Виртуально Я. Литература для всех Стихи, проза, воспоминания, философские работы, исторические труды на "Виртуально Я"
RSS for English-speaking visitors Мобильная версия

Главная     Карта сайта     Конкурсы    Поиск     Кабинет    Выйти

Ваше имя :

Пароль :

Зарегистрироваться
Забыли данные?




Город мертвых

 Герои славных его книг,

 Имели часто зверский лик.

 

 -Разрешите войти? — проговорил чуть сутулый молодой человек, и, открыв дверь, прошёл в небольшую полутёмную пустую комнату с двумя узкими окнами.

 У стены находилась железная кровать, рядом стоял книжный шкаф без стёкол.

 Напротив камина, у стола в кресле сидел мужчина среднего возраста с тетрадью на коленях. У него под ногами стояла деревянная скамейка.

 Мужчина поднял бледное лицо, с тёмными кругами вокруг глаз, в которых отразилось любопытство и одновременно волнение.

 —Добрый вечер! Извините меня, пожалуйста, — пробасил молодой человек, покраснев от смущения. — Меня зовут Андрей! Я — племянник хозяина дома. Нахожусь здесь проездом в Новгород. Мне дядя говорил, что вы сейчас больны, но я завтра, рано утром уезжаю, и очень хотел бы получить ваш автограф.

 Он протянул хозяину комнаты небольшую, изрядно потёртую книжку, на титульном листе которой между рисунками черепов стояла надпись: Н. В. Гоголь. Поэма «Мёртвые души» 1842 год.

 

 Николай Васильевич указал глазами на стоящий у окна стул и взял книгу в руки. Пальцы его чуть подрагивали.

 — Не стоит извиняться, — проговорил он слабым голосом,— у меня небольшая лихорадка, а все смотрят на меня, как на тяжело больного, не понимают, что лучшее лекарство— это: покой, тепло, хорошее вино и беседа с такими молодыми людьми, как вы.

 Гоголь, а это был именно он, взял со стола карандаш и крупным, неровным почерком написал на второй странице принесённого томика: «Андрею от автора. 3 февраля 1852 года (воскресенье), г. Москва, Н. В. Гоголь».

 В это мгновение где-то, со стороны внутренней стены раздалось лёгкое шуршание: то ли мышка пробежала за обоями, то ли деревянная перегородка от тепла дала усадку.

 — Вы слышали? — спросил Гоголь, вздрогнув.

 —...Мыши, — чуть помедлив, промолвил Андрей. - Или: Головня решила побродить по дому...

 — Как вы сказали? — удивился Николай Васильевич. И глаза его заблестели.

 — Эта — довольно любопытная история. Мне её рассказал мой дед. Раньше на месте этого дома стоял небольшой деревянный одноэтажный домик. В нём проживала старуха Головина со своим сыном — инвалидом войны. За глаза старуху звали Головнёй.

 У сына был повреждён позвоночник, он не мог передвигаться. Целыми днями лежал на кровати и громко стонал от боли.

 В 1812 году, во время нашествия Наполеона, деревянная Москва запылала. Вполне вероятно, что дом старухи и сгорел. Когда после пожара собирали несгоревшие брёвна, нашли два обуглившихся трупа. Мать не бросила своего сына, и они вместе погибли в огне.

 На этом месте был построен двухэтажный дом, который и приобрёл мой дед.

 В годовщину своей гибели, а она произошла как раз зимой, старуха-мать, в виде приведения появляется в доме и бродит, чуть слышно, пугая своим видом жильцов.

 Я прожил в этой квартире около 10 лет. Слышал странные шаги, вздохи, но саму Головню ни разу не видел. Моя мать и старшая сестра что-то видели, но об этом старались молчать.

 — Несколько лет назад, — продолжил рассказ Андрей, — Я, Николай Васильевич, прочёл вашу дивную повесть «Вий» и хорошо запомнил такие слова: «...почему пропал Хома? — Оттого, что побоялся. А, если бы не боялся, то ведьма ничего не могла бы с ним сделать. Нужно только, перекрестившись плюнуть на самый хвост её, то и ничего не будет...»

 Закончив говорить, Андрей перевёл взгляд на икону Божьей матери, висевшую над кроватью в углу комнаты, на едва тлеющую лампаду и - вздохнул.

 — Вы абсолютно правы, — без улыбки на лице проговорил Гоголь и перекрестился. — Если вам будет не сложно, узнайте поподробнее об этой трагической истории и чиркните мне письмецо. Я уже подготовил второй том «Мёртвых душ» к печати, — и он протянул руку в сторону толстой пачки бумаг, исписанных бисерным почерком и лежащей на книжной полке. Буду рад преподнести вам второй том!

 — Книга будет иметь такое же название? — смутившись, спросил Андрей.

 — А как вы, молодой человек, назвали бы её? — очень тихо проговорил Николай Васильевич и впервые, за время их разговора, улыбнулся.

 Юноша ещё больше смутился.

 —Если учесть то, что Чичиков, главный герой вашего романа, приобретает «мертвые души» и хочет их переселить на какую-нибудь свободную землю, может быть, даже в Херсонскую губернию, и создать там своеобразное поселение, я бы назвал второй том: “Город мёртвых”. А губернатором бы назначил самого Чичикова.

 — О! У вас отличное воображение! Я начинаю сожалеть, что не знал вас раньше, — промолвил Гоголь, — об этом стоит и поразмышлять. Герои моих произведений, как дети, покинувшие дом. Они начинают жить и действовать самостоятельно, не всегда прислушиваясь к совету их создателя. Они напоминают бричку, идущую под гору: их трудно остановить или повернуть на другой путь.

 Николай Васильевич облокотился на спинку кресла и закрыл глаза. Лицо его побледнело, и на лбу выступили капельки пота. Дыхание участилось, и он громко произнёс:

 — Семён! Семён!

 

 Вскоре перед ним появился подросток лет 14–15 в старой, длинной шерстяной фуфайке, босиком.

 — Ты должен и без вызова почаще заглядывать ко мне в комнату, — ворчливо проговорил Николай Васильевич. — Где Федот?

 — Он сейчас во дворе, разгребает дорожку от снега.

 Семён и Федот — были крепостными, привезёнными Гоголем в Москву с хутора Васильевка, где в настоящее время проживала его мать Мария Ивановна Гоголь.

 — Когда ушёл Андрей, племянник хозяина дома? — спросил Николай Васильевич, прислушиваясь к шуму за окном.

 — Не знаю, — промямлил мальчик и поёжился.

 — Сейчас ко мне заходил молодой человек, и мы славно с ним побеседовали, — продолжил Гоголь.

 — Не видел я никакого племянника. Я весь день просидел в прихожей, как вы приказали, а наружная дверь закрыта на толстый крюк.

 — Вижу: спишь ты по целым дням в чулане, как медведь в своей берлоге. Ничего не видишь, ничего не слышишь, — нахмурил редкие светлые брови Николай Васильевич, чувствуя усиление жара. — Обойди ещё раз всю квартиру, проверь запоры на окнах, дверях, загляни в подполье, а затем принеси мне влажное полотенце и на утро пригласи ко мне хозяина дома Александра Петровича.

 Когда мальчик вышел, Николай Васильевич перелёг с кресла на кровать. Голова кружилась, появилась горечь во рту и сильное беспокойство.

 Семён принёс мокрое полотенце и на тарелочке, чуть тёплые блины со сметаной, поставив всё на табуретку в изголовье кровати.

 Гоголь повернул голову в сторону иконы и прошептал:

 — Пресвятая Богородица, спаси нас! — Затем вытащил из-за подушки томик «Евангелие» и углубился в чтение.

 Мальчик почти неслышно выскользнул из комнаты.

 За окном быстро темнело. Одинокая свеча, стоящая на столе, давала мало света.

 

 В комнате раздался лёгкий скрип дверных петель и какие- то булькающие звуки. Гоголь оторвал голову от подушки и вздрогнул.

 Напротив кровати, в кресле, в котором он сам провёл почти полдня, сидел плотный, круглолицый, среднего роста и возраста человек. Глаза его горели таинственным блеском.

 — Павел Иванович Чичиков! — воскликнул в ужасе Гоголь.— Опять ты здесь и явился без приглашения, а незваный гость, как я уже неоднократно тебе заявлял — хуже недруга! К тому же, плащ и сапоги все приличные люди снимают в прихожей.

 — Я очень рад, дорогой Николай Васильевич, что вы меня сразу узнали! Но я понимаю одно то, что к себе на огонёк вы меня никогда не пригласили бы. Поэтому я ещё раз набрался смелости придти сюда. Я очень спешил и свою бричку с Селифаном оставил на улице за углом.

 Ваш слуга Федот — довольно ленивая скотина! Дорожку к самому дому не расчистил, только подмёл чуть у крыльца, а сейчас валяется в чулане пьяный. Своих крепостных необходимо держать в узде.

 — Это не твоего ума дело! — ответил возмущённо Гоголь, - я бы лучше попросил, чтоб ты меня своими посещениями не беспокоил! Мы все вопросы уже обсудили.

 — Вы писали, — с упрямством в голосе проговорил Чичиков, — что автор произведения должен всегда любить и жалеть своих героев, а на самом деле, вы говорите одно, а делаете совсем другое. Вы столкнув меня с полоумной помещицей Коробочкой, заставили довериться отъявленному плуту — пьянице и психопату Ноздрёву, поторопили меня с объяснениями в любви, как последнего дурня губернаторской дочке, а, главное, уже в конце второго тома, женили на ничтожной, мелочной и злой женщине, у которой отец и брат проиграли в карты и пропили не только своё имение, но и мои, и жёнины сбережения. И я оказался нищ и гол, а возраст мой, как вы писали - уже под пятьдесят!

 Кстати, я ведь хотел приобрести не «Мертвые души», а бумаги со списками умерших! Тех, которых в силу разных обстоятельств не коснулась ревизия, и они числились бы пока живыми.

 И это, как мне казалось, не одно и тоже!

 А «Души» по-моему, — вечные странники, и мои скудные познания пока не в состоянии вникнуть в их сферу бытия.

 Я же, Николай Васильевич, никому не желал зла, не делал попытки оторвать людей от земли, от их предков, не обманывал людей, не приносил им слёз и страданий, но почему же я так наказан?

 

 — Что же ты сейчас от меня хочешь? — спросил Гоголь и сел в кровати, натянув одеяло на голову.

 — Я — ваши мысли, желания и воля, — сказал Чичиков.— И я хочу, чтоб вы внесли коррективы во второй том поэмы.

 В эту минуту дверь открылась, и в комнату с вязанкой дров прошёл Семён, аккуратно положив её у камина.

 Чичиков исчез. Только на втором этаже слышно было, как хлопнула дверь, да за окном послышались женские голоса.

 

 На следующий день Гоголя навестил хозяин дома по фамилии Толстой. Он принёс ему привет от общих знакомых, оставил коробку конфет, но рукопись второго тома взять при этом отказался.

 — Я уезжаю на неделю к сестре в Новгород. Вашу рукопись пока брать не решаюсь, да и митрополита Филарета, с которым вы хотели встретиться, сейчас в городе нет. После моего возвращения я буду в вашем распоряжении. Желаю быстрейшего выздоровления!

 

 Прошёл день. Был поздний вечер, но Гоголь не спал. Днём в последние дни ощущалась сонливость, вялость, а ночью на него накатывалась тоска, беспокойство, страхи, в глазах появлялись слёзы, и он начинал слышать голоса...

 Всплыли воспоминания далёкого детства. Он — десятилетний мальчик шагает со своим младшим братом Иваном по узкой тропинке к реке Псел, в которой они собирались наловить раков. Их сопровождает высокая, худенькая крепостная девка Ульяна — будущая мать нынешнего его слуги Семёна. Пока они ловили раков, девочка развела костёр, вскипятила воду и испекла картошку. После еды, со смехом и шутками стали прыгать через костёр. С него слетела новая фуражка и упала на горящие угли. Он выхватил её из пламени, но она уже пострадала. На глаза навернулись слёзы.

 

 — Что о том тужить, чего нельзя воротить? — услышал он знакомый голос. В кресле перед ним снова появился Чичиков, в шубе и валенках.

 — Не ожидали новой встречи, Николай Васильевич? — спросил ночной гость, растянув рот в улыбке. — Вы — очень упрямый человек! Но и я не привык откладывать дела...

 — Верхнюю одежду и обувь, как я уже объяснял: надо оставлять в прихожей! — проговорил Гоголь и почувствовал жар во всём теле, — да мы и обговорили уже всё!

 — Шуба у меня — овечья, да душа — человечья! — промолвил Чичиков, — для вас писать — потеха, а мне совсем не до смеха! Вы должны понять, как я страдаю.

 — Ты сам во всём виноват! Твоё упрямство и жадность привели тебя к такому финалу. Ты, что должен был построить у излучины реки? Я напомню: церковь — храм Богу! Я предполагал, что во время строительства ты найдёшь клад: старинный горшок с золотыми червонцами... А ты пошёл по иному пути: приступил к строительству трактира и этим повернулся к Богу не лицом, а спиной. Ты прочти сейчас притчу о сеятеле: у тебя тоже житейские заботы оказались выше слова божьего.

 Чичиков что-то пробормотал в ответ, поднял с пола фанерный чемодан, принесённый с собой, открыл его и на стол высыпались «человеческие черепа» разных оттенков: от светло жёлтых до тёмно коричневых.

 — Что ты делаешь? — воскликнул Гоголь, — зачем ты принёс с собой эти ужасные кости?

 — Ха, ха, — выдавил из себя улыбку Чичиков, это — тоже клад! Этот склад черепков я нашёл при строительстве названного вами дом. Тёмные черепа, я предполагаю, принадлежали грешникам.

 И незваный гость раскрыл шашечную доску.

 — Я предлагаю вам сыграть в черепа, вернее: шашки... Кто проиграет, тот выполнит такое условие: мне не повезет, — исчезну с ваших глаз. Но если вам — придётся переделать и внести изменения в рукопись второго тома.

 — Но я же давно не играл в шашки! А ты — прошёл хорошую школу Ноздрёва. К тому же, у меня нет ни малейшего желания брать в руки эти ужасные фигуры.

 — Писать вы о них можете, рисуете их довольно ловко, а брать в руки — испытываете отвращение! Наденьте мои варежки и — начнём! Я уступаю вам светлые черепа. Первый ход за вами! Вижу, что, и вы сейчас живёте в тоске, спите на голой доске, вас окружают «жители мёртвого города». Только я собирал их вместе, а ваши сами пришли к вам, чтоб погреться в лучах вашей славы. Но и у тех, и у других — нет души!

 — Играть я с тобой не буду ни при каких условиях. Уходи той же дорогой, какой проник в квартиру. Я сейчас позову своих слуг, — проговорил в большом смятении Гоголь и сделал попытку встать.

 Лицо Чичикова исказилось от злости, рот полуоткрылся, обнажив кривые жёлтые зубы, и он стал похож на один из тех страшных черепов, которые принёс с собой.

 — Семён! Семён! — закричал Николай Васильевич, закрыв от ужаса лицо руками, сползая на ветхий, прекроватный коврик.

 В комнату вбежал мальчик-слуга. С расширенными от испуга глазами, он подошёл к хозяину и с трудом помог ему пересесть в кресло.

 Затем, налил в кружку немного красного вина и со слезами уговорил Николая Васильевича сделать несколько глотков.

 — Где он? — спросил Гоголь и у него по телу пробежала судорога.

 — В комнате мы одни, я никого не видел, — пролепетал мальчик, — может быть, мне разбудить Федота?

 — Нет, не надо! Лучше разожги камин, не забудь приоткрыть заслонку, меня что-то знобит. Принеси плащ и обойди со свечой все двери и проверь засовы.

 Вскоре камин запылал. Языки пламени весело стали лизать сухие дрова, а на стене заплясали ярко жёлтые волны света.

 Николай Васильевич, прижав ладони к щекам, просидел четверть часа неподвижно в кресле напротив камина. Затем, встал и нетвёрдой походкой, как лунатик подошёл к книжному шкафу. Решительным движением достал аккуратно перевязанную рукопись своего второго тома, поднёс её к глазам, секунду подержал в руках, вздохнул, что-то пробормотал про себя, подошёл к пылающей печке — и бросил её в огонь!

 Посмотрел на Семёна и, повеселев, проговорил:

 — Принеси все бумаги, лежащие за шкафом, и отправь их также в огонь! Захвати книгу с рисунками на обложке... И не стой, как истукан! - Почему никогда не бывает кочерги у камина?

 Пока рукопись тлела в печке, Гоголь стоял у кресла, держась за деревянную его спинку. На его лице блуждала улыбка, и он тихо повторял слова молитвы:

 -Господи! Не оставь меня без помощи своей...

 Часы пробили три часа ночи. Гоголь отправил слугу спать. Подошёл к столу, взял клочок бумаги и написал: «12 февраля 1852 года, вторник, жизнь окончена! Надобно умирать, нет сил бороться с дьяволом».

 Затем, не сняв плаща, лёг в кровать, повернулся лицом к стене и закрыл глаза.

 

 Николай Васильевич умер через полторы недели после той безумной ночи. Его могли ещё спасти! Если бы к нему отнеслись с пониманием, состраданием, проявив любовь и здравый смысл...

 Но его окружали люди с «мёртвыми душами», как бы герои из его гениальной поэмы, жители города «Мёртвых»!

 Они ускорили гибель невинной, прекрасной души, невольно действуя методом инквизиции, применяя «бессердечные» пытки с изощрённым издевательством, а именно: обливали его холодной водой, сажали пиявки на лицо и шею, вливали в рот жидкость, насильно поднимали его с постели и таскали по помещению, кололи иглами...

 А он слёзно просил врачей оставить его в покое, не мучить его так жестоко, дать спокойно ему умереть...

 Если бы на месте Гоголя был другой человек, и он лежал бы где-нибудь одиноко в бедной лачуге, без докторов, и перед ним были бы только хлеб и вода, то этот человек без сомнения — прожил бы ещё ни один год!

 

 У Николая Васильевича, может быть, на фоне гриппозной инфекции и токсикоза усилились галлюцинаторно-бредовые явления, вялость и угнетённое состояние.

 Во время очередного приступа ипохондрического бреда он и сжёг свою бесценную рукопись второго тома «Мёртвых душ».

 21 февраля Гоголь скончался под утро, во время сна.

 

 М. Шен.

 




Проза

      Версия для печати
      Читать/написать комментарий                    Кол-во показов страницы 20 раз(а)





Рекомендовать для прочтения


Проверить орфографию сайта.
Проверить на плагиат .
^ Наверх






Авторы Обсуждения Альбомы Ссылки О проекте
Программирование
Hosted by Хостинг-Центр