Виртуально Я. Литература для всех Стихи, проза, воспоминания, философские работы, исторические труды на "Виртуально Я"
RSS for English-speaking visitors Мобильная версия

Главная     Карта сайта     Конкурсы    Поиск     Кабинет    Выйти

Ваше имя :

Пароль :

Зарегистрироваться
Забыли данные?




Еврейским поклонникам «светлой гитлеровской головы» посвящается…

 РОССИЙСКАЯ КОНТРРЕВОЛЮЦИЯ.

 

 

 ЕЕ ВПОЛНЕ БЕСПРИСТРАСТНЫЙ АНАЛИЗ

 

 

 

 На это произведение автора

 

 вдохновило прочтение книги

 

 Василия Голованова «Нестор Махно»

 

 

 

 Наиболее острой и обильно кровоточащей проблемой всей российской контрреволюции было именно то, что она сколь и впрямь безнадежно погрязла в той еще стародавней имперской коррупции. Оная ей совсем ведь ненароком досталась как раз таки от той скоропостижно и внезапно скончавшейся православной монархии.

 

 Воинственный дух смертельно раненого российского старого правопорядка довольно долго еще затем бился в судорогах самой мучительной предсмертной агонии.

 Однако было бы нисколько неверно во всех грехах разом бездумно обвинять уж тех самых бесславных и до чего только нелепых разрушителей всего того, что даже и по запаху своему осмеливалось еще отдавать тем самым навеки вечные отныне ведь проклятым царским режимом. 

 Причем во всем том полнейшем и невероятном разброде было сколь так немалое самоучастие тех, кто олицетворял собой пламя вездесущего преображения всего существующего общества в некие аляповато яркие розовые тона. 

 

 Сладко дремлющий, неистово стремящийся к пробуждению разум до чего явно где-то уж вдали углядел те сказочные замки вовсе-то доселе никому неведомого грядущего счастья.

 А между тем вся та неистовая революционная действительность, в конце концов, весьма так наглядно предстала именно в виде адовой жаровни, а никакого уж не райского жития-бытия без донельзя вот пресловутого самодержавного угнетения крайне-то всегда во всем невежественного и мозолистого трудового народа. 

 Многие былые принципы жизни были буквально-таки напрочь тогда снесены, сорваны и растоптаны грубыми сапогами. И во всем том, конечно, нисколько не были виноваты все те внезапно восставшие «серые» и горемычные массы простого народа. 

 

 Нет, уж вину того самого прежнего жизненного уклада, что всецело закостенел в своей твердой раз и навсегда полностью устоявшейся обыденности, никак вот нельзя огульно и безо всякого суда и следствия сразу так безапелляционно сбрасывать со всяких счетов. 

 Хотя, конечно, куда праведнее будет, рассуждать совершенно иначе, превратив всю старую власть в белоснежных агнцев безвинно убитых иудами большевиками.

 Однако данное представление никак уж не может более чем безупречно соответствовать настоящей и вовсе непредвзятой исторической правде. 

 Старый режим был морально слаб, его рвало и влекло в самые разные стороны. Он совершенно погряз в праздных разговорах о некоем же самом наилучшем грядущем. Достаточно, мол, сделать так или этак, причем за основу всегда бралась никем неоспоримая, светлая истина…

 Ну а затем из нее благодушно вылущивали действительно вот то самое вполне вот «полноценно здравое зерно», а уж тогда до чего увесисто и делово откровенно сплевывали его в оппонента, в выражениях и эпитетах себя ведь подчас нисколько так не стесняя.

 Светлые и бравые истины тогда впрямь ведь искрами сыпались из разговоров всех тех живших в то время интеллектуально развитых людей.

 Однако были они разве что лишь наружно сколь этак весьма ответственно позолочены и проникнуты житейским тысячелетним опытом всего того когда-либо жившего человечества.

 Ну а внутри своего донельзя всклокоченного идеями самосозерцания было сколь так незыблемо принято сохранять разве что то, что вполне еще более чем наглядно было необходимо для самого так спешного формирования всего того доподлинно должного восторженно либерального мировоззрения.

 При этом яркая и нарядная картина всего того грядущего всеобщего счастья ясное дело, что вырисовывалась самая уж немыслимо светлая и блистательно радужная. 

 Эти блики сияющего, словно небеса обетованные навеки действительно ведь наилучшего жития-бытия, куда так четче давали ощутить оковы всей той треклятой нынешней современности.

 Ну а потому и нашлось предостаточно охотников их спешно же всем миром разом разорвать.

 А тот старый мир нисколько так не был обучен, сам за себя до самозабвения смело, отчаянно и сплоченно бороться плечом к плечу, не выставляя при этом совсем так никаких локтей…

 И то был именно так постепенно приобретенный, а вовсе-то не врожденный его недостаток.

 А потому и был он безо всякой тени сомнения наскоро и сколь вот бестрепетно вытеснен илистым мутным потоком, новых житейских веяний.

 Причем во всем этом, несомненно, была до чего немалая часть именно его весьма горькой и до чего безутешной вины. 

 И уж произошло это именно оттого, что вся система той прежней и исторически разом бездонно рухнувшей в небытие дореволюционной жизни разом дала необычайно глубочайшую трещину.

 Ну а потому и нет ничего удивительного в том, что она никак так не справилась с тем пожаром, что был раздут в России двумя войнами еще того самого начала 20 века. 

 

 Именно Первая Мировая и наточила топор, которым затем была снесена буйная голова излишне доверчивого (по отношению к союзникам) в единый миг затем бесславно обезглавленного царского самодержавия. 

 Та великая война была чрезвычайно разорительна для экономики. 

 Людские массы были заедены вшами, годами гнили, непонятно, за что, в узких щелях окопов. Их вовсе не требовалось к чему-либо яростно призывать. Они уж и сами были готовы буквально-то значиться ко всему самому наихудшему во всей человеческой природе. 

 

 А между тем царская, самим Господом Богом на трон помазанная власть при любом раскладе неизменно стремилась до самого конца всеми силами отстаивать некие абстрактные общеевропейские интересы.

 А это уж между тем и погубило все надежды России на действительно светлое и вовсе-то нисколько небольшевистское будущее.

 Именно это и раскалило все те давно так исподволь подогреваемые левой интеллигенцией лютые народные страсти. 

 

 А между тем идеалистическая убежденность в некоем нерушимом общеевропейском содружестве интересов и амбиций могла существовать разве что в сколь заносчивом воображении некоторых явно так недалеких высших чинов тогдашней Российской Империи. 

 

 Им льстили возвышенные и напыщенные речи всех тех европейских, вознесенных на гребень истории государственных мужей.

 Однако уж все те их замечательные и прекрасные намерения были вовсе нисколько неосуществимы без более-менее полноценной перековки всего того, что долгими веками копилось внутри всего того широкого общественного сознания. 

 

 Да еще ведь к тому же и лидеры европейских цивилизованных государств явно аккумулировали в самих себе все свойства окружающего их общества, и разве что весьма искусно прикрывали все - это мишурным блеском всего-то своего слащаво-высокомерного лицемерия.

 А между тем именно во имя того, дабы этот мир и вправду действительно переменился к чему-либо лучшему, следовало бы как раз таки до чего неспешно соскрести с него позолоту священных принципов, а вместо них приобрести принципы милосердные и общечеловеческие.

 

 Разнузданная и воинственная дикость в нем еще всенепременно должна была сгладиться внутренней самодисциплиной и возвышенной культурой. 

 Но господа либералы в «столь тяжких условиях» именно той затхлой и бесцветной дореволюционной жизни довольно-таки многое предполагали решить, попросту всеми силами вовсе-то не бездейственно нахлобучив на голову простого народа шляпу из теоретически верных благих идей и неистово яростных дум.

 А между тем всякие непримиримо праздные слова разом уж лишали толпу, хоть сколько-то ей вообще исконно свойственного духовного зрения.

 И от всего того восторженно извне навязанного простонародью прозрения при котором ему незамысловато верно и впрямь довелось узреть все цепи неизменно прискорбного его повседневного положения…

 Нет, никак не могла людская масса при таких делах не стать неистово и слепо буйной.

 Как уж оно вообще могло быть иначе, раз ее тогда всецело распирала гордость явного вот своего освобождения от всяческих прежних нравственных принципов.

 

 Все эти ослепительно светлые мысли о некоем грядущем, куда исключительно наилучшем переустройстве всего общественного бытия были разве что не более чем донельзя абстрактной и полностью же исключительно неудобоваримой «манной небесной». 

 А простой народ как он ел свой скудный хлеб, так и продолжил он его есть в те самые до чего весьма неопределенно и неотчетливо смутные, гиблые и голодные революционные времена.

 И сама жизнь разом тогда стала значительно ведь скуднее, да и в самом воздухе всенепременно чувствовалась неистово уж пропесоченная демоническим революционным бредом сущая всеобщая обреченность.

 Ну, а подлинное и настоящее лучшее общественное бытие во всей той Европе в преддверии двух мировых войн было еще явно так в самом вот зачаточном виде.

 Его лишь только предстояло создать тяжким интеллектуальным трудом многих и многих поколений, пока чрезвычайно во всем далеких от этого нашего весьма ведь донельзя приземленного думами дня.

 Даже и сегодня спустя целое столетие было осуществлено вовсе не более трети от всего того, чему еще непременно должно было стать истинным преддверьем последующего, куда более светлого бытия. 

 Однако донельзя праздными фетишами в начале прошлого 20 столетия сколь ведь рьяно и немыслимо восторженно гордились все те разве что внешне прилизанные культурой западные европейцы, что были сколь так неизменно осанисты, кичливы и заносчивы. 

 Они приниженно и подобострастно (когда им, то было действительно зачем-либо нужно) неспешно и напыщенно общались с высшими сановниками Российской империи.

 Да только говорили они и думали принципиально же разные вещи.

 Прославившейся мздоимством и крохоборством западноевропейская дипломатия попросту и в то довольно уж далекое от наших сегодняшних дней время всецело так стремилась создать истинную гегемонию духа на всем евразийском материке.

 Нет, конечно, то нисколько не было ее более чем, безусловно, более чем конечною целью.

 Явно уж со временем радостно добившись именно своего, они сколь благодушно и впрямь собирались непременно еще, затем дружно пойти к самому наилучшему общечеловеческому будущему. 

 Ну а наиболее главным и истерически важным перед тем для них было именно так, словно метлою смести с дороги всех тех, кто жил по старинке, безо всяких прикрас взирая на жизнь.

 И в их-то глазах именно те вконец расхристанные российские вельможи уж в особенности так впереди не видели светлых образов, куда явно более достойного всего нынешнего человечества действительно так лучшего будущего. 

 

 По их чванливо и заносчиво доморощенным европейским представлениям сознание российской аристократии почти целиком все еще до чего уж безысходно находилось именно в том далеком и затхлом средневековье. 

 

 Причем из действительно стоящей какого-либо обсуждения правды тут ведь было разве, что то одно.

 А именно, что всю беззаветную веру российской знати в общеевропейскую порядочность и скромное достоинство довольно-таки всецело беспочвенно навеяла именно та воинственно вольнодумная эпоха.

 А еще и всею своею душой, они и впрямь до чего простодушно всегда вот оставались верными всем тем еще стародавним идеалам давнишнего и былого рыцарства. 

 Все новое и старое во всей той российской империи просто-напросто совершенно неразделимо сплелось в некий клубок, что никак не поспособствовало единству нации в то неимоверно сложное и исключительно непростое время.

 Держава вся уж как она есть, тогда и впрямь всецело безнадежно пропахла весьма ведь сладострастными ожиданиями, какого-нибудь истинного светлого чуда.

 И происходило все - это подобным образом собственно потому, что российская духовная знать при том никак не распоследнем в истории России самодержце чрезмерно увлекалась довольно несуразной мистикой.

 

 Этой болезнью было тогда заражено буквально так все тогдашнее просвещенное общество. И дабы всерьез одолеть в неравной борьбе всяческий обыденный здравый смысл в ход уж тогда в виде тяжелой артиллерии и впрямь ведь пошли все те исключительно бессмысленные инсинуации о самом-то скором избавлении всего народа ото всех вот снедающих его душу бесчисленных бед и самых разнообразных напастей.

 Они по чьим-то весьма недалеким, а подчас и диаметрально противоположным представлениям были всецело свойственны темному прошлому или тому донельзя выцветшему во всех своих былых красках настоящему.

 

 Мистическим и абсолютно непрактическим ожиданием грядущих благих перемен были тогда переполнены сколь ведь многие думы и сердца всех тех бесконечно благодушных и восторженных людей.

 Они действительно искренне желали своей стране всего лишь самого наилучшего, да только вот исключительно так умозрительно и как-то уж отстранено, а также и несколько издалека.

 Любая действительно здравая мысль о взвешенном и благоразумно последовательном налаживании всех тех до чего насквозь проржавевших механизмов власти вызывала в них одну лишь беспрестанную нервную дрожь.

 Ими всецело овладел нелепый пацифистский дух сурового толстовского непротивления до чего только нагло прущему из-за всех его щелей явно этак именно во всем первозданному злу.

 И вот то донельзя, лютое и бесчеловечно недоброе начало, сколь внезапно и бессмысленно вырвавшееся из самых глубин народной памяти, стало уж, затем более чем безрассудно творить разруху в неисчислимо многих душах людских.

 Осатанелой корысти безбожные преступления или совершение группового насилия над душами и плотью женщин и девушек стало тогда самой обыденной житейской нормой.

 Причем все - это дикое и чудовищное беззаконие в дни той-то самой искрометно новоявленной революционной действительности стало уж отныне делом исключительно так полностью вот безнаказанным.

 В те всяческого здравого ума начисто лишающие революционные будни - то попросту явно предстало в виде самой обыденной нормы, ставшего на весьма широкую ногу самого вот понятия сущей безликой всеобщей общности перед великим и вездесущим террором.

 

 

 Правда, этак оно тогда сколь безнадежно наглядно происходило разве что исключительно уж значится поначалу.

 Ну а затем все то промозгло серое и безнадежно тенденциозное революционное правосудие с истинно бесовской быстротой наскоро раз и навсегда перекочевало в те самые незабвенные и небезызвестные чекистские подвалы. 

 

 Причем почти никто разом тогда нисколько не попытался по мере сил действительно вступиться за все те старые общечеловеческие ценности, а потому и были они сколь вот поспешно заменены ценностями мнимыми, выраженными исключительно прянично и агитационно.

 Ну а наиболее главная проблема всей той нечестивой эпохи, пожалуй, заключалась именно в том, что люди, увидевшие на далеком горизонте некие абстрактные светлые дали, и понятия никакого не имели о том, что к ним явно вовсе не стоило слишком уж неотложно всецело стремиться.

 Они вовсе того нисколько не понимали, что всею своей суетливой поспешностью, а также и чрезмерно нетерпеливо радостным оптимизмом, они попросту ведь совершенно бездумно превращают свой народ в первопроходцев непролазной кровавой жижи и топи. 

 

 Ну а чтобы медленно, но верно отыскать надежную тропу в той вязкой и безнадежной, словно сама смерть трясине, сколь и впрямь благонадежно требовалось смело взять в руки бразды правления, а не славить все те исключительно грядущие призрачные достижения.

 Да к тому же и сколь многие бесконечно добрые люди, беспечно так и по сей день страдают сущей неприязнью ко всякому мраку и темени, воспевая при этом светлые дни всеобщего грядущего процветания.

 Разве что теперь их пыл несколько так уже поугас.

 Ну а в то еще дореволюционное время никак уж они не забывали превознося все прелести грядущей куда только более светлой эпохи в голос же нараспев поругать сам образ мысли законной царской власти.

 А между тем всецело деструктивная критика всех нынче существующих порядков непременно накликивала весьма большую беду и всеобщую великую смуту.

 Явственно назревало новое ни к чему отныне нисколько более вовсе ведь нетерпимое мироустройство, и все грехи прошлого могли не просто утроиться, – удесятериться…. 

 

 Единственной платой за неосторожно и нечаянно оброненное слово затем вот стала одна только смерть.

 Возвращались грозные времена всем небезызвестной Золотой Орды. 

 

 Грамотные люди при таких делах вполне ведь естественно, что могли разве что уж оказаться совсем вот никому тогда нисколько не нужными.

 Или, по меньшей мере, были они явно обречены на переплавку в плавильной печи новоявленного революционного быта.

 А между тем интеллигенция старого закала, несомненно, могла уж действительно вовремя осознать истинную необходимость общественных реформ и позаботиться об их самом так естественно своевременном и всеблагом проведении.

 Но то была бы всякая житейская, мерзкая суета, а это кое-кому было совершенно так нисколько ведь никак не к лицу.

 Это уж разве что во имя тех грядущих светлых преобразований самые различные представители интеллигенции часами ведь напролет беспрестанно и глубокомысленно промывали кости всего того вовсе не святого самодержавия.

 Однако при этом они никак не принимали в расчет того, что вся же структура общественной жизни от внезапного толчка может разве что еще поменять внешнюю форму, но никак не свое еще вот изначальное внутреннее содержание.

 Нет, подсознательно они может быть и принимали в расчет самую насущную необходимость именно ведь постепенного перехода на несколько другие европейские рельсы, но многие светлые умы того времени были попросту нисколько так вовсе не в состоянии объективно воспринимать всю окружающую действительность.

 Их сознание захламляли совершено излишние книжные сведения и самые несуразные домыслы. 

 

 Сражаться же за честь и права простых тружеников именоваться, прежде всего, именно людьми, дабы более не быть им никогда одними только живыми приставками к заводским станкам…

 Нет ничего подобного, они и в мыслях своих представить вовсе-то никак собственно ведь не могли.

 Поскольку у них всегдашне было до чего незыблемо принято слишком уж до самого умопомрачения бояться испачкать свои белоснежные манжеты, бессмысленно ковыряясь в грязи всяческих общественных дрязг.

 А потому посреди серых будней, российской политической жизни их место было разве что только возле теплого очага самой-то разной изящной словесности. 

 

 А впрочем, свои профессиональные обязанности все эти никак не изнеженные душой интеллигенты подчас выполняли весьма и весьма самоотверженно.

 Однако при этом им неизменно впрямь-таки напропалую казалось бессовестным, бесполезным, да и вовсе уж неэтичным бестолково отвлекаться на выполнение какой-либо довольно приземленной общественной деятельности. 

 

 Кое-кому это сколь, несомненно, казалось делом вовсе так несуразным и неприглядно аморфным.

 К тому же было оно в их глазах более чем беспросветно и бессмысленно праздным.

 

 Это в принципе тогда сколь напрямую касалось до чего многих достойных людей, явно имевших некоторую возможность, хоть сколько-то повлиять на все те буквально так искрометно происходящие в стране мутной пеной яростно бурлящие события.

 А последние были чрезвычайно сложны, и сколь неминуемо, они еще и впрямь непременно грозили той лишь безудержно грядущей несусветно кровавой развязкой.

 

 Многие люди тогда пребывали в перманентном состоянии розового сна, а потому им и грезилось, что все само скоро сойдет, словно мозоль на ноге.

 Они сколь задушевно лелеяли весьма так донельзя самозабвенно коварный радикальный либерализм.

 Да только до чего недалек был собственно день их критической впрямь ведь раздирающей им душу раздвоенности.

 

 Причем произошло это на пороге событий совершенно иного характера, нежели чем всю жизнь им рисовало то самое восторженное и слащавое воображение. Понятное дело, что кое-кому страстно захотелось впрямь-таки незамедлительно узреть, как уж будет на деле собственно происходить вездесущее перетряхивание всего того осатанело мещанского дореволюционного быта.

 

 И ведь все это явно попахивало светлыми революционными нововведениями, а они были призваны очистить все имеющееся общество от всего того старого и донельзя вконец же замшелого.

 

 Однако все эти до неприличия разительные перемены более всего собой напоминали именно восхождение на престол весьма красноречиво откровенной царицы анархии.

 Причем поболее всего в них было именно оттого бесцеремонного и поспешного выбивания старых и очень давно основательно запылившихся ковров.

 О да внешне все это тогда носило характер более чем торжественный, нарядный и парадный. Правда, всем этим неумело и надумано благородным намерениям была заранее уготована дорога прямиком в кромешный ад.

 

 Бравым идеалистам, которые всю свою сознательную жизнь только и делали, что парили в облаках, все уж явно тогда показалось бесподобным и искрометно блестящим.

 В их душах вообще вовсе не оставалось места для каких-либо серьезных сомнений, зато незыблемо преобладал воинственно скороспелый энтузиазм.

 Им было совсем не до прискорбных глубокомысленных рассуждений о самой откровенной и до чего и впрямь выпукло наглядной пустоголовости «серых масс».

 Они собирались их вести за ручку в светлые дали идейного и куда более благостного существования.

 

 Однако все, в конце концов, получилось абсолютно наоборот: настали времена всеобщей погибели и самой дикой и душераздирающей духовной разрухи. Тех, кого в те безнадежно глухие к мольбам и стонам революционные годы прибрала к себе старуха с косой, вполне возможно было разделить разве что на некие абстрактные категории.

 Однако смерть их самой неразрывной нитью была всецело связана именно с гибелью весьма вот устойчивого правопорядка.

 Экономическая система принципиально нового государства была всецело построена не на разуме, а на слепых революционных инстинктах.

 То, что не отмерло само, отодрали от народа с мясом и великой обильно льющейся кровью.

 Ну а все социальные недуги, с которыми повели уж тогда самую непримиримую и ожесточенную борьбу быстро еще, затем всецело развились в нечто всепоглощающее и беспросветно так доподлинно мещанское.

 А между тем с ними надо было бороться, нисколько не размахивая при этом красными стягами, а ведя борьбу с главным врагом всего человечества всецело же самодостаточным невежеством.

 А оно порою встречается и посреди привилегированных классов, поскольку переполненность сухим грузом знаний его лишь подчас необъятно предметно усиливает.

 И сама надменность высших классов в сочетании с их же необоснованной горячностью по прививанию российской государственности самых передовых форм правления…

 Все – это никак не могло не привести к разрушению всего доселе веками воздвигнутого на поте и крови трудового народа.

 Но было бы странно, если бы к этому дело было бы возможно привлечь каких-нибудь насекомых, например до чего инстинктивно трудолюбивых муравьев.

 И вдохновив народ на великие подвиги его действительно можно было еще зажечь, но этого огня могло хватить разве что на два три довольно недолгих десятилетия.

 Ну а затем великий первоначальный энтузиазм серых масс совершенно неминуемо должен был смениться вялой и совершенно безнадежной апатией.

 Без того, чтобы результаты действительно стали, затем объективно видны всякий былой людской пыл, непременно завянет, словно цветы, стоящие в вазе.

 Причем еще уж в процессе всех тех в конечном итоге исключительно напрасных героических усилий буквально загодя так создавался тот гнусный дух донельзя застойных грядущих времен. 

 Причем та первоначальная суровая идейность придавала всем этим тенденциям одну лишь исключительно большую сокрушительную силу. 

 

 Еще вот в самом начале тех грозных событий в рабочем классе нисколько так не в едином глазу не развилось действительно достойнейшее понимание всей своей исторической значимости.

 Зато весьма явственно обозначились черты исподние, дикие и донельзя уродливые.

 Кроме того, кое-кто из того до чего тщетно до того днем с огнем искомого «сознательного» пролетариата вдруг переполнялся нисколько необъяснимой лютой и отвратительной злобой.

 

 Вместо всего того, что было вдоволь наобещано, да еще и с самым неописуемым восторгом, российский простой люд повсеместно тогда лицезрел небывало страшную свободу лютого разврата и разгула бесшабашной братии всяческих отпетых гуляк. 

 Ну а обычные простые обыватели превратились тогда в собственные тени, и как уж они боязливо вздрагивали от каждого буквально ведь ненароком случившегося шороха. 

 И было оно именно так поскольку светлые идеи далекого будущего отразились в мутной луже обыденной и крайне скотской действительности. 

 

 Причем произошло это именно потому, что некоторые наивные и беспечные люди напрочь вот попросту позабыли истинные тяготы всей своей Родины.

 Для простого народа, который по их собственным представлениям с самым великим нетерпением ждал дня своего грядущего «освобождения», они слезливо выдумали все те никогда в его душе не существовавшие как блага, да так и страдания. 

 Он, видите ли, был вконец опечален своей беспросветной горькой судьбой.

 Причем все - это его до чего многозначительное расковывание из всех тех, пожалуй, именно скорее мифических оков носило тогда чисто демонстративный характер.

 Настоящего в нем было, на удивление, мало.

 

 Чем уж дальше, тем вот значительно больше новоявленная социалистическая действительность стало собою напоминать сущий театр общественного абсурда.

 А обычные и довольно невзрачные люди при этом явно превратились в актеров дешевой пьесы под названием «Как мы строим новую светлую жизнь».

 

 Революционное словоблудие, в конце концов, явно вылилось в разбой, смуту и буквально так всеобщее гражданское неповиновение.

 Ну а в самом начале оно и впрямь заняло позицию до чего изрядно смакующего самое себя праздного и восторженного столпотворения.

 И оно было именно таковым, да еще и с глазами переполненной детской и наивной радости, наконец-то уж наставшего дня безо всякого звона церковных колоколов помина всех тех отныне полностью прежних горестей и печалей.

 

 Однако все это тогда приняло крайне неопрятный облик, а потому благородные господа дореволюционные либералы явно вот сколь спешно самоустранились от всех общественных дел, заняв чисто выжидательную, примиренческую позицию.

 Им, безусловно, во всем импонировала роль беспристрастного свидетеля, пусть и безрадостно возмущенного коварным поворотом всех тех вполне, однако давно ведь исторически назревших событий…

 Они могли быть тогда чему-то уж вполне так всерьез недовольны.

 Да только полностью они были всецело покорны всякой своей дальнейшей судьбе.

 Исключением из этого общего правила была в основном одна только молодежь. 

 Ну а старшее поколение, сохраняя в душе царственное спокойствие, весьма так явно надеялось, что грязная пена вскоре спадет со всего их нынче до чего уж беспросветно ведь окружающего.

 

 Удивительно, но довольно многие из представителей старой духовной знати, пусть и повесив при этом голову, делано бодро успели друг друга тогда до чего только бесподобно благочестиво поздравить.

 Причем сама причина для поздравлений была связана именно с тем обстоятельством, что революция и впрямь вот в единый миг разом же содрала с чела всего того прежнего государства все те сколь ненавистные им признаки всего старого режима. 

 Ну, а вместо него на троне всеобщей и всеобъемлющей вседозволенности быстро ведь затем беспардонно уселась самодовольная харя вконец расхристанного пролетария.

 Он стал не просто главным героем всей той новоявленной революционной действительности.

 Его двуличность и спесь явно вот многим напоминали издревле небезызвестного всем украинцам польского пана, да только его поборы были куда больше и несоизмеримо злее.

 Большевик воплощал собой одиозность и хитроватый, ни в чем и близко нисколько несведущий, одиозный и демагогически самовосхвалительный снобизм. 

 

 И вообще, во всей той новой жизни всецело почувствовалась совершенно иная весьма фанатичная и безапелляционная революционная стать.

 Правда, среди представителей новой знати подчас попадались люди во всем аскетические, искренне верящие в свои восторженно искрометные идеалы.

 Причем в точности такие люди есть и теперь.

 Их хлебом не корми, дай только улучшить жизнь сразу всего ныне существующего человечества  

 Левая интеллигенция еще уж до обеих революций, самодовольно при этом, хихикая, более чем безотчетно всегда кое-кому подпевала, поскольку пламенные восторги по поводу всех грядущих свершений всегда ведь делали ее жизнь светлее и всецело немыслимо радостнее. 

 

 Однако новая власть, враз обретя все свое демагогическое всесилие, бестрепетно стала повсюду, закручивала гайки. 

 Причем высказывать всем тем свое и впрямь явное неудовольствие тогда уж оказалось смертельно опасно, а потому слащавые речи сколь традиционно, а в том числе и по инерции явно продолжились разве что довольно-таки безвольно, печально и тихо. 

 Поскольку то, что ранее казалось оплотом близкого света, разом вот в единый миг предстало пред очами в виде самой несусветной и гиблой тьмы.

 Люди боялись это громко сказать, но сквозь слова благодарности за подаренное великое счастье новой жизни все-таки подчас прорывалось общее самое недвусмысленное неудовольствие всей той революционной, кумачово осатанелой действительностью. 

 А впрочем, еще поначалу некоторые проницательные комиссары за нечто подобное разве что слегка вот журили и никак так нисколько не более.

 

 Даже и к ругательствам в адрес своей новой и самочинной бесовской власти, произносимым разве что шепотом, они ведь подчас тогда относились почти столь либерально, как, в свое время, относилось царское правительство ко всем тем громогласным разговорам интеллигенции о самой явной и давно назревшей незамедлительной необходимости свержения всякого монархического строя. 

 

 В принципе, большевикам поначалу никак не мешало, что сквозь пенсне старой интеллигенции беспрестанно проглядывало сущее неудовольствие всеми теми кроваво-красными реалиями.

 К тому же многие ее представители до чего искусно притворялись и впрямь вот умиленными всеми теми переменами, которые, как снег с крыши раз за разом, обрушивались на их доселе во всем благородные головы. 

 А перемен тех было немало – революционные митинги, заплеванные семечками мостовые, вооруженные люди с оловянными от балтийского чая с кокаином глазами.

 

 Сущая растерянность интеллигенции безмерно между тем тогда ослабляла тех, кто мог еще повернуть подводу общественной жизни ко всему тому не так ведь давно минувшему прошлому, – из года в год счастливо тянувшемуся рутинному мирскому бытию.

 Новоявленному мракобесию понадобилось всех уж разом перековать на свой новый, куда более «прогрессивный», лад. 

 Левая интеллигенция всему этому весьма ведь потворствовала, поскольку разрушение оков старого быта было для нее главным залогом грядущего, ранее никем невиданного и нисколько неизведанного общечеловеческого счастья.

 

 Правда, в их защиту можно сразу сказать, что они вовсе так не могли чего-либо выбирать из двух тех существующих зол, поскольку им сладострастно мечталось о чем-либо искристо-светлом и чистом, никак незатронутом никакой повседневностью.

 Да только ничто прозаически светлое не создается без людского пота, крови, слез, а также и всех других безмерных и вопиющих человеческих страданий.

 

 Лучшее бытие надо было создавать совместными усилиями буквально-то всех членов общества, но явно так при этом вдумчиво, медленно, постепенно и плавно, то есть без каких-либо немыслимо спешных рывков.

 А в особенности никак нельзя было полагаться в подобном изумительно искрометном созидании на серые и никчемные невежественные массы.

 Уж их-то прямиком сделать сознательными участниками каких-либо общественных процессов было абсолютно же нисколько нельзя.

 Народ он ведь сам над собой верховодить нисколько не может, поскольку то будет самое прямое и бесповоротное возращение к давно минувшим реалиям каменного века.

 Извечно забитое, безнадежно увязшее в серой бесцветной обыденности малограмотное население ни в коем случае не следовало втягивать в какое-либо политику, которая, кстати, ему была ни на какой ляд вовсе так не нужна и непотребна.

 

 Однако люди, стремившиеся мигом создать из их долгими веками толком никем неприбранной Родины некий прообраз грядущего царства свободы, этого никак совершенно не понимали.

 Когда все их незамысловатые планы действительно сбылись, вполне уж оно оказалось, что облик государства получился далеко так не святочным, а скорее наоборот именно в нем и слились воедино наиболее наихудшие узурпаторские черты

 И кому им теперь следовало верить?

 За кем вслед идти? 

 Пришлось уж им тогда привыкать к тяжелой руке новой власти, это ведь с той прежней, они всегда запросто могли быть в самой решительной конфронтации, да к тому же еще и сколь оглушительной всеобщими по этому поводу бравыми аплодисментами. 

 Правда, все - это тогда в то исключительно дореволюционное время происходило на чисто дискуссионном уровне церемониальных дружеских чаепитий.

 

 Многим людям неизменно тогда импонировала именно вот позиция того самого обнаженного, словно открытый нерв, самого уж безупречного неприятия старого и закостеневшего жизненного уклада.

 

 Многие из тех родившихся в царское и «неблагополучное» время левых интеллектуалов были на самых острых ножах с законной тогда властью.

 А это тогда прежде ведь всего означало их более чем прямую взаимосвязь с богоборческим сотворением нового и куда более славного мира.

 Нечто подобное и вправду вроде бы уж должно было вскоре наступить, дабы навеки вечные для всех нас создать более справедливый жизненный распорядок.

 Да только какой справедливый порядок мог еще прийти на смену мрачному, словно грозовая туча царизму?

 

 Нет, уж ни о чем таком эти люди не единой минуты нисколько не думали.

 В своем безгранично богатом на всяческие праздные иллюзии воображении, они все это себе представляли совершенно так недвусмысленно вовсе иначе.

 Ну а в период несусветного бедлама и всевластия его величества, «совершенно вот беспородного хама», все, что им вообще оставалось, так это пассивно дожидаться созыва всемогущего (в более светлом грядущем) учредительного собрания.

 Они и вправду считали, что эта великая силища всем ведь все полностью разом разъяснит, примет нужные решения, победит германца и подарит обществу долгожданный свет достопочтимо славных в веках книжных истин.

 

 Конечно, не все, беспокойно ерзая, проводили время в несбыточных и ярких мечтах.

 Да и вообще вся тогдашняя действительность вовсе не была столь действительно мрачной.

 Все-таки неведомо, где весьма благочинно заседало некое «временное правительство».

 Однако правительство Керенского занималось одной только оторванной от всякой почвы реальности полностью же обессмыслившейся демагогией.

 Оно всегда до дрожи опасалось яростного негодования серых масс простого народа. Именно толпа тогда и оказалась на истинно государевом месте!

 

 Керенский был лишь главной пешкой, которая довольно временно превратилась в сурового ферзя.

 Его полнейшее бессилие более всего подчеркивалось всем уж доподлинно известным его военным прозвищем – «Главноуговаривающий». 

 Он собственно так никак не имел никакой устойчивой власти.

 Слепая сила толпы явно нуждалась в этаком как он сколь ведь кратковременном выразителе широкого «общественного мнения».

 Его власть безвременно окончилась в тот момент, когда, вдоволь наигравшись в демократию, народ возжелал, чтобы страной вновь начала управлять истинно твердая рука.

 

 Что же касается людей мыслящих и развитых, то вот их уделом тогда стало нисколько небезосновательное горькое разочарование и тоска по тем разом, канувшим в небытие ныне-то напрочь позабытым до чего только спокойным временам.

 

 Очень быстро тогда они впали в апатию, бесконечно ведь вскоре устав от всех тех нисколько небезуспешных попыток безликой трудовой массы неистово распрямить свой от века согбенный хребет.

 

 Революционный пролетариат стал безапелляционным воплощением невежественного снобизма, тупой осоловелой самоуверенности и бесноватого догматического популизма.

 Потомственным представителям старой либеральной знати вдруг явно захотелось вернуться в потерянное светлое прошлое – без бешеного энтузиазма, криков, выстрелов, надругательств над женщинами, а главное, без полнейшей безнаказанности и абсолютной нынешней беззаконности.

 Они никак не могли того ожидать, что в этот их красочный мир, переполненный светлыми книжными образами, внезапно непрошенным гостем вторгнется коварная и беспринципная действительность.

 

 В решающие дни, как и во времена «заступников за народ» декабристов,

 значительная часть российской интеллигенции явно предстала именно в виде до чего безынициативного и безропотного, ко всему вот заранее горестно и скорбно готового, стороннего наблюдателя.

 Причем этот праздный зритель нисколько не имел никаких серьезных планов на будущее.

 У него и в помине не было, хоть сколько-нибудь сфокусированного взгляда, стремящегося проникнуть мыслью вдаль, а потому и вполне достойного всего же величия его ума понимания, чего это именно нынче вообще происходит на всем этом белом свете.

 

 Русский бунт вызвал в сердцах многих мягкосердечных либералов одно лишь чувство неимоверной гадливости, а также еще и слепого беспросветного ужаса.

 Причем люди, придерживающиеся иных совершенно во всем противоположных убеждений, тогда сколь явно глубокомысленно решили, что с этим народом иначе поступать попросту нисколько-то вовсе нельзя.

 Вот оно значит, чего уж бывает, когда власти начинают вконец размягчаться!

 

 Некоторая часть из бравых монархистов тогда вообще выбрала именно сторону большевиков, причем как раз таки поскольку те проявляли безграничную жесткость по отношению к толпе разношерстных, вооруженных, как попало, граждан. 

 Царизм же, наоборот, подобному выходу эмоций подчас всецело потворствовал, давая народу этаким «довольно безобидным образом» выпускать весь поднакопившийся в нем пар.

 Когда уж это более чем внезапно обращалось не против «ненавистных власти нехристей иудеев», то в дело с самой молодецкой горячностью разом вступала казацкая нагайка. 

 И именно при ее явном и лютом содействии тогда довольно частенько разгоняли мирные демонстрации, где кроме плакатов ничего крамольного вовсе ведь нисколько так не было.

 

 Надо ли после этого говорить, как уж именно простой народ мог отнестись к той до чего бестолковой (в его глазах) попытке реставрировать донельзя обветшалый прежний порядок?

 

 Ну а теперь, уважаемый читатель, давно бы пора перейти к самым конкретным мазкам, вместе составляющим общую картину маслом всей той совершенно необъятной исторической трагедии. 

 Российская контрреволюция была безнадежно разобщена и донельзя обескровлена всяческими междоусобными склоками. 

 В ее рядах попросту не было никакой действительно вот всеобщей твердой позиции.

 Она была крайне во всем далека как от выбора общего пути, да даже и не имела согласия в выборе средств самой ее непримиримой борьбы. 

 Причем подчас все разногласия носили более чем на редкость ожесточенный и принципиальный характер.

 Как раз таки ввиду того, что некоторая часть белого движения вообще уж принципиально погрязло в отрицании нового мира как той неизбежно свершившейся данности буквально при любом дальнейшем развитии событий.

 Ну а кто новые яви на корню не отрицал, подчас видел их в совершенно разных красках и тонах, нежели чем кто-то другой, а потому и не было никакой настоящей общности духа, ярого ощущения всеобщего сподвижничества в рядах Белой армии.

 А это и стало буквально так камнем преткновения, лежащим поперек дороги всякого иного небольшевистского развития России.

 Убрать его из жизненной биографии вынужденных строителей лживого коммунизма было совершенно так нисколько вот никак невозможно.

 Ну а сменить затекшую ногу, и перейти к команде "вольно" да и избрать без тени сомнения более чем принципиально иной путь общественного развития… 

 Нет уж то грядущее большевистское «светлое» будущее во многом предопределись именно за счет инертности мышления тех, кто хотел все уладить одним мягким и до чего доброжелательно ласковым участием. 

 Причем полувынужденная воинственность этих же людей подчас выглядела не только ведь дряблой, но и крайне неразборчивой в средствах по достижению далеко не всегда действительно благородных их целей.

 Поскольку светлые мысли порою всецело оттеняло самолюбие и самолюбование.

 А потому российская интеллигенция того времени вовсе не стремились к войне за светлое прошлое своей многострадальной державы.

 

 Да и контрреволюционеры, явственно ощущая, что земля впрямь-таки уходит из-под ног, подчас становились чужими тому народу, который был вовсе невиновен в отречении Николая II от царственного его трона.

 Для них и без того весь восставший народ был одним сгустком протоплазмы.

 Часть из них его почти даже и не ненавидело, а просто вовсе так нисколько не видели они на противоположной стороне никаких людей, а только лишь серую бесформенную массу. 

 Они никак не могли сойтись с ней в единое целое, поскольку были они от нее бескрайне глубокомысленно и чванливо далеки. 

 И именно поэтому всю эту разношерстную публику и согнали в один обветшалый обоз, где она и воевала с проклятущими красными ордами, словно с чучелом антихриста. Сам же антихрист только лишь еще явно набирал всю свою чудовищную силу. 

 Кроме того, им было совершенно чуждо всякое братство по оружию.

 Буквально каждый белый полк отдалялся от других собственническими единоличными интересами. 

 

 Скрипучая телега самодержавия все дальше катилась в минувшее прошлое. Давали о себе знать тысячелетние раздоры. 

 Причем поскольку ни царя, ни империи уж более не существовало, рухнула и вся стародавняя субординация. 

 Был только общий враг, но не было единых и общих целей, а потому Белое движение никак не представляло из себя действительно прочный монолит. 

 Правда, несмотря на все склоки и диаметрально противоположные взгляды, контрреволюционеры действительно вели, пусть и неуклюжие, но бравые военные действия супротив вовсе-то нисколько не всесильного красного монстра.

 

 Однако большевики чувствовали себя намного увереннее, поскольку к ним разом примкнули несметные народные массы. Да вот еще время от времени белые части подчас даже и злонамеренно вступали в конфликт со всяким местным гражданским населением, а оно им и старые обиды нисколько тогда не прощало. Чем чаще это происходило, тем больше белое дело становилось заранее уже раз и навсегда полностью ведь сугубо проигранным. 

 

 «Их благородия» и так давно уж были чужды всему своему народу всем своим духом. Ну а большевики вполне точно знали, чем это именно всегда еще можно будет сердце народа завоевать и его душу подкупить.

 Но то было еще полбеды.

 Шапкозакидательские настроения одних и сколь безотрадные стяжательские инстинкты других явно привели к тому, что фронт ушел слишком далеко вперед, а в тылу белой армии начались никем не пресекаемые зверские бесчинства.

 

 Всевозможные банды безостановочно терроризировали население. 

 Словно крысы, почувствовавшие запах сыра, стали сами собой размножаться разномастные барышники и спекулянты. Вооружившись запальчивыми речами о всеобщем благе России, они прибирали к рукам все, что где-либо плохо лежало.

 

 Подобное положение дел неизменно вызывало самую негативную реакцию со стороны всякого российского обывателя. Ему зачастую было совершенно наплевать и на красных, и на белых.

 И уж тем паче не было ему никакого дела до всего сообщества дезертиров зеленых подчас до чего лихо «оседланных» весьма ведь, как всегда предприимчивыми кавказскими бандитами.

 Единственное, чего он тогда желал, – защиты от бесчестных и безжалостных мародеров.

 

 Многие люди попросту пытались как-нибудь переждать весь этот сущий бедлам и нечего вот собственно более.

 Конечно, хватало и людей действительно идейных, да только были они донельзя разобщены и подавлены смутой и прочими нескончаемыми бедами постигшими их славное отечество.

 

 Также весьма значительной преградой к единению всех сил в борьбе с большевизмом можно в принципе так смело назвать и донельзя въедливый националистический сепаратизм. Ему совершенно не желали потворствовать люди с твердыми, а не изощренно конформистскими убеждениями. 

 Это вот главари противоположного лагеря были всецело готовы направо и налево раздавать любые обещания лишь бы уж сколько-то ближе приблизиться к безоглядно искомой ими цели. Причем не только ведь беспардонно направо и налево раздавать пустые обещания, но и в случае крайней своей «революционной необходимости» их действительно затем неукоснительно весьма ответственно выполнять. 

 При самых тяжких обстоятельствах (как это было с нэпом) они были вообще готовы вывернуться буквально наизнанку, лишь бы только остаться у горнила политической власти.

 

 Белые генералы, наоборот, выполняли свой долг чересчур честно и прямолинейно, что явно еще дозволяло всяческим князькам, правившим на местах от их имени, делать все, чего только желали их еще разве что более черные от всеобщей копоти души.

 Эти беспардонные людишки, словно попугаи, самозабвенно тараторили всякие нужные и правильные слова, а еще и корчили крайне вот раздосадованные всяческим недоверием рожи, когда кто-то явно позволял себе выражать даже малейшую долю сомнения в их истинно кристальной честности.

 

 Пресловутые западные союзники были ничуть их нисколько не лучше. Самовлюбленный националистический сепаратизм многих южных народов, по большей части, весьма успешно подогревался заигрываниями иностранных союзников, которые преследовали в гражданской войне именно свои личные цели. Они прекрасно осознавали, что отделившаяся от России Украина или Грузия окажется им всем более чем неизбежно обязанной, а, следовательно, будет от них всецело зависима.

 

 Их совершенно не интересовала горестная судьба России.

 Они делали собственную политику, вовсе вот не беспочвенно надеясь за счет ее распада значительно увеличить зону своего геополитического влияния.

 

 А между тем для судьбы всего белого дела все эти националистические дрязги были, словно вонзенный по самую рукоятку в спине острый нож.

 Многие из искренне всем сердцем преданных контрреволюции людей выступали с позиции единой и неделимой российской державы.

 Ну а потому для них вывешенный в общественном месте украинский национальный флаг был чем-то вроде эмблемы распада Родины на некие отвратительно кровавые ее ошметки.

 

 Надо бы понимать, что на гражданской войне идти в этакой донельзя обстановке против своих было еще куда вот поболее немыслимо трудно.

 Это явственно подрывало все силы и взводило курок для духовного самоубийства.

 Кроме того, планы белых, касающиеся оздоровления общества, как правило, носили чисто декларативный и голословный характер.

 Причем они еще и безнадежно во всем опоздали. причем и не на один только навеки отныне упущенный десяток лет.

 

 Любая власть в России неизменно лгала своему народу, пытаясь выжать из него самый максимум добра, не давая при этом ему ничего взамен, кроме разве что чувства защищенности от всех какие тол ко есть превратностей судьбы, вполне могущих еще привести народ к явной потере всей своей государственности.

 

 Принадлежностью к сильной империи в России всегда доподлинно заменяли настоящую свободу, и она неизменно являла собой третий Рим во всех его ипостасях.

 Однако отсутствие сильной руки держащей за запястье время, мерно и степенно отсчитывающей его пульс незамедлительно привело к анархии и самому вот неприглядному превращению бывшей иерархической государственности в никем неохраняемый обоз.

 Вся та обветшалая прошлая жизнь вмиг ведь истлела в пламени печей с самым так неприглядно символическим названием «буржуйка».

 Причем все житейское существование сделало столь крутой вираж только лишь потому, что смерть проклятого прошлого не могла не создать новое пролетарское будущее, при котором все те, кто оказывался на целую голову выше всей той обыденной серости, должны были теперича разом смиренно пригнуться.

 Однако все то неприятно пахнущее «крепостническое» прошлое и впрямь ведь первоначально сталкивали в бездну именно вот прекраснодушные либералы с их истинно сказочным набором абстрактных и добрых клише.

 Они приноравливают к ним все окружающее и все ненужное безжалостно наскоро отрезают.

 А именно это и послужило сигналом к мятежу впоследствии приведшего именно так к превращению Золушки российской демократии в то, во что она превратилась в сказке Шарля Перро после того, как часы сколь внезапно пробили полночь.

 И все тут дело было не только в том, что исчезла вся прелесть бала свободы, поскольку все неизменное и непристойное полилось уж наружу неистовым, и бешеным кровавым потоком.

 

 Да и вообще именно уж помойной канавой оказалась на деле свобода для всего того раскрепощенного пролетариата, что был вдруг и впрямь так очищен от всего былого векового рабства!

 Ранее, значит, его до чего долгими столетиями бессердечно попирали и угнетали. Однако и во времена анархии он совершенно по-прежнему оставался именно так во всем глухонемым.

 

 Революция действительно благосклонно даровала вожделенную, хотя и безнадежно временную, мнимую свободу.

 Однако она непременно так являла собой именно адской мощности ядерный взрыв, плод накопления критической массы бессмысленно разрушающей собой все и вся.

 Большевистская революция не оставила и камня на камне от прошлого ради последующего величественного на одних только словах создания грядущего социалистического общества.

 Причем полезность или вредность всех его свойств для нового новообразования их нисколько так при этом абсолютно вот не волновала.

 

 И весь его последующий осатанелый фанатизм стал именно продуктом перегонки и переработки того уж прежнего проклятого прошлого в котле революционного настоящего.

 Причем все части того вконец разложившегося общественного организма активно участвовали в формировании нового люцеферова бытия.

 Его жертвы в виду своей слабости всецело способствовали убежденности своих палачей в их совершенно так безраздельном всесилии.

 

 Боязнь испачкаться в чем-либо грязном и нарочито отвратительном зачастую во всем ведь мешала интеллигентным людям того времени приступить к самым так решительным действиям, проявляя при этом весь свой великий ум, да и нисколько ни взирая на лица.

 Будучи в каком-то самом непременном смысле истинной частью прежних разрушительных сил, попросту безнадежно или лишь вообще только частично разочаровавшись в концепции построения чего-либо нового, белое движение со всей своей неоднородностью и внутренними склоками только лишь еще и докалывало штыком вековую славную империю.

 Ну а нынче ей было суждено оказаться развенчанной в прах, ну а ее заменой стала красным знаменем впрямь вот удушающе укутанная только лишь шестая часть отныне к5ак никогда многострадальной суши.

 И причиной тому стало вот и и озлобление всех тех, кто, пожалуй, именно поневоле тогда участвовал во всей той братоубийственной войне.

 

 Ослаблению позиций белых послужил также их террор.

 На этом фоне ярко выделялся батька Махно, который не вырезал рядовых красноармейцев, а только лишь их разоружал и отпускал на все четыре стороны.

 

 Антон Деникин, как и Нестор Махно, тоже был подлинным представителем простого народа, с тем вот только отличием, что ему как никак удалось выйти в люди еще при царском режиме.

 Махно же вознесся над серой толпой, в стране объятой диким пламенем бессмысленной бойни. В революционные годы ею была охвачена вся империя. Везде тогда сладковато попахивало зверски убитой имперской государственностью. Сменившая ее пролетарская помпезность всегда вот служила фиговым листком, прикрывающим всеобщую нищету. Разница между первым и вторым была попросту невероятно огромна.

 

 Люди, подобные Нестору Махно, искренне желали лучшей жизни, да только вот они воспринимали всю имеющееся реальность именно на одном яростно негативном уровне. 

 Деникин же видел ее многоплановой, поскольку тому немало способствовали его широкая образованность и большой житейский опыт. 

 Однако старое воспитание придавало ему немало первостатейных холуйских качеств. Да, правда, с управлением простонародной армией он бы непременно так справлялся, но в его подчинении оказалось много осанистых вельмож. Хоть и оплеванных ныне восставшим народом, однако, никак они еще от этого не растеряли весь свой прежний лоск и барскую надменность.

 

 Деникин робел перед ними, а именно поэтому и устроили они в тылу белой армии гигантскую бюрократическую машину, дабы после славной победы над гидрой большевизма, быть во всеоружии, дабы никак не оказаться сколь запросто так не у дел.

 

 Простой народ ничего не мог понять в нарастающей неразберихе.

 Слишком он был темен и безграмотен, и шел за теми, кто его умело тогда властно сагитировал.

 

 В царской России рабочих и крестьян к образованию старались нисколько не допускать, поскольку, овладев науками, те могли стать чересчур вольнодумными и действительно так разбирающимися в своих гражданских правах. Следовательно, это неизбежно заставило бы до чего многих мелких и больших представителей власти внести самые коренные изменения в их полноправное владение всем и вся. А еще это могло возвести ужаснейшие препоны к их безудержному законотворчеству.

 Кстати, «доблестное поведение» власть имущих в связи с революцией ни на йоту никак нисколько так не изменилось.

 

 А между тем именно в условиях, когда все стало разом рушиться, надо было начинать с народом конструктивный диалог. Но вместо этого им вздумалось до чего поспешно себе возвратить все то, что у них изъяли и растащили по всяким крестьянским закуткам. 

 Хотя этим уж можно было заняться и несколько позднее, после действительно так настоящего установления прочного мира и порядка. 

 Ну, а заниматься отъемом своего домашнего скарба у мародеров, когда весь дом объят диким пламенем революции, могли вот разве что люди донельзя так во всем исключительно недалекие.

 

 Бывшим либеральным господам все тогда явно показалось попросту временным, и именно поэтому после отречения царя как раз таки временным и было прозвано их «однолетнее» правительство. Временность, само собой, подразумевала его замену на что-либо постоянное и истинно прочное.

 

 Однако чтобы это осуществить, требовались воля и характер, а министры временного правительства были мягкотелыми и корыстными. Их руководитель Керенский совсем так недолго изображал из себя всесильного властителя. Размежевав всех своих врагов, он погубил остатки власти в российском государстве, буквально пропитанном ядом вековой коррупции. Укрепить его вновь могли разве что куда более суровые правители.

 

 Однако построенное ими «светлое будущее» вовсе не было уж заранее полностью вот всем нам действительно так заранее предначертанным. 

 Да только чтобы гражданская война дала белому движению более плодотворные результаты, она должна была стать не только твердой, но и вполне разумной.

 

 Противостояние красным нередко несло в себе лютую ненависть к нечисти, возомнившей о себе, Бог знает, что. 

 В то время многие люди, попавшие в систему сухого и бесслезного советского механизма, были попросту так наивными детьми своего нелепого и непутевого времени. Их души быстро черствели. Безропотно выполняя приказы благодушного к одним только аляповатым идеалам революционного начальства, они теряли человеческий облик. Поскольку сама та эпоха было полностью всецело равнодушна к попавшим в ее мясорубку всегда этак самым обыкновенным людям.

 

 Революционное правительство тогда состояло из неучей, абсолютно вот апатичных ко всему, кроме щепетильного служения безликой и бесполой идее. Оная всегда черпала силы из масс простого народа. Кое-кто из большевиков попросту вот обратился ее живым и восторженным символом.

 

 Всем до единого полагалось идти в ногу к цели, отмеченной рукой Ильича, хотя всякий раз она явно так убегала за самую линию горизонта. 

 Бездушный, лишенный всяческих нравственных основ, паук большевизма высасывал из слабых в моральном отношении людей всю человечность.

 Белое движение тоже вот оказалось как в паутине беснующегося и беспутного времени. Причиной тому было все более и более разгорающееся пламя анархии.

 

 Состояние глубокой психопатии, ведущее как к бессмысленной жестокости, так и к совершенно апатичному к ней отношению, охватило тогда всю великую державу.

 

 В этаком положении удерживать власть было легче всего именно тем, кто в обстановке сущего уныния и хаоса и почувствовал себя, словно рыба в воде. Этим нелюдям было жизненно необходимо держать свой народ в коконе, сплетенном из мрачных и недобрых реалий. Именно потому они стали хозяевами крепостных рабов в залитом кровью государстве.

 

  

 

 

 СПИСОК ИСПОЛЬЗОВАННЫХ АВТОРОМ ПЕРВОИСТОЧНИКОВ

 

 

 «Записки» генерала Врангеля.

 

 Произведения Марка Алданова «Бегство», «Самоубийство», «Истоки», а также его многочисленные публицистические работы.

 

 В.П. Федюк «Керенский».

 

 Николай Стариков «Февраль 1917: революция или спецоперация?».

 

 Генерал Деникин «Очерки русской смуты».

 

 Н.Н. Головин «Российская контрреволюция в 1917-1918 гг.».

 

 Генерал Краснов «От двуглавого орла к красному знамени», «Единая – неделимая».

 

 Лев Толстой «Анна Каренина».

 

 Михаил Пришвин «Дневники», другие книги и статьи.

 

 

 

 

 




Поэзия

      Версия для печати
      Читать/написать комментарий                    Кол-во показов страницы 27 раз(а)





Рекомендовать для прочтения


Проверить орфографию сайта.
Проверить на плагиат .
^ Наверх






Авторы Обсуждения Альбомы Ссылки О проекте
Программирование
Hosted by Хостинг-Центр