не обойдется.» - думал Николай Васильевич, пытаясь сообразить, как же ему быть дальше. Вряд ли десятикилограммовый спаниель мог достойно противостоять разъяренному искусанному и порезанному стеклом семидесятикилограммовому хомо са-пиенсу. И посему Николай Васильевич пока почел за лучшее банально спрятаться под обеденным столом – путей к отступлению там хоть отбавляй, а сам искусанный и порезанный субъект под стол вряд ли полезет.

 Борис же в эти минуты соображал все более и более сбивчиво. Виной тому была небольшая, но чувствительная рана, оставленная стеклом на его левой щеке, из которой уже сочилась кровь, да и уку-шенная нога, болевшая все сильнее и сильнее. «Пистолет, ключи, документы!» - мысленно взывал к ним Борис Михайлович, разрываясь между столом, под которым укрылся ненавистный пес, и входной две-рью, отделявшей его в данную минуту от внешнего мира, где на подернутом инеем асфальте мирно по-коилась его верная барсетка. Как только Борис Михайлович красочно представил себе, что может слу-читься в том случае, если его обожаемая барсетка по воле злобного пса изменит ему с каким-нибудь слу-чайным прохожим, и если чужие грязные пальцы будут ласкать его права и паспорт, и сколько бед может принести людям и бывшему обладателю его револьвер, решение пришло само собой. Отбросив все сомнения, Борис рванулся к входной двери. После недолгой борьбы с входным замком (Борис так пока еще и не мог привыкнуть к некоторым особенностям замка Николая Васильевича), Борис очутился на лестничной площадке, в два прыжка преодолел лестничные пролеты и пулей вылетел из подъезда на улицу. Его сокровище валялось на асфальте еще нетронутым. Борис воровато оглянулся – не наблюдает ли кто за его чрезмерной поспешностью, и с видом вполне приличного солидного гражданина подошел к барсетке.

 « Ну и что, что она выпала из окна, разбилось, ну, порезался… Чего не бывает! – мысленно оправ-дывался он перед незримо присутствовавшими вокруг соседями. – А что до шума да лая – так это вполне нормальные звуки. Никто никого не убивает… Пока…»

 Борис поднял глаза на разбитое окно второго этажа, из которого на него неотрывно смотрели два собачьих глаза, стер с лица собственную кровь и попытался улыбнуться. Кажется, у собаки улыбка полу-чилась бы в данный момент более естественной. «Теперь главное – никуда не спешить», - думал Борис, запуская руку в барсетку. Холодная рукоять револьвера вернула ему подрастерявшуюся за последние пять минут уверенность в себе, и он уже твердой походкой направился обратно в подъезд.

 «Вот, многоуважаемый Николай Васильевич, как в жизни бывает, - вдруг мысленно обратился к нему Борис. – Жили-были бок о бок, как приличные люди, а сейчас – подумать страшно, зачем иду.… - каждый лестничный пролет, казалось, стал раз в шесть длиннее. - Плакала моя нобелевская премия, зато хоть жизнь свою налажу. И неважно, за чей счет…»

 Борис мотнул головой, отгоняя все лишние мысли прочь, и шагнул к полуприкрытой уже двери. За дверью послышалось глухое рычание – Николай Васильевич готовился встретить неминуемое, как подобает истинному псу – с зубами на горле врага. Борис только тверже сжал ставшую уже раскаленной, как металл мартеновской печи, рукоять револьвера, невидимой черной гадюкой притаившегося в барсет-ке. «Молись, Коля!» - Борис распахнул дверь и шагнул в коридор.

 Откуда-то сверху, с прихожей на него черной молнией метнулся Николай Васильевич, метя в его правую руку. Секунда – и некогда солидные и уважаемые люди, добрые знакомые Николай Васильевич Истафьев и Борис Михайлович Ардынский сцепились в смертельной схватке, превратившись густой клубок рук, ног, лап и зубов. Собачий рык перемешался с отборными матами. Где-то третьем этаже хлопнула дверь потревоженных соседей, и где-то в глубине клубка хлопнул выстрел. Его звук заставил полностью похолодеть Николая Васильевича, и лишь отсутствие какой-либо боли подсказало ему, что пока в него не попали. Он отдавал себе отчет, что спаниель – это не бульдог, и долго провисеть на нена-вистной руке он не сможет, но уже ничего не мог сделать. «Хоть следы тебе оставлю на память, урод прелюбодейный! - повисая под градом ударов и пинков обезумевшего Бориса, успел подумать Николай Васильевич. – Ну вот и все… Опять…»

 

 - Коля!!

 

 Этот голос, подобно волшебному лучу утреннего солнца из сказок, превращающего звероподоб-ных троллей в каменные изваяния, превратил на мгновение в подобие каменных статуй и Бориса, и Ни-колая Васильевича. Борис выронил револьвер, а Николай Васильевич расцепил свои челюсти с разодранной руки и тяжелым мешком свалился на коридорный пол.

 - Коля… - Надежда Петровна выпустила из рук пакеты с продуктами. – Борис, как ты мог?! Ты с ума сошел? Что, вообще, случилось?

 И тут Борис со всей отчетливостью осознал, что теперь – все. И кровоточащие раны, и разодран-ные брюки не имели уже ни малейшего значения. Нет, с юридической точки зрения ничего страшного – ну подумаешь, на него набросилась бешеная собака, он защищался, как мог, с помощью абсолютно ле-гального оружия, ну и что? Но с точки зрения жизни, а не закона, Борис понимал – все, кончено. Не стать ему никогда нобелевским светилом, и никогда Надежда не подпустит его к дому на расстояние пушечного выстрела. А то и чего похуже с ним сотворить вполне могут. Так что – все.

 Надя же, позабыв на секунду о Борисе, как о брошенных на лестнице пакетах, бросилась к забив-шемуся в угол спаниелю.

 - Коля, Коленька! … Живой…

 Слезы страха и радости капали на жесткую шерсть спаниеля.

 «А какому мне еще быть, родная? – мысленно успокаивал ее Николай. – Я теперь от тебя нику-да… и с того света вернусь.» Он мягко лизнул ее беспокойно дрожащие руки. Что-то звякнуло на лест-ничной площадке – это Борис подобрал свой револьвер и сейчас неуклюже пытался запихнуть его в свою барсетку. Надежда оглянулась и молча, разгневанной фурией распрямилась и остро посмотрела в глаза Борису.

 - Если еще раз тебя здесь увижу…

 Мгновение – и дорогое кожаное пальто Бориса было грубейшим образом сорвано с вешалки в прихожей и вышвырнуто в лицо стоявшему, как каменный истукан, Борису.

 - Убирайся!…

 

 

 VII

 

 И вот прошел еще один день. Ни сам Борис, ни какие-либо его посланцы не появлялись. Надежда Петровна организовала мужу подобие постельного режима для восстановления подорванных нервов и заживления побитых частей тела, а сама тщательно следила, как бы кто-нибудь не потревожил его отдых. Сам же герой дня лежал на диване, пытаясь осилить умом, как же все это могло так быстро и так некрасиво произойти. Трансформация бывшего друга в смертельного врага задела его за живое.

 «Эх, Боря, Боря!… И к чему все это было? Всего захотелось, всего и сразу, а так не бывает… Ведь поначалу, казалось, ну что такого подлого совершилось? И возжелал-то, по сути, не жену, а вдову как бы… Здесь бы спокойствие да терпение, а он – в амбицию… И все отчего? Да оттого, что нет у него, да никогда, видать и не было элементарного понятия о добре и зле. Все, что ему казалось на данный мо-мент для него хорошим, то и было как бы добром. А ведь добро – это не служение удовлетворению собственных потребностей с последующим замаливанием содеянного по церквям с раздачей излишка денег сомнительным нищим. Добро – это совокупность жизненных принципов, из которых самый простой и важный – это необходимость жить так, чтобы не только тебе было легко, но и всем людям, да и не только людям, вокруг тебя было легко. То есть все, что не идет во вред окружающим – это уже хорошо. А что же, Боря, если быть перед собой откровенными, помешало тебе воспользоваться этим простым, элементарным правилом? А то же, что и всем остальным мешает – лень! Лень есть корень всего зла. Леность ума называют глупостью, леность характера – слабоволием. Мы можем сделать все – и ничего не делаем, аж пока и вправду не убедим всех и себя в том числе, что ничего сделать мы и не в силах. Хотим всего и сразу, а получаем ничего и постепенно. Ведь мог бы подумать, принять во внимание все мнения да придумать всех устраивающее решение. Нет, кинулся шашкой махать, растоптать морально-этические нормы показалось делом более простым и легким. Лень думать, нежелание ждать – вот и беспорядок в делах, в жизни. Высшая форма проявления лени – алкоголизм, наркомания. Это когда уже лень тратить силы на достижение чувства эйфории и превосходства путем созидания, карьерного роста и тому подобных вещей. Зачем все это, когда можно выпить и получить практически те же ощущения гораздо меньшими усилиями? Лучше бы ты, Борис, алкоголиком стал…»

 Николай Васильевич, ухнув, перевалился на другой бок – место, куда пришелся пинок Бориса, нестерпимо болело.

 «Правда, лень – она же и мать прогресса: лень идти – изобретают колесо, лень считать – изобре-тают компьютер. Да только в этом случае лень сопровождается огромным трудолюбием мысли – ведь все эти изобретения надо обмозговать, да производство организовать. То есть это уже и не лень вовсе. Это интуиция улучшений старых процессов, если можно так выразиться».

 Мысль снова завела Николая Васильевича в непролазные дебри философии, и он попытался вер-нуться к главному мучащему его вопросу.

 «И что же теперь? Для чего все это было? Почему судьба позволила вернуться человеку в теле собачьем, и почему не позволила человеку с душой собаки остаться? Наверное, потому, что все-таки не телом единым жив человек. Хоть и не душой только. А лишь в единстве души и тела находится истинное счастье человеческое. Бог – он ведь внутри нас. Именно не мы – наше наружное сознание, оперативная память, а внутри нас, каждого. Нечто глубинное, заложенное природой – той, что была еще миллионы лет назад, та что глубже даже уровня инстинктов, что глубже того, что впитали мы в подсознание в первые годы жизни и того, что впитываем и поныне. Лишь гармония всех уровней сознания может принести нам покой и счастье. Не лень даже двигатель прогресса, а любовь, та, что сокрыта в каждом из нас. Ведь почти у каждого подсознание, именно не сознание, не собственное «я», а подсознание, – это подсознание созидателей и добрейших существ. Лишь у единиц с рождения подсознание нацелено на разрушение. Таких невозможно переделать, у них иная цель. Разрушить что-либо отжившее, или испытать на прочность нужное – вот их задача. Их судьба печальна, ибо по выполнении своих функций их приходится зачастую или изолировать, или просто уничтожать. Но цель есть у всех живых существ.

 А какая же цель у меня? А такая – я должен уберечь это «старое и нужное» от разрушения. Нет предательству, развалу морали и изменам! Буду всеми доступными способами призывать людей не ле-ниться думать друг о друге, заботиться друг о друге, и не потому, что так написано в древних книгах, покоящихся на запыленных полках, а потому, что на самом деле это их собственные подсознательные желания. Другими словами – «Бог так глаголет». Докажу, что можно оставаться человеком, даже будучи в собачьей шкуре, и это важнее, чем существование собакой в образе человеческом. Я…»

  Николай Васильевич со всех сил зажмурил глаза, готовясь дать самую главную во всех его жиз-нях клятву, и вдруг почувствовал, что мир вокруг него изменился.

 

 За плотной стеной сожмуренных век угадывался свет более яркий, чем полумрак его уютного за-ла. Свет был слишком ярким и белым. Николаю Васильевичу было ужасно боязно приоткрыть пелену спасительных век, честно говоря, он серьезно опасался увидеть там белокрылого архангела с чем-нибудь увесистым в руках. Он слегка приоткрыл веки, и в эту узкую приоткрытую щелку он увидел какой-то новый, невиданный ранее мир. Вся его комната враз преобразовалась – все стены ее оказались выложены белым кафелем, а где-то высоко над головой источала яркий свет лампа дневного освещения. Все вокруг казалось неестественно чистым и блестящим. На металлическом стуле у стены висел чей-то белый халат. Николай Васильевич попытался приподняться, чтобы лучше рассмотреть комнату, и … и не смог. Он почти не чувствовал ни рук, ни ног. Было только ощущение, что они есть.

 «И это уже хорошо».

 Вошла какая-то очень молоденькая и пригоженькая девушка в белом халатике, подошла к нему, присмотрелась, ойкнула и быстро куда-то выбежала.

 «Что за спешка? И спросить ничего не успел, и поздороваться…»

 Через минуту комната наполнилась массой оживленных, чему-то непонятно радостных деловитых людей, тоже во всем белом. Не очень удобное ложе Николая Васильевича на поверку оказалось передвижным, на колесах, при этом его постоянно куда-то подвигали. Все вокруг суетились, а какой-то очень важный незнакомый мужчина с окладистой черной бородой приговаривал:

 - Отлично, голубчик! Все просто чертовски отлично, дорогой!

 Дальнейшие их манипуляции постепенно напомнили Николаю Васильевичу, что у него есть тело – куда-то вонзались невидимые иглы шприцов, и он чувствовал боль, но это почему-то его даже радова-ло. Какие-то вырванные из контекста фразы витали в воздухе:

 - Ты смотри, пять дней без сознания!….

 - И ничего, живой…

 Какая-то миловидная женщина проверила его пульс и, явно довольная результатом, заслонила на мгновение собой всю комнату:

 - С возвращением!…

 

 * * *

 

 

  Вот так и закончилась история пса Николая Васильевича, и продолжилась история жизни Нико-лая Васильевича – человека. На пороге реанимации его ждала любящая и верная жена, Надежда Петров-на, за порогом – новая и бушующая всеми красками ее величество жизнь. Все произошедшее оказалось всего-навсего сном, тяжелым послеоперационным сном. Через три недели Николай Васильевич уже вы-писался домой, даже ходил на опознание всех трех нападавших, нос одного из которых был изрядно подпорчен. Найти их оказалось делом несложным именно из-за этой весьма специфической черты од-ного из них.

 Еще через неделю он уже вышел на работу, а через два месяца наступила весна, и они с Надеждой и дочурками каждый вечер выходили вчетвером гулять по просыпающемуся от зимней спячки парку. И лишь субботние посиделки с Борисом Михайловичем как-то сами собой прекратились. Ведь сны, по убеждению Николая Васильевича, сродни сказке: в них вроде все – ложь, но в ней скрыт важный намек, и он не собирался пренебрегать предупреждениями из подсознания.

 




Поэзия

      Версия для печати
      Читать/написать комментарий                    Кол-во показов страницы 12 раз(а)





Рекомендовать для прочтения


Проверить орфографию сайта.
Проверить на плагиат .
^ Наверх




Авторы Обсуждения Альбомы Ссылки О проекте
Программирование